Драконий университет

      Дань Фэн настаивал на том, чтобы я прошел курс у психолога, еще несколько дней отлежался в больнице, он хотел дать мне время на то, чтобы я успокоился и смог обдумать свое решение еще раз, но Цзин Юань был против. Несколько раз они даже спорили у меня в палате, переходя с китайского на русский — это одна из забавных особенностей нашей семьи: имея бизнес-партнеров из России, все, в том числе и я, с детства учили русский язык как второй (забавно, что я даже английский знаю хуже русского). Во время споров, когда эмоции переливались через край, довольно часто можно было услышать русскую ругань или просто некоторые предложения на русском. Это выходило само собой, как будто подсознательно оппонентам казалось, что слов на родном языке не хватало или они не доходят до собеседника. Помню, что в тот день, когда отец привел меня в свой дом, очень многие родственники как раз бросались тогда непонятными и очень дробчатыми, переполненными согласными, словами.       Вот и дядя с братом, когда особенно раздражались друг на друга или когда разговор был не для чужих ушей, регулярно перескакивали на русский язык. Я в такие моменты не мог и слова вставить, но я и не пытался. Где-то в глубине души мне было все же немного все равно.       Дядя судорожно вцепился в меня, когда я утром вновь повторил им свое желание примкнуть к ним и стать наследником. Цзин Юань тут же сказал, что мне нужно в ближайшие же дни выписаться, чтобы не вызывать подозрения, к психологу мне нельзя, потому что если отец об этом узнает — особенно причину моего обращения — я потеряю позиции. В больнице врачу можно сунуть пухленькую бумажную котлету, и тот будет молчать, еще и записи подменит. Но сам факт посещения психолога уже сделает меня неустойчивым в глазах отца.       Помимо этого дядя сказал, что в таком случае из меня надо делать героя. Аргенти напрямую трогать нельзя было, хотя Дань Фэн хотел прямо сейчас начинать копать под него. Дядя понимал, что его финансирование до сих пор полезно университету. Но козел отпущения был нужен.       Я молчал, разрешая им самим разрабатывать планы, просто слушал. Заговорил я только, когда среди претендентов на «козла» всплыл Блэйд. Я тут же возмутился и категорически запретил это. Если у брата и Цзин Юаня было по 49% акций в нашей потенциальной империи без отца, то я, согласившись на содействие, получил решающие воображаемые 2%. Ко мне будут прислушиваться в определенных ситуациях.       Брат тоже согласился, что мы ничем не будет отличаться ни от Аргенти, ни от отца, если ответим злом на добро Блэйда, который, как выяснилось, подрался с Артуром, чтобы спасти меня. Оставались Яшма и Артур. Они хотели выбрать кого-то одного, но я предложил сыграть обоими. Жажда ли это была, отвращение к ним, месть, вызванная не успокоившимися чувствами, но два инцидента, мне казалось, удобнее объяснить двумя преступниками.       Дань Фэн накануне лишь заявил о двух инцидентах, сказал, что детали расследуются, что на данный момент известны лишь некоторые детали (например, напиток с нейролептиком и нападение на человека). То есть мы могли слепить почти любую историю.       Я предложил обвинить Яшму в распространении напитка с наркотиком в целях наживы, у нее и мотив был в лице потребности в деньгах для проекта. Авантюрин, узнав об этом позже, лишь злорадно рассмеялся и согласился. Хотя он и вложил много сил в их исследование, но злость за сестру и за равнодушие к его беде были сильнее. Он рассказал мне позже всю свою историю. Я попросил его, даже если он уедет, оставить мне свои контакты и быть готовым в будущем дать показания и материалы для обличения Аргенти.       Артура же решили обвинить в нападении на Авантюрина и Блэйда. Я по официальной версии, предоставленной журналистам, пытался их защитить и пострадал сам в том числе из-за того, что во мне был тоже нейролептик. Звучало это немного бредово, но так мы лишь усиливали вину Яшмы и обеляли нашу семью, потому что я выступил двойной жертвой и героем.       Мы были уверены, что Аргенти не будет противодействовать нам и позволит Артуру расплачиваться за чужой грех, потому что иначе — он должен был это понимать — будет раскрыто его преступление. Собственно так и оказалось, Артур стал жертвой своего хозяина.       Пусть официально мы все довольно ловко и быстро решали, акции университета вновь росли, а в семье некоторые даже порывались прийти меня проведать, дядя и брат ни на день не переставали спорить из-за меня.       Дань Фэн переживал за мое физическое и ментальное состояние. Дядя же не мог допустить, чтобы отец узнал всю правду и я стал противен ему.       Я был согласен с Цзин Юанем. Не только из-за горевшего во мне желания мести, возмездия, из-за почти больной мечты об искоренении таких людей, как Аргенти и мой отец. Я боялся тормошить то, что сидело во мне кошмарным воспоминанием. Днем, пока я обсуждал с дядей и братом планы, пока Дань Фэн таскал мне сладости и рассказывал о семье, погоде и забавных ситуациях с Фейсяо (она была женщиной-катастрофой, которая хотя и справлялась со всем успешно, но все время попадала в какие-то передряги), я был в порядке, спокоен. Я отвлекался на эти заботы и пустую болтовню. Но ночью я задыхался и не мог пошевелиться от душивших меня слез. Стоило мне закрыть глаза, и воспоминания того дня выстраивались передо мной. Это не было слитным миражом, отдельные фрагменты, которые, казалось, были выжжены у меня в голове, где мне было страшно, отвратительно, мерзко, невыносимо, где я был погружен в отчаяние. Я пытался гнать их, пытался просто уснуть, отвлечься на время на телефон, но я вновь закрывал глаза, и вновь вся эта вереница вставала в памяти. В одну из ночей я так и не смог уснуть из-за них. Лежал, смотрел в потолок и плакал, не в силах сдвинуться, как будто меня чем-то прижало, как будто на грудь навалился камень или Аргенти. И я боялся перевести взгляд на грудь, боялся действительно увидеть его там.       Дань Фэн потому и переживал: в одну из первых ночей, когда он еще мог проводить в больнице время, он застал меня в таком состоянии. Но я боялся, что если приду к психологу мне придется вновь все это переворачивать, вспоминать, озвучивать все это. Я надеялся, что спустя время, все само собой сойдет на нет.       Именно из-за этого мы все же пришли к решению о выписке через несколько дней. Ни в голове, ни внутри меня еще ничего не успело восстановиться. Даже проблема с терморегуляцией до сих пор меня беспокоила: несколько раз ночью я просыпался от жара — тело не охлаждало себя, а одеяло только усугубляло ситуацию.       Но вернулся я зато героем семьи. Общественность преимущественно проглотила наживку, семья ликовала, ведь из всей этой ситуации с несколькими пострадавшими студентами мы вышли сухими. Отец встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями, когда узнал, что ситуации посодействовал я. Все остальные близкие и дальние родственники, наблюдая за переменившимся отношением отца в мою сторону, тоже стали доброжелательнее будто, приходя в гости, стремились быть поближе, заискивали. Отец был флюгером. Как в акциях и валюте на каждый рост и падение влияют новости, иногда напрямую даже не связанные с компанией, так и в нашей семье: расположение отца ко мне означало, что я перспективная инвестиция, которой надо придерживаться, чтобы через лет двадцать, когда отец отойдет от дел, не остаться с пустыми карманами. Раньше такими инвестициями были Дань Фэн и Яньцин, но теперь всем было очевидно — ветер переменился.       К врачу я часто ходить не мог — по официальной версии я не получил настолько тяжелых травм, чтобы у меня была в этом потребность, поэтому за мной потихоньку присматривал Дань Фэн. В день приезда домой он, заметив, что мне больно сидеть, напомнил мне о том, что у меня завтра пары и надо отрабатывать долги, и предложил всем остальным выпить в мою честь. Я благодарно встал и захромал к себе наверх.       Все лекарства и мази приносил и наносил мне Дань Фэн так, чтобы никто не замечал. Мне было стыдно и неловко, но выбора не было. Несколько раз ночами я, проснувшись, видел Дань Фэна около кровати или в кресле. Однажды я даже слышал от мачехи упрек брату за такое особенное внимание ко мне, она напомнила, что отцу может не понравиться «влияние на меня» брата.       Чтобы проще было засыпать ночами, чтобы меня не душили кошмары, я стал делать все, чтобы устать сильнее к ночи. Я следил за Яньцином, Яшмой, потихоньку встречался с дядей, чтобы обсудить дальнейшие планы, ввязывался во все конференции, заочно поступил на курсы по экономике и юридическому, как этого хотел отец, стал бегать перед сном до тех пор, пока уже еле мог переставлять ноги, учился. Если у отца были гости, то я был только рад — я мог выпить и потом проще было уснуть.       Отцу все это нравилось. Не раз, наблюдая за мной в кругу своих мерзких друзей, или когда я шел на пробежку, или как я советуюсь с братом или другими родственниками по поводу задания на заочных направлениях, он начинал горделиво пускаться в воспоминания о том, как он в молодости точно так же активничал, как он был популярен и как уже тогда многого достигал. Я скромно улыбался, пытался проявлять внимание, но внутри только и думал: еще несколько лет, подпусти меня ближе к себе, и я уничтожу и тебя, и всех твоих друзей, вот что станет моим «большим достижением».       Цзин Юань или Дань Фэн несколько раз умудрялись в последний момент предупредить меня о присутствии Аргенти на вечеринке отца, но я понимал: однажды мне все равно придется с ним встретиться. Но лучше бы это произошло значительно позже, когда я придумаю, как справиться со своими кошмарами и воспоминаниями. Сдержать сейчас лицо будет сложно даже для такого человека, как я.       За всеми этими попытками сбежать от воспоминаний я совершенно забыл про Блэйда. С ним надо было поговорить. Может, Цзин Юань и Дань Фэн объяснили ему ситуацию, из-за чего он не удивился моей роли «героя», но поговорить с ним надо было. Поблагодарить и ответить на его вопросы, если таковые будут.       Но вспомнил я о нем, когда оказался прямо лицом к лицу перед ним.       Это был вечер спустя почти две недели после произошедшего. Я вышел на вечернюю пробежку и намотал уже, наверное, кругов десять по парку. Временами я останавливался, чтобы перевести дух, но потом вновь бежал дальше, потому что чувствовал, что силы еще есть, что я недостаточно устал.       В одну из таких остановок меня неожиданно дернули в сторону. Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Я попытался ударить противника и убежать, но мою руку перехватили.       — Успокойся, это я, Блэйд, — легко сказать «успокойся». Я уже дышал так, как будто пробежал марафон. — В университете я не решался подойти, но сейчас случайно увидел и почему-то осмелился.       Я сощурил глаза, всматриваясь в его лицо. Да, это был Блэйд. Во рту у него была сигарета, из-за чего слова и казались невнятными. Он внимательно следил за моим лицом, как будто то ли надеялся, то ли боялся что-то увидеть в нем.       — Надо поговорить, — я вроде согласился с ним, но голос прозвучал вопросительно.       — Пожалуй.       И мы оба замолчали. Я чувствовал, как краснею, вспоминая то, в каком состоянии он меня нашел. Мне было стыдно и неловко, хотя моей вины в том не было.       — Послушай, извини меня за тот поцелуй. Я сделал это, не спросив тебя, эгоистично, — он говорил быстро, с каждым словом все больше отворачиваясь. Я смотрел на пепел на его сигарете. Она сильно прогорела, и я боялся, что пепел упадет и опалит ему куртку или кожу. — А еще… как ты? Я не знаю, стоило ли вообще поднимать эту тему, но я беспокоился о тебе. Я приходил несколько раз в больницу, но ректор или господин Цзин Юань не пускали меня. Я никому не расскажу, не волнуйся, я просто переживаю…       — А… это… да… все в порядке. Правда! — я заволновался и смутился еще больше. Я не ожидал, что он вспомнит о том поцелуе, из-за которого я его так долго и избегал. Я больше боялся, что он начнет спрашивать о моей связи с Аргенти, но после его вопроса мне стало больше неловко именно из-за того случайного поцелуя. — Видишь, я уже бегаю даже!       — Если… ну может, поговорить надо будет, то я буду рад выслушать. И вообще, — он суетливо стал хлопать себя по карманам, после чего выудил оттуда ручку.       Он взял меня за руку, я вздрогнул, из-за чего он сначала отшатнулся, потом вновь взглянул на меня и снова взял меня за руку, но уже спокойнее.       — Вот, это мой номер, а это айдишник, — он быстро на предплечье записал их. — Я был бы не прочь пообщаться. Просто встретить тебя в университете очень нелегко.       Я с чувством стыда подумал, что специально бегал от него, поэтому он и не мог меня найти. И даже так он прибежал ко мне на выручку, как только узнал о беде.       — Спасибо тебе, — я побледнел, но продолжил. — Ты спас меня в тот день. Ты и сейчас своим молчанием спасаешь меня, хотя и не должен. Я искренне тебе благодарен, хочу отплатить тебе.       Я поклонился, но он, смутившись, попытался пресечь мой поступок.       Вдруг со стороны переулка, ведущего в закрытый двор, раздался шум. Я подумал, что это что-то незначительное и повернулся к Блэйду, чтобы продолжить разговор и вывести его из этой неловкости, но шум повторился. Если в первый раз он был похож на звучание арбуза, который уронили, то теперь какие-то ящики или баки как будто снесли, а за ними последовал слабый стон и топот.       Мы переглянулись с Блэйдом и, не сговариваясь, понеслись к источнику шума. От переулка быстро шел человек в капюшоне. Может мне показалось, но в руках у него мелькнуло что-то длинное, что через мгновение скрылось под полой куртки. Наверное, стоило задержать его, но мы уже видели, что в переулке кто-то лежит.       За несколько шагов до тела мы увидели лужу крови, растекавшуюся от него. Блэйд потянулся за телефоном, у меня его не было. Чувствуя, как у меня все сжимается и переворачивается внутри от того, что я увижу, я сел перед пострадавшим и склонился, всматриваясь в лицо и повреждения. В нос ударил железный запах крови. Удар нанесли по голове, но я заметил также несколько следов удара просто по лицу кулаком и, судя, по сиплому отрывистому дыханию, в живот или грудь ему тоже прилетело. Чуть прикрыв нос, чтобы не стошнило, и вновь всмотревшись, я узнал этого человека. Я не был знаком с ним лично, но видел его несколько раз рядом с госпожой Линшей.       — Вызвал скорую, — Блэйд повернулся к телу и достал платок из кармана, чтобы приложить к ране.       — Дай мне свой телефон.       Он послушно протянул мне его. Наизусть я знал только один номер телефона, потому что, когда я был ребенком, брат несколько часов промучил меня, заставляя из предосторожности заучивать его номер на случай, если я потеряюсь или мне будет что-то угрожать.       — Дань Фэн… — брат взял трубку почти мгновенно.       — Что-то случилось? Откуда ты звонишь? Я сейчас же приеду, подожди. Ты не ранен? — да уж, бедный брат. Сколько же он волнуется обо мне, раз у него первый набор вопросов такой.       — Все в порядке, ехать не надо, я вернусь уже через полчаса-час. Брат, ты же знаешь госпожу Линшу?       — Да, — было слышно, что он удивился.       — Свяжись с ней, пожалуйста, скажи, что мы сейчас нашли, скорее всего, одного ее знакомого. Он попал в какую-то передрягу и пострадал, скорая уже едет. Он обычно носит темное и волосы красит в такой сероватый оттенок, мне кажется, она должна понять.       — Хорошо, я позвоню. Ты точно в порядке? Тебе ничего не угрожает?       — Со мной Блэйд, все в порядке, — не знаю, насколько его должно было это успокоить, но он все же не поехал меня «спасать».       Скорая приехала через 7 минут. Все это время я боялся и трогать его, чтобы не сделать хуже, и одновременно не мог не прислушиваться к его слабому дыханию. Место, куда пришелся удар по голове, выглядело нехорошо. Надеюсь, что на его жизни это не скажется.       Ответив на несколько вопросов фельдшеров, мы проследили, как парня погрузили, и, когда скорая уехала, пошли домой. Блэйд, ничего не говоря, прошел со мной почти до самого дома. Я не противился, после произошедшего, я и сам был не против его молчаливой компании.