Драконий университет

      Дома был скандал. Небольшой, локальный, но скандал. Дань Фэн не мог не рассказать родителям Яньцина о том, что их сын чуть не натворил. Меня ненадолго позвали, чтобы я вновь рассказал о произошедшем, но как только просьба была выполнена, я поспешил удалиться. С детства не люблю ругань, даже если ее причина не я. Из-за планов брата на Яньцина, в столовой дома отца были только родители Яньцина, дядя Цзин Юань, Хуайнянь (близкий друг нашей семьи, дедушка Юньли, который тоже работает в нашем университете), отец, мачеха, которая присутствовала больше из женского любопытства, ну и, разумеется, брат. Пока я сидел на втором этаже, я мог лишь слышать интонацию собрания, больше со стороны родителей Яньцина. Ругались оба, тетя полуистерически, волнами, как будто на нее накатывала новые мысль и эмоция каждые несколько минут: она то ругала сына, взывая к его совести, любви к семье, то начинала бояться за него из-за того видео у бабки Фу Сюань, то ей становилось жалко сына, которого распекал его отец. Его отец лютовал. Как деловой человек и часть системы моего отца спустить с тормозов такую оплошность он не мог. К тому же мой троюродный братец уже не раз влипал в щекотливые ситуации из-за своего бахвальства и алкоголя. Последняя капля упала в чашу терпения.       Через минут пятнадцать, когда страсти поутихли, ко мне поднялся Дань Фэн с просьбой рассказать всем события от моего лица. Я спустился. Невольно обстоятельства, настроение собравшихся, их состав напомнили мне тот самый день, когда я впервые переступил порог этого дома. На какое-то мгновение я даже растерялся и потупился, как тогда.       Пока я рассказывал, я смотрел на лица собравшихся. Хуайнянь, сидевший в кресле из-за своей болезни (он даже пары проводил всегда сидя), как всегда был спокоен, размышляя о чем-то. Наверное, только в его лице читалась какая-то полужалость к Яньцину, который весь пунцовый и раздраженный стоял неподалеку от меня. Цзин Юань сидел спокойно, молчал, как будто не он был главной жертвой ситуации. Не знаю, злился ли он на племянника, но если и да, держал это в себе. Хотя не в его характере было держать на кого-то обиду. Мой отец держал равнодушно-недовольную маску на лице, которая почти никогда не сменялась чем-то иным. Может, в бизнесе это было и хорошим навыком в критических ситуациях, но домашним было тяжко жить с таким покер-фейсом. Я бы даже сказал тяготяще. Дядя, отец Яньцина, слушал меня и то и дело начинал волноваться, он несколько раз вскакивал, с испугом заглядывал в лицо моему отцу. Да, он помнил, от кого зависит большая часть его прибыли, боялся попасть в немилость, да и поступок его сына вызывал негодование. Хотя стоило бы задуматься, может, поведение сына — это следствие его действий. Дань Фэн был полной противоположностью отца, с его лица не сходила полуулыбка, он был спокоен, казалось, что он вовсе не видит проблемы, причины для брани.       Интереснее всего было наблюдать за мачехой и тетей. Мачеха была спокойной, даже величественной почти все время, пока я не дошел до момента, где на фото я увидел, за чем мы застали господина Лочу и студентку. Обе женщины напряглись, взгляд скользнул на отца, на меня, в нем появилось что-то новое, мстительное, тихая ненависть. Солидарность. Я почти кожей ощутил, как изменилось их отношение к Яньцину, не преувеличу, если теперь он стал для ним героем-обличителем. Видимо, эта ситуация с Лочей скрывалась от многих членов семьи, но все знали о том, что тот женат. Хорошая маленькая жена, которая сейчас еще и была беременна первенцем. Она появлялась у нас редко, реже своего мужа, но была одной из тех, у кого не бывает врагов. Даже горделивая мачеха любила ее и в некотором роде заботилась, как-то она даже отбила нападки бабки Фу Сюань, когда та прицепилась к посредственному вкусу в одежде жены Лочи. И сейчас и мать Яньцина, и мачеха не могли не отреагировать на новый факт из биографии знакомого. Здесь была и женская солидарность, и сочувствие, и собственный горький опыт с изменой супруга.       Я рассказал все и хотел уйти, но Дань Фэн ухватил меня за плечо и тихо попросил прийти в его кабинет. Мне не хотелось этого, я понимал, что они тоже вплетают меня в свой план.       И все же я послушался. Еще на пути к кабинету, я услышал, как внизу началась полемика, но уже не вокруг Яньцина, даже не вокруг Фу Сюань, а вокруг Лочи. Женщины становились все громче.       Я протиснулся в комнату, которую Дань Фэн гордо называл кабинетом. На деле же это была просто комната, где он изредка выпивал или не спал ночами, когда в университете возникали какие-то проблемы, требовавшие большой работы. Именно поэтому здесь не было никакой кровати или дивана, только кресла для нескольких близких друзей, дубовый шкафчик с разнообразным алкоголем, рабочий стол, глубокий ящик, куда складывались стопки документов и небольшой книжный шкаф. Когда-то книги из него часто читались, но теперь служили больше декором.       Я задумчиво опустился в одно из кресел. Когда-то я спал в них, когда был младше, или листал книги на полу. Никогда не понимал брата, что бы он ни говорил, как бы ни доказывал своими поступками свою любовь, я всегда искал второе дно. И до сих пор ищу. Мне с первого дня здесь казалось, что мы должны враждовать, хотя бы он должен был испытывать ненависть ко мне, но он словно издевался, одаривая нежностью. Невольно я все ждал, когда рука, занесенная надо мной для того, чтобы встрепать мне волосы, опустится подзатыльником. Но такого не было. Сейчас, оглядываясь назад, смотря в воспоминания, я не могу не думать с теплотой о своем детстве рядом с ним. И это только нагнетает во мне диссонанс и страх. Имею ли я право на все это как вор?       Через некоторое время в комнату вошли Цзин Юань, брат, отец и Яньцин.       — Нашей ошибкой было позвать женщин, — отец сел в кресло напротив, я занервничал. Захотелось пересесть или отвести взгляд.       — Ищите женщину, — брат улыбнулся и полез в шкаф, звеня бутылками. — Их можно понять. Точно так же, как большая часть нашей компании покрывает Лочу из солидарности и дружбы, они не могут смолчать, жалея его супругу. Особенно мама.       Я вздрогнул и с испугом посмотрел на брата. Он так явно и повседневно говорит о грехе отца прямо в его присутствии. Но еще больше меня поразило равнодушие отца. Ни обиды, ни стыда. Они вообще общались с Дань Фэном не как отец и сын, больше как друзья или партнеры по бизнесу.       — Яньцин, — дядя улыбнулся ему, но племянник выглядел подавленно. Что-то мне подсказывает, что он еще долго будет жить, как монах. И пропесочили знатно, и дядю чуть не подвел. — Чтобы ситуация не стала хуже, ты теперь не делаешь ничего без нашего ведома, если наша уважаемая родственница Фу Сюань с тобой свяжется, ты записываешь разговор с ней. И не забывай, что ты должен у нее выведать как можно больше. Подложные фотографии получишь через пару дней. Она с ними ничего не сможет сделать, мы нарочно сделаем их с таких ракурсов и в таком месте, чтобы она не смогла приплести наш университет. Понял?       Братец кивнул, не поднимая глаз.       — Дань Хэн, — я вздрогнул от голоса дяди, — извини, но ты должен сослужить службу, раз уж все равно оказался втянут в эту ситуацию. Ты будешь следить за своим троюродным братом. Это ему будет в некотором роде наказанием и нашей подстраховкой. Мое доверие он потерял.       Хотя сказано это было мягко и доброжелательно, но хуже слов для Яньцина не могло прозвучать от дяди. Я видел, как он окоченел и посмотрел на меня с ненавистью. Туповат мой братец. Провинился он, спас его я, назначили мне эту участь старшие, а виноват по его мнению я.       Я перевел тяжелый взгляд на Цзин Юаня, но защита мне пришла со стороны Дань Фэна:       — А если Яньцин начнет брыкаться или портить тебе жизнь, то можешь смело ему напоминать, что теперь в моей власти и ограничить ему карманные деньги, и отчислить его из университета. Как думаешь, как долго в нашей семье проживет человек, который не способен принести пользы хотя бы в перспективе?       Я смотрел на свою родню и не узнавал их. Подобных действий, слов я мог ожидать со стороны отца, но не со стороны миролюбивых брата и дяди. Отец молчал, как божок, пока его волю вершили другие. Да уж, если бы Дань Фэн действительно ненавидел меня, я бы прочувствовал это на своей шкуре.       — Яньцин может идти, — слово отца стало как будто подписью приговора.       Братец почти вылетел из комнаты, он был пунцовый и, что с ним бывало редко, по-детски обиженным, настолько, что, мне казалось, он еле сдерживает слезы. Я поднялся следом, мне казалось, что разговор был окончен, но меня остановил голос отца:       — Ты куда-то торопишься? — это было не недовольство, а, скорее, предложение остаться, если у меня нет дел.       Я быстро взглянул на брата, который достал четыре тумблера, и опустился назад. Ничего важного в тот вечер не обсуждалось. Просто разговор между тремя мужчинами на интересующие их темы. О делах, о женщинах, бизнесе, слухах. Я все поглядывал то на дядю, то на Дань Фэна. Цзин Юань, ловя мои взгляды еле заметно улыбался, Дань Фэн был равнодушен. Временами ко мне кто-то из них обращался, чаще сам отец, что удивляло меня, но я отвечал лаконично, чтобы к моим словам не смогли прицепиться. К тому же большая часть разговоров мне не нравилась, она была грязна и исходила именно от отца, поэтому я старался молчать.       Прокручивая в голове события того вечера ночью у себя в комнате, я предположил, что этот разговор, это дозволение присутствовать в их кружке — это в некотором роде признание отца. Мне кажется, что он в каждом поколении наблюдает за членами семьи и отбирает тех, кто может быть полезен. Ровесников нам с Яньцином было немного, а самый близкие к нему мы вдвоем. Троюродный братец крупно ошибся, из-за чего, видимо, отец определился и начал вкладываться в меня. Это не совсем вязалось с моими планами, ведь я хотел после окончания университета предельно отстраниться от родни и жить независимо от них.       На следующий день в университете я задумался о том, как мне следить за братцем. Была шальная мысль заплатить Келусу, который всегда нуждался в деньгах, чтобы тот следил за моим родственником, но это не понравилось бы тем, кто этой операцией руководил. Поэтому я, следуя расписанию Яньцина, во время перемен таскался за ним. Рядом со мной все время крутилась Март, так что это выглядело не столько как слежка, сколько просто болтание по коридорам от нечего делать. Яньцина, конечно, от этого корежило, он дергался, резко говорил с одногруппниками и все время зыркал на меня. Но меня это не особенно волновало, не моя инициатива была шпионить за ним.       Третья пара у нас неожиданно снялась — преподаватель запутался в расписании и просто не явился, поэтому все разбрелись кто куда. Март потащила Келуса в ближайшую кофейню перекусить, я же категорично отказался и отправился в коворкинг, невольно подумав о том, что там может ошиваться Блэйд.       Так и оказалось. На втором этаже, где в прошлый раз дрых он сам, на диване лежала уже знакомая мне девушка, которая в прошлую нашу встречу пыталась уговорить его встретиться с научруком. Я зашел как раз в тот момент, когда Блэйд, разув ее, уложил на диван и укрыл своим пальто.       — А, это ты, — в эту встречу он встретил меня спокойнее.       — Ректор тебя не запугал? — наверное, неправильно было начинать наше общение, которое только начало налаживаться, с напоминания о моей родне, но это меня беспокоило.       — Нет, он был вежлив, но убедителен. Не волнуйся, пока с Пелой все в порядке, я шевелиться не буду.       Мы помолчали. Мне стало неловко, я даже полез в сумку за книгой.       — Никогда бы не подумал, что твоя семья с тобой так, — он смотрел на девушку, Броню, кажется.       — На самом деле не все так плохо. А я бы никогда не подумал, что ты так печешься о своих подругах, — я надеялся, что он не увидит двойного смысла в моих словах.       — Не ко всем. Просто Пелу и Броню мне жалко, да и Гепарда тоже. Пела связалась с этой сволочью аморальной. Ну а Броня и Гепард — история давняя, ее бы пора отпустить, но они не могут. Если не вдаваться в подробности, то в школе их директор знатно поколебала, уверенности в себе они не имеют, пытаются любовь и уважение заслужить, себя надорвав. Они не могут ни дня без учебы провести, им стыдно становится, места себе не могут найти. Вот и учатся и работают без выходных. Ни хобби, ни прокрастинации. Они боятся даже позволить себе это. Видишь, вон, спит сейчас — это она почти двое суток не спала, потому что научный руководитель попросила их в течение недели сделать статью. Там работы всего ничего, но она себя уморила. Мне не жалко кого попало, только тех, над кем более сильные издевались.       На языке у меня крутился вопрос — не изменил ли он мое отношение, потому что считает, что в моей семье меня тоже гнетут? Но я смолчал.       — Кто ты хоть по диплому? — избитый вопрос в универе. Ничего он не меняет, но тем не менее все обязательно спрашивают это.       — Филолог. Не философ! — видимо, его уже успели достать реакцией в стиле: «а, Декарта, наверное, читаешь. А Бентама знаешь?»       — Да, я знаю. Какая твоя любимая книга?       — «Идиот» Достоевского.       Интересный выбор. Сам я его не читал, только слышал какие-то замечания. Но у филологов иногда их любимые книги говорят о человеке больше, чем кажется. Не у всех, конечно, здесь много случайных людей, но у тех, кто действительно заинтересован в этом, — пожалуй.       — Почему ты бегаешь от профессора Цзинлю? Она не из тех, кто прощает обиды. Даже ректор с ней старается быть осторожнее.       — Я ее ненавижу. Я пришел в университет с желанием пойти в филологии далеко. Но она своим неуважением к моему времени, труду отбила все желание. После защиты диплома я чувствовал себя абсолютно разбитым. Мало того, что она могла, разъезжая по всяким фестивалям, неделями не проверять мои работы, так сколько раз было, когда я уже ехал в поезде на конференцию, а у меня на руках не было даже готового доклада, одобренного ею. Зато она где-нибудь веселилась с подругой. Тему диплома мне пришлось прямо вытрясывать с нее, хотя все мои одногруппники сразу же получили и тему и структуру работы.       — Оу…       Я не знал, как на это реагировать и кто был прав в этой ситуации. У меня самого еще не было научного руководителя, да и как пишется диплом я знал лишь приблизительно. Но со слов Блэйда это действительно выглядело некрасиво.       Я хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь на первом этаже открылась.       — Блэйд, засранец, я знаю, что ты там!       Легка на помине профессор Цзинлю.       «Черт!» — одними губами произнес Блэйд, рванулся к пальто, но, взглянув на Броню, передумал и бросился к двери со второго этажа, но дернув ее он с ужасом обернулся на меня — заперто. Такое иногда бывает, когда планируется закрытое мероприятие.       Видя его отчаяние, я бы уже не удивился, если бы он полез под стол, но Блэйд превзошел все ожидания. Когда каблуки высоких сапог Цзинлю застучали по лестнице на второй этаж, он рванулся ко мне прижал меня к столу и панорамному стеклу и стиснул мои волосы в руке, видимо, чтобы я точно не смог вырваться. Прежде, чем я успел осмыслить происходящее, он склонился ко мне и поцеловал. Я попытался рвануться и оттолкнуть его, но он только еще больше приложил силы, чтобы удержать меня и посмотрел мне в глаза. Умоляюще настойчивое выражение в них явно не могло меня убедить. Я с ужасом думал, как сейчас Цзинлю поднимется, оторвет его и узнает меня. А потом это дойдет до брата, семьи или выльется в скандал.       Я с колотящимся сердцем вслушивался в цокот, но неожиданно он прекратился, а после стал удаляться вниз. Я снова стал вырываться, Блэйд наконец отошел от меня. Я, чувствуя, как краснею то ли от стыда, то ли от страха, сполз на пол и с ужасом смотрел на него.       — Прости… Я… Просто растерялся.       Я не мог собраться. Произошедшее, действия Блэйда, его непритворные действия, поцелуй, а узнала ли меня Цзинлю? Я схватился за голову, представляя худшие из последствий этой попытки спастись Блэйда.       — Прости, — он сел передо мной и положил мне руку на плечо, но я, взглянув полубезумно, отполз от него. Он замер. — Ты до этого ни с кем не целовался?       Мне кажется, ему стало еще более неловко. Наверное, мне стоило бы вспылить и убежать, но я не мог. Просто ошарашено смотрел на него и пытался все сильнее забиться под стол.       — Прости, — он закрыл лицо ладонями. Он сидел еще некоторое время, надеясь, что я скажу ему хоть что-то, но я все никак не мог собраться. Никогда бы не подумал, что мой первый поцелуй будет с мужчиной, я вообще не планировал целоваться когда-нибудь с мужчиной.       Наконец, он встал и ушел, оставив сумку и пальто. Я перевел дух, огляделся и, чувствуя, что щеки по прежнему горят, схватил вещи и бросился прочь из коворкинга. Со стороны лестницы я услышал голос Цзинлю. Видимо, он все же случайно на нее напоролся.