Драконий университет

      Я спал, несколько раз упрямо не раскрывал глаз при пробуждении, лишь бы вновь уснуть и не возвращаться в реальность. Я слышал, что все это время рядом кто-то был. Поэтому и не хотел показывать, что проснулся. Несколько раз сквозь тревожный сон я слышал, как в коридоре совсем рядом поднимался шум: крики, сопротивление, мольбы, а после них вновь наступала тишина. Я боялся вздрогнуть от очередного такого хлопка воплей, поэтому сжался и только и ждал какой-то неожиданности.       Мне было жарко. До сих пор, хотя прошло уже, возможно, несколько часов. Несколько раз на мой разгоряченный лоб опускалась прохладная ладонь, и я понимал, что почел бы за высшее счастье опуститься на дно реки осенью или в ванную, полную до краев льдом. Просто чтобы в один момент меня до костей пробрал холод. Горит ли мое тело от какого-то вещества или это позор сплелся с ужасом и не может выпустить мою душу?       Болело все внизу живота, ноги и руки временами странно начинало покалывать, как будто кровь в них поступала как попало. Хотя прошло уже какое-то время я до странного отчетливо ощущал каждую отметину, которую оставил Аргенти, на шее, плечах и туловище.       Глаза пришлось открыть, когда пришел врач. Он откинул одеяло и положил мне на бедро руку, чтобы перевернуть меня для осмотра, но я испугался, дернулся и попытался сесть, хотя у меня ничего и не вышло — я упал обратно то ли из-за слабости, то ли от испуга. Округлившимися от страха глазами я окинул палату. Брат был совсем рядом, было видно, что всего мгновение назад, он стоял лицом к окну, врач, оторопев от моих действий, замер, выставив перед собой руки, будто сдаваясь, на стуле была сумка дяди.       — Дань Хэн! — брат наклонился ко мне и прижался, пытаясь обнять. — Как ты? Что-то болит? Скажи что-нибудь? Все двигается?       В голове у меня пронеслась и жалоба на жар, который все никак не отступает, и уверение, что я могу двигаться, и вопрос о том, как давно я уже здесь. Но ничего из этого не вырвалось наружу. Я просто вновь заплакал. Медленно моя рука поднялась, опустилась ему на спину и жадно, смяла его рубашку в кулаке, просто, чтобы не выпускать.       Никогда со мной такого не было. Все детство я плакал только молча, лишь, задыхаясь от невозможности издать звука, шумно вбирал в себя воздух. Сначала, когда я был ребенком, отцу не нравилось, когда я был шумен, особенно в слезах. Поэтому мама всегда уговаривала меня не плакать, говоря, что папа устает, папе тяжело, я должен быть потише. Потом в доме отца среди родни, которая мне была не рада, я понял, что мои слезы никому не нужны, они только больше раздражат. Плакать нельзя, плакать можно только тихо и там, где никто не видит. Даже брату я почти не показывал своих слез. Наверное, я был довольно умным ребенком, раз понял все сразу и сразу смог приспособиться.       Лишь дважды я рыдал в голос за все время, пока помню себя. В первый раз Юньли вместе с Яньцином столкнули меня с лестницы второго этажа. Я упал, прокатился до первого этажа, набил несколько шишек, прокусил себе язык и испугался. Слезы сдержать не вышло, было слишком больно. Наверное, из-за моего громкого воя все, даже те, кто меня не особо любил, испугались тогда больше, чем следовало. На моего братца и Юньли все так разозлились от нервов, что я помню, когда Дань Фэн нес меня на руках в машину, чтобы ехать в больницу, как Яньцин в слезах стоял на коленях перед моим отцом и, сложив руки в жесте мольбы, просил прощения. Я не понимал, почему он извиняется перед моим отцом, а не передо мной.       И вот сейчас я плакал во второй раз. Плакал, слыша, как мой взрослый голос страшно искажается, как он уродливо звучит, чувствовал, по участившемуся сердцебиению брата и по его замершему телу, что ему жутко слышать это, что для него мой плач в голос значит крайнюю степень моей боли, но не мог прекратить. Что-то, державшее меня все эти годы в сильном и спокойном состоянии, сломалось, какая-то деталь во мне отошла от механизма, из-за чего все пришло в разлад. Я буквально ощущал ее, как она болтается у меня в душе, стучится о другие детали, о стенки, звенит, но на место встать не может.       — Дань Хэн, успокойся, — голос брата звучал сдавленно, он прижался к моему виску щекой. — Врачу надо осмотреть тебя. Сейчас придет дядя. Теперь все хорошо.       Он попытался выпрямиться, но я, отвернув уродливо исказившееся лицо, не выпускал его рубашку, из-за чего он застрял в полусогнутом состоянии.       — Я могу зайти позже?.. — это было то ли предложение, то ли вопрос от доктора.       — Нет, не стоит, не хочу доставлять вам лишних проблем. Я просто не буду отходить от него.       Брат сел передо мной на корточки, врач перевернул меня на бок и задрал сорочку. Наверное, Дань Фэн заметил в моих глазах почти истерический испуг, потому что он протянул руку и крепко положил ее на мое предплечье то ли ради поддержки, то ли из опасения моего сопротивления.       — Дань Хэн, все позади. Ты должен держать себя в руках. Иначе может начаться воспаление, — в его голосе был почти начальственный холод. Мыслями я понимал, что он прав, что нет причин для тревог и опасений, здесь я могу доверять. Но животный страх меня вводил в оцепенение.       Я зажмурился, молча терпя все манипуляции, пытаясь отрешиться от всего этого, хотя не мог не вспоминать Аргенти и всего того, что он со мной сотворил. Из глаз не прекращали литься слезы.       — Все в порядке, хотя походы в туалет для него какое-то время будут довольно мучительны. Понаблюдаем еще несколько дней за ним, но думаю, что с телом все скоро должно прийти в норму.       — Он молчит. А с движениями все будет в порядке? — Дань Фэн с тревогой рассматривал меня.       — Движения должны прийти в норму. Если бы он принял меньшую дозу, то уже, как та девушка, был бы в порядке. Она как раз выписывается через несколько часов. А его молчание, — мне кажется, врач коснулся головы, — это уже не моя сфера.       Дань Фэн после его слов был обеспокоен еще больше. Я был способен и на речь, и на движения. Я не хотел тревог брата, я не хочу, чтобы на меня налепили какое-то ложное заболевание. Я в порядке. Хоть и не в порядке.       Тут же я выпустил руку брата, уперся дрожащими от слабости руками в кровать, приподнялся и, помогая себе ногами, от движений которыми мне было больно, сел. Я видел, как волнение и непонимание на лице брата и врача, сменилось облегчением. Я прислонился к изголовью, потому что полагаться на свои мышцы, которые то подчинялись мне, то противились, было еще тяжело. Повернув мокрое от слез лицо к брату я выдохнул единственное нейтральное и честное, что я мог сейчас сказать:       — Мне жарко…       Дань Фэн тут же повернулся к врачу с требованием решить проблему. Наверное, о моем жаре и так все знали, но теперь это сказал я. Теперь это стало критически важно.       — Да, у вас нарушилась терморегуляция. Нейролептик был сильным, а вы употребили его еще и в большом объеме. Мы решаем эту проблему. Я попрошу принести еще жаропонижающее, медсестра принесет холодный компресс и сделает холодное обтирание.       Дань Фэн кивнул, врач удалился. Мы молчали, было видно, что у брата много вопросов крутится на языке, но он будто боится.       Через несколько минут пришла медсестра, мне споили лекарство, сделали компрессы, стало легче, пусть и не надолго. Думать я смог трезвее.       Как раз к тому времени, когда мы вновь остались с братом вдвоем, в палату, легко постучав, вошел дядя. Он был без пальто, видимо, его одежду я все же испортил кровью.       — Дань Фэн, я все понимаю, но твое вмешательство уже критически необходимо. Фейсяо, которую одолевают журналисты, твой отец и другая родня обрывают мне телефон. К тому же, если ты не поторопишься и не сделаешь официальное заявление о том, что произошло в университете, компрометирующих новостей станет еще больше, а если еще и Фу Сюань подключится, мы потеряем позиции. Акции уже упали. Разберись со всем, на это потребуется полдня хотя бы на первое время. Я побуду здесь пока что. Его состояние уже лучше, как я вижу.       Было видно, что брату не нравится все это, что ему хочется ответить что-то грубое, отказаться от своего долга, но он смолчал и кивнул. При мне он достал телефон, набрал Фейсяо и попросил ее прислать основную информацию, известную прессе, а заодно подогнать машину и собрать команду из журналистов и модераторов для заявления от университета.       — Я вернусь к 9-10 часам вечера, хорошо? — он положил мне руку на голову, у меня вновь навернулись слезы на глаза. Не знаю, отчего его появление и его уход у меня вызывает плач. — Дань Хэн, ну пожалуйста, не плачь! Я не могу уйти, пока ты в таком состоянии. Это вдвойне мучительно.       — Дань Фэн. Ты должен идти. На тебя смотрит вся семья. Если из-за Дань Хэна ты допустишь убытки, мой дражайший родственник, он же твой отец, точно усомнится в пользе Дань Хэна.       — Дядя, — Дань Фэн взял свою сумку, — пожалуйста, не говори о делах и о своем племяннике, как о валюте, хотя бы в этот момент. Это горько и мне, и ему. Я все сделаю. Пригляди за ним.       — Как скажешь. Но не забывай о приоритетах, — Цзин Юань пожал плечами. Я понимал, что он прав, мне не привыкать ни к одиночеству, ни к второстепенности своей важности, но сейчас все же обидно. И как же не хочется, чтобы Дань Фэн уходил.       Брат ушел, набирая кому-то по телефону. Я слабо поднял руку к лицу и вытер слезы, из-за которых кожа уже начала чесаться. Дядя сел рядом с кроватью и задумчиво смотрел на меня.       — Пока твоего брата нет рядом, поговорим. Я понимаю, что сейчас рано, что воспоминания свежи, но нам нужна информация. И сходя из нее мы будем решать, как действовать. На данный момент всем известно только о Март и Авантюрине. Версию Авантюрина и Март мы выслушали. О них нам все равно придется сделать заявление, потому что скорую и их состояние видело много студентов, фото и видео уже распространились по социальным сетям. И хотя напрямую мы не имеем отношения ко всему этому, ответственность все равно на нас. Но о тебе, нам с Дань Фэном было бы выгоднее умолчать. О тебе никто не знает, даже в семье. Я должен выслушать все, что произошло с тобой. Пока что у нас есть два варианта — или ты останешься в тени, или мы сделаем из тебя героя, если поднять акции так и не удастся. «Брат ректора попытался спасти студентов, но пострадал сам» — мы скормим эту сказку и СМИ, и семье. Но это только если подводных камней не окажется.       — Я не хочу. Ни в чем участвовать.       — Дань Хэн, я понимаю, что воспоминания более чем неприятны, но прошу тебя не вести себя, как ребенок, и рассказать. Если не ради семьи, доход которой на 30% зависит от акций, связанных с университетом, то ради брата, который оберегал тебя почти всю твою жизнь. Никто больше с тобой нянчиться не стал бы. Так будь благодарен, и помоги Дань Фэну.       Он прав, но я не хочу снова вспоминать это. Если бы не моя семья, я бы даже не попал в эту ситуацию. Меня бы не знал Аргенти. Я был бы в безопасности.       — Март и Авантюрин в порядке?       — Март выписывается. Авантюрину придется провести в больнице несколько дней.       — Я пришел в университет и стал ждать начала занятий. Март принесла с собой напитки, которые ей даром отдал какой-то мужчина. И я, и она выпили их. Март сказала, что какая-то девушка попросила меня пройти на кафедру: кто-то из преподавателей хотел обсудить участие в какой-то конференции или типа того. Но когда я поднялся на нужный этаж, потерял мобильность. Меня поднял на руки и отнес на кафедру Артур, секретарь Аргенти. Мне кажется, он же и дал напитки Март. На кафедре был Авантюрин и Аргенти, — я старался говорить точнее и лаконичнее. — Аргенти, видимо, хотел устроить тройничок, но Авантюрин не хотел трогать меня. Аргенти все время угрожал ему сестрой. Этот… мужчина… Аргенти. Он уже давно ко мне приставал. Просто не так явно. Аргенти начал… Авантюрин пытался уйти с кафедры, но Артур запер дверь, из-за чего он выпрыгнул в окно. А потом меня…       — Я понял, — дядя выставил руку, говоря, что продолжать необязательно. Я отвернулся от него, в глазах опять стояли слезы, я помнил каждый момент. Я пытался от них сбежать, но пришлось самому вернуться к воспоминаниям.       — Как рядом с тобой оказался Блэйд?       — Он просто в один момент выломал дверь. Он выглядел побитым. Пока он вставал, Аргенти незаметно ушел. Блэйд не сделал ничего плохого. Если бы не он, это все продолжалось бы и дальше.       Я не смотрел на дядю.       — Спасибо, что рассказал, — его рука опустилась мне на плечо, но я не обернулся. — Твои слова совпадают с версиями остальных.       — И что дальше? — это был скорее упрек, выражение равнодушия, претензия к дяде, который в этот момент не пощадил мои чувства. Но Цзин Юань принял это за интерес к дальнейшим действиям.       — Мы спорим с Дань Хэном. Он хочет доказать вину Аргенти и нанести ему удар со стороны общественности. Я же говорю, что это не рационально. Твой брат всегда теряет разум, когда дела касаются тебя.       — Дядя. Уйдите.       Я не понимал сам себя. Но сейчас мне хотелось не общества дяди, не его рассуждений о делах семьи. Да, дядя всегда был самым дружелюбным из старшей родни, он никогда не отказывал мне в помощи, и вчера на помощь пришел мне и он, но он все еще был родственником моего отца, он все еще смотрел на все с позиции пользы для всей семьи. Наша семья — это культ. Важно счастье большинства, даже если один человек среди этого большинства страдает. И сейчас страдаю я. Может, в нашей семье все страдают ради какого-то мнимого и эфемерного, несуществующего «общего счастья»? Не бессмысленно ли все это?       Мой брат, присутствие которого мне жизненно необходимо, ушел ради счастья семьи, чтобы уладить проблемы. Мой дядя бередит мне раны и думает, как использовать мое состояние ради общего счастья семьи. Вся семья не знает о том, как мне дурно, как я страдаю, ради своего счастья. Правильно ли это? Правильно ли, что каждый должен думать, что он должен страдать для счастья остальных? Не свели ли мы все к чему-то несуществующему, чему-то чем пользуется только отец? Только он поступает так, чтобы счастлив был он, не думая о страданиях других. Он оставил мачеху, уйдя из своей прихоти к моей матери. Он выбрал меня, а не брата или Яньцина, потому что это нравится ему, не думая ни о справедливости, ни о чувствах оставшихся наследников. Он выдернул меня от матери в этот дом, где я не был счастлив, потому что ему показалось это удобным. Он божество, которому все время кто-то должен приносить в жертву свои страдания.       — Дань Фэн попросил меня приглядеть за тобой, просто не обращай на меня внимания.       Я не стал спорить, просто повернулся к нему спиной, натянул на себя одеяло, хотя жар меня так и не отпустил, и тихо плакал. За всю жизнь я не выплеснул столько слез, сколько в эту пару дней.       Незаметно для себя я уснул. Проснулся, когда за окном было уже темно и из коридора в палату попадал приглушенный свет. Причиной моего пробуждения стал нечеловеческий вопль отчаяния. Сначала я решил, что мне показалось, но отчего-то успокоиться я не мог. В палате спал брат. Он сполз со стула и опустил голову на грудь. Видимо, день выдался нелегким. Рядом на тумбочке стоял ужин. Наверное, меня решили не будить.       Жар наконец-то спал, я аккуратно спустил ноги с кровати, они дрожали, но мне казалось, что сейчас я смогу передвигаться.       Тихо, чтобы не разбудить Дань Фэна, я, хватаясь за стены и мебель, вышел из палаты. Я не знал, откуда исходил вопль, но из соседней палаты через приоткрытую дверь услышал чей-то плач. Не знаю, почему мне было так важно найти источник того крика, но я решил войти туда.       В палате, лежа на кровати, мелко содрогаясь, как будто ему тяжело дышать и двигать даже туловищем, плакал Авантюрин. Из-под одеяла высовывалась нога в гипсе. Он лежал, трясся от плача и смотрел куда-то в потолок, стиснув в кулаках одеяло.       — Ты в порядке? — я перехватился за стену, стоять уже стало тяжело. Я поспешил сесть на стул рядом с ним, иначе с грохотом бы упал.       Авантюрин чуть повернул шею ко мне.       — Это ты? Ты в порядке? — он судорожно вздохнул. — Извини меня. И за то, что ты оказался в этой ситуации… и за… и за… — его лицо опять искривилось. — Я выпрыгнул из окна не для того, чтобы позвать помощь. Если бы я хотел тебя спасти, то я бы просто позвонил бы кому-нибудь. Телефон все это время был у меня в кармане. Я выпрыгнул, потому что хотел умереть. Это было невыносимо. От мысли, о том, что меня могут утащить еще глубже на дно, просто угрожая моей сестре.       Я помолчал. Мне было все равно, с какой целью он выпал. К тому же в итоге именно благодаря ему меня и спасли. Я не знал его истории.       — Но плачешь же ты сейчас явно не из-за меня, — я усмехнулся. Рядом с человеком, которому — я интуитивно чувствовал — хуже, чем мне, я почему-то стал спокоен.       — Да, не из-за тебя, — он ударил кулаком по кровати. — Я просил их отпустить меня, пытался уйти, а мне не дали. И знаешь что? Аргенти исполнил свое обещание. Он убил мою сестру, Елену. Замучил ее до смерти. Отправил ублюдок только что фотографию. Сколько страдала она из-за меня. Сколько я страдал из-за нее. И такой конец, перечеркнувший все наши усилия.       Я не знал, что нужно говорить в такой ситуации, но молчать мне казалось неверным.       — Мне очень жаль.       — А мне нет. Я испытываю облегчение, — я с удивлением вскинул голову. — Она была сумасшедшей, уже не той Еленой, которой была. Мне было одно мучение от нее, она была напоминанием мне о том, сколько она перенесла, защищая меня беззаботного. Недавно она сделала меня заложником. И вот теперь ее нет. Я свободен. Теперь нет ничего, что могло бы удержать меня рядом с Аргенти, Яшмой в этом городе. Мне лишь жаль, что она умерла так. Она ведь была как ребенок. И то, что с ней сделали — бесчеловечно.       Я молчал. Я не понимал его. Его сумбурные слова не проливали свет. Но кое-что я все же понял для себя. Рядом с этим парнем, который столько лет был под гнетом Аргенти прямо или косвенно, я понял, что хочу получить власть. Я приму сторону брата, но для своей цели. Если закон и мораль бессильны против таких людей как Аргенти, то возмездия добьюсь я. Начну с отца, Аргенти, пойду дальше.       Я встал. Авантюрин улыбался, это было жутко, потому что глаза были полны страдания.       — Вот бы и тот парень из ресторана испытал такое же чувство, — он почти прошептал это, но я услышал. Спрашивать не стал, но запомнил.       Все так же, хватаясь за стены, я вышел из его палаты и медленно добрел до своей. Почти истеричная решимость, перемешанная с гневом, толкали меня сейчас вперед и требовали любого действия, соответствующего моим намерениям. Вместо того, чтобы тихо лечь обратно в постель, я подошел к стулу брата и ухватил его за руку. Вздрогнув от испуга, он быстро поднял на меня глаза и подскочил.       — Что-то болит? Я позову врача, — он ухватил меня за предплечья, осматривая, чтобы понять, что не так.       — Дань Фэн, не надо! — я, боясь упасть, перехватился и вцепился ему в плечи. — Дань Фэн, послушай, это важно, послушай меня!       — Ты бредишь, опять жар? Почему ты так взволнован? — он не хотел слышать меня.       — Да услышь ты меня! — он замер. — Дань Фэн, я буду на твоей стороне, я буду делать все, что ты скажешь, но помоги мне занять место отца. Это неправильно. Вся наша семья, все друзья отца — так быть не должно. Это не по-человечески. Это путь к несчастью всех.       — Дань Хэн, все ведет к несчастью. Ты бредишь. Я схожу к врачу.       — Я в порядке. Посмотри на меня. Я серьезен! Помоги мне. Я сделаю все. У меня есть цель, я должен стать наследником отца!       Брат замер, всмотрелся в сумраке в мое лицо, о чем-то подумал и кивнул.       — Я тебя услышал. Поговорим об этом днем, хорошо? Я понял, что ты серьезен. Но сейчас надо лечь спать, хорошо? Иначе не поправишься.       Я с облегчением кивнул ему и послушно оперся на его плечо. Умиротворенный и успокоенный я лег в постель, укрылся и почти сразу же закрыл глаза.       — К тебе днем, пока ты спал, приходил Блэйд, — Дань Фэн поправил одеяло и положил мне ладонь на лоб. — Он волновался о тебе. Потом поблагодари его.       — Дань Фэн, не говори никому о том, что со мной сделал Аргенти. Это помешает нам. Отец не должен узнать об этом, — я уже засыпал, но все не мог отделаться от мыслей о своей цели.