Драконий университет

      Я до сих пор не мог поверить, что все это закончилось. Довольно часто я ловил себя на боязливой мысли, что все это обман, уловка, проверка от Хулэя, что я не в больнице, а он лишь ждет, когда я расслаблюсь, поведу себя не так, чтобы наказать меня за это. Даже воспоминания об общении с ректором и его родственниками не давали мне уверенности. Мне казалось, что все это лишь приснилось мне, а может, я выдумал это, что ничего этого на самом деле не было.       Часами я лежал, мучаясь, в ожидании, когда раздастся звук открывающейся двери и зайдет Хулэй. Временами я в какой-то панике и волнении принимался шарить по простыням, больничной тумбочке, штативу капельницы в попытках уверить себя, что я в безопасности, что я покинул ту квартиру. Но через время мозг вновь начинал искать доводы, заставляющие меня быть настороже, не поддаваться этому обманчивому покою. Если я ошибусь, если я приму игру Хулэя за покой, то дорого расплачусь за это.       Врачи сказали, что один мой глаз при помощи нескольких операций и лечению можно будет восстановить на 80%, но второй глаз ослеп безвозвратно. И я даже знаю почему именно он. Когда Хулэй открывал пузырек с белладонной, первым он закапывал мне именно правый глаз. Не знаю, как уж работал дозатор у него, но сразу после наклона из него выливалось отчего-то больше нужного.       Так поразительно думать, вспоминать, каким я был и каким стал. Я уже и не верю, что когда-то был иным. Помню в самом начале я отчаянно сопротивлялся, дрался, особенно на третий день слепоты, пытался спрятаться под шкафом или диваном, отказываясь добровольно лишаться зрения. Но одно избиение за другим, одно изнасилование за другим, одна ночь, несколько бессонных ночей, в которые он запрещал мне спать, следил за этим, не забывая говорить мне, что я останусь здесь навсегда — и я стал затихать. Вернее, в голове от усталости, боли, от шума из-за его множащегося эхом голоса не хватало уже места на сопротивление. Несколько дней я был покорным, но потом во мне вновь что-то отчаянно щелкнуло, и я вновь попытался воспротивиться ему.       Именно после этого раза я сдался окончательно. Хулэй взбесился, схватил меня за шиворот и поволок в ванную. Наверное, если бы он не обрил меня налысо, то он тащил бы меня за волосы. Там он насиловал меня на протяжении нескольких часов, а после вышел, забрав всю одежду. Кафель в ванной был холодный, но даже не в этом была беда.       Я думал, что он подержит меня здесь пару часов, а потом выпустит. Я провел в запертой ванной несколько дней. Без еды. Под сводящий с ума звук капающей из неисправного крана воды. Мне было холодно, мне нечем было заняться, я хотел есть. И я не знал, в какой момент он придет, чтобы вновь трахнуть меня. В какой-то миг отчаяния я стал считать удары капель, надеясь высчитать какой-то промежуток времени между его посещениями, почему-то мне казалось, если я смогу его обнаружить, если я найду какую-то закономерность, то мне станет легче, но Хулэй словно издевался, ведь между его приходами могло отстучать как 1000 капель, так и все 20000.       Я не мог спать, капли сводили с ума. К тому же Хулэй мог заявиться в любой момент, в любое, как мне казалось, время суток. Он мог просто насиловать меня, если приходил в бешенство, мог топить в ванной, пока я не терял сознание. Когда ему наскучило, он изнасиловал меня какой-то емкостью с шампунем или гелем для душа.       Я не знал, как закончить все это. Сопротивляешься — он вновь оставит меня запертым, вновь разозлится и начнет топить. Ведешь себя тихо и покорно — ему становится скучно, он вновь злится.       Обессиленного и безразличного ко всему он выволок меня из ванной и положил на кровать в комнате. Я послушно поел с его рук, послушно лежал рядом с ним, сам послушно сел, когда услышал звук открывающегося бутылька с белладонной. В голове еще много дней был белый шум, я двигался на каком-то автопилоте. Я даже не делал всего этого с целью не получить наказания. Я был полностью бессмысленен и опустошен. Через несколько дней я вновь начал приходить в себя, соображать, но попыток сопротивляться больше не делал.       День за днем, со все более нарастающей слепотой, которая пугала меня, сводила с ума, я все чаще с отчаянием думал о том, что умру именно здесь. И я даже не знал, что пугало меня больше: что проживу я здесь явно недолго или что не смогу выйти отсюда больше никогда. Отчаяние, к которому привыкаешь, с которым пытаешься смириться. В одни дни мне казалось, что я справлюсь, в другие я хотел кричать и рыдать от тягостного ощущения на душе от одной мысли, что меня будут бить, насиловать, держать в этой треклятой квартире. Меня обезличили, низвели до функций. Даже к предмету у людей больше осторожности и заботы, чем у Хулэя ко мне.       В один из тех дней, когда я уже ослеп, когда я чувствовал странное смирение от мысли, что проведу здесь весь остаток жизни, произошло то, чего я никак уже не ожидал. Сначала в замочной скважине Хулэй слишком долго возился. Я сидел в той комнате, где он меня и оставил. Когда дверь не открылась и спустя пять минут, я неожиданно для себя испугался. Мне показалось, что это воры. Странно бояться воров, живя вместе с Хулэем. В моей бы ситуации обрадоваться, надеясь или на помощь или на быструю смерть, а я вместо этого испуганно жался в угол и про себя молил, чтобы Хулэй пришел поскорее.       Потом дверь открылась, я услышал тихий голос в коридоре, кто-то быстро заходил по всей квартире, а потом пришел ко мне. Уже потом я узнал, что это был брат ректора. Оказывается обо мне переживали и хлопотали не только Линша и Моцзэ, но и этот парень с еще одним, Авантюрином, кажется.       А потом пришел Хулэй. И как же я проклинал этого брата ректора. Уже давно так неистово надо мной не издевались. Я несколько раз с паникой думал, что вот именно сегодня я умру, что теперь мне точно не выжить. Лучше бы он не приходил, лучше бы все так и продолжалось дальше.       А потом наступило долгожданное спасение, в которое я до сих пор не могу поверить.       Сюда в больницу ко мне приходил ректор, его родня, полиция для показаний, Линша, Наташа с Хук, некоторые одногруппники, которые каким-то образом узнали о случившемся (возможно, из новостей). Я от всех ждал подвоха. Как от того парня, брата ректора, который заявился в нашу квартиру. Я ждал, что если сейчас улыбнусь кому-нибудь из них, поверю, что все миновало, в палату ворвется Хулэй и вновь начнет избивать меня.       У меня сломано несколько ребер, все лицо в ссадинах, вывихнуто несколько пальцев на руках, сотрясение, все тело в синяках, ушибах. Я все это чувствую, я помню, как все это наносилось на мое тело. Я не могу поверить в такой легкий покой, здесь должен быть какой-то подвох.       Дни шли, а подвоха я все не мог обнаружить. Ко мне приходил брат ректора, он попросил меня сфотографироваться, чтобы отправить снимок Авантюрину, который и попросил меня выручить. Забавно, я даже не знал о существовании этого парня, а он отчего-то знал обо мне. Но я в любом случае даже не мог узнать, как он выглядит. Я был слеп. Я даже не представлял, как выглядит брат ректора. Только слышал его голос. А много ли можно сказать о намерениях и личности человека исключительно по его словам и голосу?       На пятый или шестой день моего пребывания в больнице, вечером в палату осторожно постучали, приоткрыли ее и замерли. Это было странно. Медсестры обычно входили сразу, посетители, зная о моей слепоте, сразу здоровались и говорили, кто они. В палату вошли.       — Кто это? — первой моей мыслью было, что это Хулэй.       — Это медбрат. Вам нужно принять лекарство. Не нервничайте.       На протяжении всех этих дней за мной присматривали только медсестры, даже врачи были только женщинами. Да и время принятия лекарств уже прошло, на ночь мне ничего не давали.       — А что это? — интуиция, которая ни на миг не засыпала во все эти дни и ожидала подвоха, забилась во мне, как потревоженная птица.       — Это вам надо у лечащего врача уточнять, я только выдаю.       — Позовите лечащего врача, — я мог бы струхнуть, мог бы побояться доставить неудобства, но недоверие и страх во мне были сильнее.       Послышался недовольный вздох и какая-то заминка.       — Послушайте… У меня скоро смена заканчивается. Если я буду ждать вашего врача, который по всей больнице бегает, то уйду на минут двадцать позже. Может, пойдем навстречу друг другу?       Я замер. Все было не так. Нельзя это принимать. Ни при каких условиях. Хитрить, извиваться, но не принимать.       — Хорошо. Я вас понял, поставьте на полочке, я позже приму.       Это была еще одна проверка. Медсестры за неимением времени и из этики не могли ничего сделать: они или верили на слово, уходили к другому пациенту, а спустя время проверяли, принял пациент лекарство или нет, или стояли и ждали, когда пациент примет его.       — Нет, вы должны принять его прямо сейчас. У меня смена заканчивается.       — Попросите пересменщика, чтобы он проверил принял ли я лекарство. Я не хочу задерживать вас.       — В чем сложность просто принять лекарство?       — Не понимаю, отчего вы так настаиваете.       Я уже подумал, что можно просто уже взять стаканчик с лекарством, а потом «случайно» его уронить, а пока «медбрат» будет набирать новый или убираться, нажать на кнопку вызова медсестры. Может, меня и сочтут параноиком, но лучше перестраховаться.       Но внезапно на меня навалились, нос мне зажали. Я попытался оттолкнуть противника, но он был сильнее, а мои поврежденные ребра болели. Я, не оставляя хаотичных попыток высвободиться, думал лишь об одном: нельзя открывать рот. Но с каждой моей попыткой отпихнуть его, с каждым истеричным ударом сердца я понимал: я задыхаюсь. Потеряю я сознание или сам открою рот — в меня все равно впихнут эту отраву. Я уже понял: это человек Хулэя. Больше некому меня травить. Эта тварь решила упечь меня на тот свет.       Неожиданно руки с моего лица исчезли, следом исчезло и давление на грудь.       — Эй! Кто-нибудь! На помощь!       Рядом были звуки возни, но я не обращал на них внимания. Со странным, почти рождественским восторгом ребенка я узнал этот голос. Я, который самостоятельной ушел от него, умолял и требовал не идти за мной, не искать и не делать попыток помочь, все это время втайне желал услышать именно его. Наверное, если бы я слышал его каждый день, я не сдался бы так быстро.       Страх из-за того, что я никак не могу ему помочь, и радость, которая всколыхнулась во мне, которая оказывается еще была жива, сидела где-то глубоко внутри меня. Нет, не облегчение, как это было, когда я покинул квартиру Хулэя, не смирение, с которым я уже долго жил. Это была радость от встречи с человеком, которого я на самом деле все это время ждал, надеялся увидеть и услышать.       — На помощь! Помогите! — я давно уже не кричал так, я говорил теперь даже тише обычного. Казалось, что кричал кто-то за меня рядом. Я слышал звуки возни, но не знал, в выгодном ли положении находится Моцзэ.       В коридоре раздался топот, кто-то вбежал, послышались звуки новой возни. Я боялся, что они не так поймут, обвинят моего друга, поэтому все время повторял:       — Не трогайте Моцзэ! Он меня спас!       Вызвали охрану, за ней полицию, Моцзэ долго не было. Я все время спрашивал у медсестры, что происходит, где он. Мне обещали, что, если все в порядке, он скоро придет. Однако пришла сначала полиция. Я, сбиваясь, волнуясь, рассказал им о произошедшем, спросил о Моцзэ, мне сказали, что он скоро будет свободен.       Наконец, спустя еще двадцать минут, он вошел в палату. Мне даже не надо было слышать его голоса, чтобы понять, что это он. Я столько раз слышал, как он ходит, когда мы жили вместе. Эти усталые от вечных подработок шаги, которые переступают порог дома, когда я уже дремлю на диване. Эти же усталые шаги, когда он готовит. Он может быть и выспавшимся, у него может быть выходной, но он так много уже работал за свою молодость, так часто приходил, валясь с ног, что ходить так, будто сил у него совсем нет, стало уже привычкой.       — Моцзэ…       — Извини, я припозднился, — его голос звучал смущенно.       Он сел рядом на койку, на самый краешек, мне кажется, я видел, как он сложил руки на коленях, сцепив их в замок.       Я уткнулся ему в плечо и заплакал. Я знал, что привязался к нему, но не думал, что настолько. Я часто вспоминал о нем, когда был у Хулэя, но услышать его голос вживую — для моего сердца это оказалось слишком важно.       — Брат ректора опередил меня на три дня. Если бы Линша — а она, оказывается, знала о его планах, — предупредила меня, я был бы поспешнее. Прости, что так долго, — он положил мне ладонь на плечо. — Я тут принес десерт, попытался сделать острым, как ты любишь. Но ты же знаешь, я не повар, наверное, не вкусно.       — Помолчи, — я сильнее прижался к нему. Я был рад услышать его голос, но чем больше он говорил, тем сильнее я плакал.       Мы сидели так долго, он молчал, я пытался успокоиться. Как в наш первый вечер у него дома. Почему-то похожее чувство было во мне.       — Когда я смогу видеть левым глазом, пожалуйста, приди ко мне первым. Я хочу тебя увидеть, — я отстранился от него и улыбнулся. Улыбнулся искренне впервые за долгие недели.