Драконий университет

      Первой моей мыслью стала: какая же слабость. Все в теле было каким-то тяжелым, свинцовым, не хотелось даже открывать глаза. Я понял, что даже если со мной все в порядке, то просто из-за этой слабости я проведу в кровати еще хотя бы пару дней.       И почти сразу же я с липким страхом подумал о том, что мой план провалился и последствия свалились на брата. Мой ловкий план, подразумевающий, что ни одна переменная в нем не изменится и ничто нам не помешает, как это часто бывает, провалился. Было мало времени, недостаточно людей, недостаточно запасных вариантов, недостаточно навыков. Я будто, имея на руках последние деньги, поставил их все на ненадежную ставку. Но и выбора у меня не было. Я до сих пор помню, в насколько ужасном состоянии был этот парень Цзяоцю. Надо было действовать и действовать, как можно скорее. Хотя сыграла тут и моя жадность. Возможно, если бы я изложил все данные отцу, дядям, они смогли бы решить все проще и комфортнее, но мне нужен был громкий поступок, от и до принадлежащий мне самому.       Как бы мне ни хотелось вновь уснуть, не открывая глаз, мысль о том, что я, скорее всего, устроил бардак, не давала мне покоя. Я резко открыл глаза, из-за чего сощурился тут же. Потолок был не больничный, я дома. Значит, все не так плохо, как могло быть. Я медленно сел и вместе с этим движением кто-то неподалеку подскочил. Оказывается в моей комнате сидели Юньли и Яньцин. Не самые лучшие няньки, но главное, чтобы в моих вещах не рылись. Скрывать мне особо нечего было, но все равно неприятно. Возможно, из-за детских воспоминаний, когда эти двое специально пробирались ко мне в комнату и заливали мне книги напитками или выбрасывали из окна коллекционные машинки, которые привозил мне брат из своих командировок.       — Брат Дань Фэн, брат Дань Фэн! — Яньцин выскочил за дверь с криками, от которых у меня почему-то стало резать глаза, а не уши.       — Дедушка! — Юньли побежала за ним. Мне кажется, они рады возможности, наконец, уйти отсюда.       Через несколько секунд я услышал топот ног на лестнице. В комнату вошли отец, сразу за ним брат, дядя Цзин Юань, господин Хуайнянь, мачеха и еще несколько родственников. В двери маячили Юньли и Яньцин.       Я старался сохранять спокойствие, но чувствовал, что от волнения меня даже бросило в жар. Я тщательно всматривался в их лица, пытаясь угадать, как они относятся к моему поступку. Но уже по улыбке отца я понял: даже если проблемы и были, брат, дядя и Волк смогли все повернуть так, что семья остались в плюсе.       — Дань Хэн, ты не представляешь, как мы рады, что ты пришел в себя! Мы так волновались! — я заметил боковым зрением, как мачеха поморщилась после его слов. Могу лишь предположить, но, видимо, все то время, пока я тут валялся, отца заботила больше ситуация, чем я сам. — Зачем же так рисковать собой! А если бы с тобой что-то случилось?       Я не выдал это лицом, но от его слов внутри меня покоробило. Ничего бы не было, если бы Хулэй меня прямо там и убил. Отец даже на похороны не пришел бы, я знаю это. Ведь он даже на похороны своей матери не явился, потому что в тот день был приглашен к губернатору. И он вполне мог отказаться от этого приглашения, как это делал раньше, но просто на похоронах ему было бы скучнее.       — Кто не рискует, тот ничего не получает, — я улыбнулся. — Такой случай редко подвернется.       Я старался говорить осторожно, потому что не знал, как именно ситуацию преподнесли отцу. По глазам брата я видел, что поговорить нам есть о чем.       — Ха-ха-ха! Ну точно мой сын! Я таким же был в его годы! — я снова скосил взгляд на мачеху. Она и не пыталась скрыть своего презрения. Твой сын стоял рядом с тобой и переживал обо мне. Кощунство говорить рядом с женой и старшим сыном о том, что я, плод его измены, более достойный.       — Мне кажется, Дань Хэну стоит немного отдохнуть еще. Не каждый день удается глотнуть атропина от ректора Хулэя, — дядя тоже хотел обсудить минувшее.       Другие родственники во главе с отцом и мачехой, одобрительно говоря обо мне, согласились и направились в столовую на первом этаже. Цзин Юань пообещал присоединиться к ним через пару минут и прикрыл дверь, попросив Яньцина передать его просьбу приготовить ему что-нибудь выпить. Мой братец, обрадовавшийся тому, что любимый дядя, который несколько недель был холоден к нему, наконец миролюбиво попросил об услуге, послушно побежал с Юньли вниз. Как же этим дураком легко управлять.       — И так, безрассудный воитель, прежде чем твой брат начнет распекать тебя, я возьму на себя ответственность рассказать о текущем положении дел, — Цзин Юань опустился в кресло у окна и чуть ослабил галстук. — После твоего побега Хулэй принялся за Цзяоцю. От физического насилия к сексуальному и по кругу, — я хотел перебить дядю и спросить, почему они не отправили видео сразу же после первых травм, но тот выставил руку вперед, требуя слушать дальше. — Мы решили выждать и подсобрать материала, чтобы было больше статей, по которым нашего противника можно было бы привлечь к ответственности. Возможно, если бы Хулэй меньше руководствовался эмоциями, то он сразу бы пошел искать камеры, но нам повезло: ему было важнее выместить раздражение на своей жертве. По итогу за сутки наблюдений мы насобирали на него доказательств о сексуальном насилии, нанесении тяжких увечий, отравлении жертв. Осторожно мы попытаемся использовать и момент с избиением тебя и отравлением, медицинские записи имеются, так что будь готов к тому, что тебя могут позвать в суд для показаний. Сильно мы его прижать не сможем, его юристы не слабее наших, но смещение с поста ректора ему точно обеспечено. Для твоей семьи мы поддерживаем версию, что все это ты сделал ради родственников, чтобы устранить Хулэя. С Цзяоцю мы уже поговорили и сказали, какой версии придерживаться, чтобы юристы Хулэя не очень сильно по нам проехались: все же даже если он соврет о том, что открыл тебе дверь сам, камеры по всей квартире Хулэя как-то объяснять надо. Ситуация и для нас нелегкая, но дело уже идет, так что остается подстраиваться.       — Мне нужно, чтобы Хулэя посадили. Или признали психически неуравновешенным.       Я повернулся к дяде и твердо посмотрел ему в глаза. Пусть семья верит, что все это только ради смещения Хулэя с поста ректора, но я это сделал ради Авантюрина и этого парня Цзяоцю. Если он выйдет просто так, то жертва вновь окажется в опасности.       — Сделаем все возможное, но ничего обещать нельзя, — дядя встал, похлопал меня по плечу и пошел вниз к шумящим родственникам.       Мы остались с братом вдвоем. Я видел, что разговор будет неприятным. Может, для семьи я и вышел героем, давшим повод завести иск на Хулэя, но не для него. Он навис надо мной, из-за чего я перестал различать от солнечного света за его спиной лицо.       — И так. Если тебе настолько плевать на мои чувства, на мою тревогу, если ты теперь понимаешь только язык выгоды, то я буду говорить с тобой на твоем языке, — он обижен. И даже зол. Злится из-за того, что я пренебрег его чувствами. — В прошлый раз тебя изнасиловали, в этот раз избили и отравили. Если ты рассчитываешь однажды занять место отца, то должен понимать, что решать проблемы так безрассудно и за счет своей жизни — это не то, что он ждет от тебя. Ему нужен умный преемник, который умеет находить полезных людей и их руками делать грязную работу. Перевожу: не ты должен был лежать под атропином и вкушать промывания желудка и клизмы, а Келус или Блэйд, а может и Волк. Если тебе это не нравится, то откажись от своих планов, сиди тихо, учись и не заставляй меня волноваться. Сегодня тебе повезло: ты выжил, а твою неудачную попытку мы с Цзин Юанем и Волком смогли использовать на пользу, но в другой раз такого может и не произойти. Ты должен быть умным и безжалостным.       Я сел повыше. Нет, отказаться я не могу. У меня есть цель. Но и играть так, как нужно отцу тоже не могу. Тогда я не буду ничем отличаться от него, Аргенти и прочих сволочей.       — Я услышал тебя. И приношу извинения за то, что доставил проблемы. В следующий раз такого не повторится, — я дерзко взглянул ему в лицо, показывая, что отказываться от своих намерений не собираюсь.       — Дань Хэн, — он сел на кровать, теперь наши лица были на одном уровне. Брат смотрел с жалостью и мольбой. — Прошу, откажись от всего этого. Ну не такой ты человек. Хочешь, я договорюсь с ректором другого вуза, где сильная кафедра истории, тебя переведут хоть сейчас. Уедешь подальше, глядишь, и я туда с матерью переберусь. Уйдем из семьи. Давай?       Я с удивлением смотрел на него. С чего такие разговоры, почему именно теперь?       — Чего же ты раньше не перебрался куда-нибудь?       — Раньше тебе ничего не угрожало! — он нервно взял меня за руки, они у него были ледяными. — То, что сделал с тобой Аргенти, теперь Хулэй. И всем плевать! Главное, что твои страдания сделали «лучше для семьи», но всем плевать, что с тобой происходит. Когда ты сломаешься или когда умрешь, они тоже придут, скажут, что он сделал это во благо семьи, а потом забудут? Давай, я разберусь с дядей, он будет недоволен, но ничего сделать не сможет. Отец тоже оставит нас, найдет себе кого-нибудь другого.       Он поднял руку и положил мне ее на грудь, туда пришелся первый удар Хулэя. Этот огромный синяк болел, как болели и ссадины на лице. Я не верил, что мой сильный, в чем-то похожий на отца брат, говорит сейчас что-то такое, это было не похоже на него. Слишком слабовольно, слишком трусливо. Это не был Дань Фэн, который спокойно говорил мне, что знает о насилии над Авантюрином и не собирается вмешиваться, который ставил ультиматум Лоче, который отрезал вместе с дядей Яньцина за его прокол, который вел переговоры с Волком. Нет, этот сожалеющий и умоляющий молодой человек не тот брат, которого я привык видеть. Нет его спокойной, но насмешливой улыбки, нет спокойствия на лице, уверенности, твердости. При большом желании он мог просто без моего мнения позвонить, перевести меня в другой университет, насильно увезти, но нет, он считается с моим мнением, зачем-то пресмыкается, молит, просит, уговаривает. Почему он такой со мной, только со мной?       — Брат, если бы наш отец подслушал твои слова, то мы бы с тобой явно больше никогда бы не общались. Он решил бы, что ты дурно на меня влияешь, — каким непривычным был сейчас Дань Фэн, такими же непривычными и спокойными сейчас были мои слова и тон. — Я уже встал на этот путь, у меня есть цель, так что не мешай мне. Я услышал тебя, я стану умнее, но постараюсь не стать безжалостным. Успокойся и сам подумай: для того ли ты столько лет бунтовал и старался, чтобы сейчас из-за пары капель яда и нескольких синяков отказаться от стольких усилий?       — Я так часто, столько лет носил тебя маленького, нежного, но спокойного на руках, — он опустил голову, — я так старался, чтобы ты был далеко от семьи, чтобы тебя не обижали лишний раз, чтобы никакая мразь вроде Аргенти не приметила тебя, не для того, чтобы теперь носить тебя на руках избитого, измученного, в крови или скрученного в судорогах. Наверное, я так не волновался бы о своем родном сыне, как о тебе. Ну почему, почему ты из раза в раз, вбив себе в голову какую-то глупость, какой-то предрассудок или цель, ставишь эту стену между нами? Почему ты не понимаешь, что мне как брату тяжело видеть твои мучения. Я искренне боюсь, что в следующий раз тебя принесут мне уже мертвым. Даже сейчас, я вспоминаю, как ты мило спал у меня в кабинете в кресле, как молчаливо посматривал на шкаф со сладостями, но сам никогда не просил их, как рассказывал мне о истории Европы так, будто я никогда о ней не слышал и совсем ничего не понимаю, как ты хватался за мою руку всякий раз, когда рядом оказывался кто-то незнакомый. Ну прошу тебя, Дань Хэн, откажись от всего этого, проживи жизнь обычным человеком. Хочешь, я стану таким, каким отец хочет меня увидеть?! Я займу твое место, только, пожалуйста, не лезь больше на рожон.       — Отец тебе не поверит, — от моего спокойного голоса он вздрогнул, голову не поднял. — Да и я от своих намерений не откажусь. Постараюсь, чтобы ты больше не видел меня в таком состоянии.       Он замер на несколько секунд, а потом резко, я даже испугался, подорвался и вышел из комнаты.       Может, я и правда не в себе? Может, он прав? Но если я откажусь от своей цели, то кто защитит тех, кто страдает от Аргенти или Хулэя?       Я нашарил на тумбочке свой телефон. Надо было сообщить Авантюрину, что все закончилось.