Драконий университет

      Лицо, бока, голова болят, Лука изрядно намял меня, даже жаль, что я едва ли смог причинить боль сильнее ему. Хотя даже не представляю, какой болью и страданиями он смог бы искупить свой грех перед моей сестрой.       Я и профессор Галлахер сидели вместе на кафедре в ожидании дискуссии. Мой наставник дрых, развалившись на двух креслах. Опять похмелье, опять существование неизвестно ради чего. Лучше уж быть одержимым, как я, чем бессмысленно коптить небо и скулить о бренности, как Галлахер.       Очень в стиле моего профессора было просто прийти по требованию кафедр и профессора Бутхилла, не спросив ни у кого причины. Даже у меня, хотя я сидел прямо перед ним. Ему было все равно. Кажется, он очень надеется на исход, где мы просто извинимся и уйдем без дальнейших разбирательств.       Дверь распахнулась без стука, вошли Лука и профессор Бутхилл. Краем глаза я увидел в коридоре Зарянку, которая ждала меня. Широким шагом преподаватель физкультуры пересек аудиторию кафедры и сел справа от меня, Лука предпочел перетащить стул и сесть между профессорами, лишь бы не со мной. Я недовольно оглядывал его. Голову перебинтовали, но больше на нем было все же обработанных царапин и ссадин, унизительно, ведь я будто бы дрался, как девушка с длинным маникюром.       — Итак, все тут знают, почему мы собрались, так что приступим сразу к делу, — Бутхилл на удивление выражался весьма культурно, посмотрим, насколько его хватит.       — Вообще, а-а-а-гх, — Галлахер зевнул, — я не имею ни малейшего представления о ситуации.       — Да какого уе… лешего вы тут сидели, филейные части грели! — о, ненадолго его хватило, буквально на одно предложение.       — Меня позвали, этот молчал, как воды в рот набрал.       Я недовольно посмотрел на своего наставника: вот не надо все на меня спихивать, не я тут с похмельем откисаю.       — Итак, разъясним обстоятельства. Пока я наблюдал за игрой в волейбол, эти двое на скамейке что-то не поделили и подрались. Причем подрались так крепко, что сорвали мне пару к едреным феням! — Бутхилл по очереди недовольно окинул нас с рыжим паршивцем взглядом. — Зная Луку, я решил, что этот поганец опять спровоцировал конфликт. Я и сам еле удерживаюсь обычно от того, чтобы ему затрещину не отвесить. Однако свидетели говорят, что инициатором драки стал ваш щенок.       Галлахер снова зевнул, посмотрел на расцарапанное лицо Луки, хохотнул, посмотрел на меня и лениво спросил:       — А стоит ли так серьезно разбирать этот инцидент. Ну повздорили, подрались. Вы профессор в их годы в редкий день не поднимали кулаки.       — Поверьте мне, конфликт не исчерпан. Знаю я эти взгляды, — он кивнул на меня. — Сначала щерятся и смотрят на противника с угрозой, а потом один в морге, а другой — в тюрьме.       — Значит свалить не выйдет, — Галлахер сел прямее. — Начнем с Луки. Что произошло?       — Да этот псих! Сидели, общались, а потом прицепился сначала к моим волосам, а потом, как выдал, что его сестру похитили у меня на глазах, и с кулаками набросился! — Лука порывался вскочить, но Бутхилл довольно грубо дернул его назад так, что тот чуть не перевернулся на стуле.       — Вот как, Воскресенье? — Галлахер чуть прищурил глаза. Уж этот точно все понял и ждет лишь моего следующего хода.       — Все именно так.       — Позволь уточнить, пока на тебя не повесили какого-нибудь неверного обвинения или неправильно поняли. Ты накинулся с кулаками на студента из-за чего? Выдавай всю историю. И про волосы, и про сестру. Пока это выглядит слишком сумбурно.       Я с ненавистью посмотрел на Луку. Хотелось бы мне потребовать рассказа от него о том злополучном дне. Но полнее меня никто не сможет об этом повествовать.       — 16 лет назад, когда нам с сестрой, Зарянкой с факультета ПО, было по три года, мы гуляли в парке в сопровождении няни. Родителей у нас нет с полутора лет, дядя, наш опекун, не мог сам постоянно воспитывать нас и следить, поэтому нанял няню. Мы почти все время были на виду у нее в тот день, но она ничего бы не смогла сделать, потому что расстояние было большим. Мы с сестрой бегали наперегонки, она тогда была чуть выше и быстрее меня. Когда мы добежали до конца парка и стали разворачиваться обратно, к нам подлетел какой-то парень-подросток. Я смутно его помню. Лишь цвет глаз и волос, а еще его наручные часы. Он схватил мою сестру и поволок в сторону стоянки. Сестра брыкалась, я закричал, попытался ее вырвать, но парень просто отшвырнул меня и, чтобы наверняка, еще и в живот пнул. Я задохнулся и не мог кричать, — я посмотрел на Луку, все внутри меня вновь начало закипать. — Пока я не мог разогнуться и хотя бы встать, а моя няня бежала с другой части парка, я помню, что рядом было два человека, которые могли обратить внимание равнодушных взрослых на ситуацию. Первой была Зеле, девочка, которая увидела, как меня пнули, а сестру, которая рыдала взахлеб, волокут силой, со странной для ребенка храбростью бросилась ей на помощь. Ей ее помощь тоже аукнулась. Вместе с моей сестрой в фургон заволокли и Зеле, она тоже стала жертвой ситуации. Вторым человеком был, как выяснилось сегодня, Лука. Я искал его и того парня 16 лет, помня лишь их примерный возраст и цвет волос. Все из-за того, что он единственный, кто мог позвать на помощь, кто мог помочь и попытаться спасти сестру и Зеле, но он просто молча наблюдал, а потом сорвался с места и убежал прочь. Он не спас ее! Ничего не сделал для ее спасения! Маленькая Зеле сделала, а он, как безразличный взрослый, просто наблюдал и убежал!       Я посмотрел на Бутхилла, надеясь найти поддержку и увидеть такое же праведное негодование, но преподаватель смотрел на меня, как на кретина и переглядывался с Галлахером, словно спрашивал, в своем ли я уме.       Лука сидел весь бледный и злой. Однако это была не та эмоция, которую я ждал от него.       — Отлично, Лука. Теперь твое видение ситуации, — Галлахер откинулся в кресле и опустил руку, шаря ею в воздухе, но почти тут же одернул ее, вспомнив, что напитка на полу, как дома, тут нет.       — Я действительно был там. Хотел бы забыть об этом дне, но не могу. Я испугался и убежал к отцу. Две кричащие девочки, которых силой затягивают в машину мужские руки, мальчик, который сжался на земле и почти посинел, а вокруг безучастные взрослые. Мне стало страшно! Особенно после того, как утянули и вторую девочку! — Лука опустил голову, огненные волосы, которые так часто являлись мне в кошмарах, посыпались по плечам.       — Из-за тебя над ними надругались! Над трехлетними девочками! Из-за твоего блядского молчания! Из-за твоего бегства! Задержи ты их хоть на десяток секунд!       — И что?! Нас бы тоже затолкали в этот фургон! — Лука сжал руки в кулаки. — Я искал твою сестру и ту девочку все эти годы. Я осознал произошедшее только спустя пару лет, в тот момент я лишь инстинктивно испытал страх, а потом я понял, что произошло, что с ними могли сделать. Я обрыскал весь интернет, но кроме пары новостных заметок ничего не нашел. Все эти годы я надеялся, что с ними все хорошо!       — Плохо старался, раз я тебя больше не видел в нашем районе, — я вскочил, хотелось вновь ударить этого слабака и труса. Он смеет оправдываться. — Конечно, не твою же сестру пустили по рукам, не твоя сестра еще много месяцев дичилась даже родных, плакала и восстанавливалась физически и ментально. Можно пустить слезу, соврать, что ты искал ее, и все? Нет, я добьюсь справедливости!       — Сядь на место, придурок, — Бутхилл строго, но спокойно посмотрел на меня. — Какой справедливости ты хочешь достигнуть? И главное за что? С кого? Кому ты мстить решил?       Я опешил. Неужели они ничего не поняли? Я же несколько раз все объяснил.       — В смысле, этому.! — я вновь начал заводиться.       Внезапно хлопнула дверь и слева от меня оказалась сестра. Все бледная, как Лука, злая и уставшая.       — Прекрати, Воскресенье! Сколько можно! Сколько еще лет это будет продолжаться?! Сколько мне еще играть в твое безумие?! Тем мужчинам, тем… выродкам, даже тому, кто меня затащил в фургон, я еще могу понять желание мести, но этот парень! С какого раза ты услышишь меня, профессора Галлахера, дядю, хоть кого-нибудь? Чего ты от него требуешь? Что он должен был сделать! Он был мальчиком старше нас на год, немногим выше тебя! Если страшно было нам, то почему ему не могло быть страшно, почему он, как ребенок не мог броситься к родителю, рядом с которым было безопасно?! И мы бы убежали, если бы могли! Не было в наших детских душах той же смелости, какая была у Зеле. Ты бросился за мной лишь из-за нашего родства и любви, этот парень ни в чем не виноват! Даже винить себя за страх он не должен! Я ни на секунду не считала его виновным в том, что случилось со мной! Ни в одну из минут, когда мне было страшно, обидно или тяжело! Виноваты равнодушные взрослые, которые не остановились и не спасли нас, виноваты те взрослые, которые похитили нас и… надругались над нами, виновата, может, даже няня, которая была так далеко, но точно не дети! Никто из нас! Прекрати сходить с ума! Прекрати мешать мне жить и идти вперед! Сколько можно отравлять жизнь окружающим и растрачивать жизнь на такое пустое занятие, как месть тому, кто ее не заслуживает!       Зарянка посмотрела на меня, на профессоров и вылетела с кафедры. Я услышал, как ее каблучки удаляются от меня. Сестра впервые ушла просто так, не дождалась меня, ушла туда, где я не смогу ее найти. Мне хотелось вскочить и последовать за ней, но я сидел. Что же со мной такое, что даже после таких отчаянных слов сестры я не могу отпустить мысль о мести, о поисках второго парня, который ее затаскивал в фургон. Быть может, она права, может, я трачу жизнь не на то. Но если я сейчас оставлю поиски, что я должен делать? И не опасен ли тот второй парень до сих пор для моей сестры? Нет, я определенно не могу оставить своих планов. Может, Лука и правда не виноват, но тот второй парень точно должен получить по заслугам.       — Что ж, мне добавить больше нечего. Эта милаха все прекрасно высказала тебе, идиоту, — Бутхилл, который во время тирады Зарянки, остолбенел и боялся слово вставить, кашлянул и потянул Луку наверх. — Перестань этого парня донимать и полечи свой скворечник, откровенно протекает.       Бутхилл и его воспитанник покинули аудиторию. Лука выглядел подавлено. Галлахер, скрестил руки на груди и вперился в меня.       — Дай угадаю, по глазам вижу, что ты не собираешься прекращать эту эпопею, — он ухмылялся.       — Остался один человек, который точно виноват. Надо его найти.       — Ох, дурачок, ставлю человечество, но ты пожалеешь о своем упрямстве. Такая прекрасная пора юности, а ты одержим идеей, как герой Достоевского.       Я встал и ушел. Сестры не было нигде. Я попытался ей звонить, но она не брала трубку.       Впервые за эти годы во мне зашевелилось странное ощущение муки, тяжелого бремени, которое я не хотел нести. Может, я все эти 16 лет жил с ним? Может, я просто не замечал его?