Драконий университет

      Мерзко. Мерзко. Мерзко. В первую очередь из-за себя. Я не мог отказаться от услуг, которые предлагали здесь, не мог с самого начала найти предлога для того, чтобы выйти. Я в принципе не мог найти повода хотя бы ненадолго выбраться отсюда: еда, напитки были здесь, уборная тоже. А выйти надо как можно раньше, ведь Лоча мог уйти в любой момент, я не знал, как долго он здесь уже.       Я ненавидел себя, не мог успокоить совесть. Я все время думал, что девушка, которая обслуживает меня, которую я использую, вряд ли желает этим заниматься, что какая-то нужда, а может душевное падение привело ее к этому моменту, а я, помешанный на идее мести, просто трахаю ее. Не освобождаю из этого места, не бросаю прямой вызов всем присутствующим, не пытаюсь как-то изменить ситуацию. Лишь боюсь выделиться и не угодить отцу, лишь оправдываюсь целью, лишь клянусь, что однажды все это исправлю.       Я не получаю удовольствия. Нет, не из-за того, что женщины — это не мое. Наоборот, для меня до сих пор кажется более дикой мысль, что я встречаюсь с Блэйдом. Просто чувство вины и мысль о телефоне, который я должен как-то незаметно вытащить, а потом использовать в другой комнате, не давали расслабиться.       И самое противное лично для меня было, что, пока мне делали минет, пока девушка ублажала меня, я сидел с такой вальяжностью и холодностью лица, будто делал ей одолжение, позволяя меня удовлетворять. Я был, как отец, когда к нему обращались подчиненные, члены семьи и любые люди, которые хоть на дюйм, но слабее его.       Неожиданно, но сам отец при этом здесь выглядел иначе. То оживление, какое в нем было во время покупки одежды для меня, здесь возросло в несколько десятков раз. Пока я, развалившись на диване рядом с девушкой, которую имело несколько парней, силился не кривить лицо и не выражать омерзения, отец в другой части комнаты все время издавал звуки, начиная от стонов и заканчивая смехом, активно перемещался вместе со своей жертвой, экспериментировал, менял одну позу за другой, его мимика была живой. Я старался не смотреть в его сторону, потому что это было и отвратительно, и дико, наблюдать за совокуплением своего родного отца само по себе неправильно, но здесь это сопровождалось еще и обстановкой полного разврата.       Я скучающе переводил взгляд с гостей на стафф, понимая, что я в нашей паре веду себя, как бревно. Но во мне все переворачивалось от мысли, что я могу начать вести себя, как отец.       Почти все время я ощущал на себе взгляд Аргенти. Будто издеваясь, он все время старался находиться в поле моего зрения, то приближаясь, то отдаляясь. Бедный юноша, которого он после моего появления, как будто бы стал более отчаянно насиловать, вскрикивал все чаще болезненно. Я несколько раз ловил его взгляд и меня пробирала мелкая дрожь, к горлу подкатывала тошнота: я видел в нем себя, я понимал, что Аргенти представляет меня на его месте.       В один момент, когда девушка рядом из окружения другого гостя увлеклась и стала привлекать меня к их кружку, лаская меня, Аргенти предпринял попытку как будто случайно опуститься рядом со мной на диван и присоединиться ко мне, но я тут же вскочил и потянул свою девушку в другую часть комнаты. Я знал, что Аргенти улыбался мне в спину, знал, что мое действие слишком неожиданное, но я не могу. Мне страшно.       Я наблюдал за присутствующими, ища любую возможность выйти из комнаты, не вызывая подозрений. Изредка некоторые выходили из комнаты, но оставалось узнать, с какой целью. Пока девушка скакала на мне, не зная уже, каким образом расшевелить этакое бревно и согнать с моего лица это равнодушие, один из мужчин, которые копошились в развратной куче, встал и направился к двери:       — Гость 9, ты курить?       — Да, а что?       — Попроси стафф принести чего-нибудь покрепче, можно даже с веселеньким. И пусть заберут этого слабака. Чтоб больше не отправляли в нашу комнату таких новичков. Он выдохся на четвертом круге.       Я всмотрелся и увидел, что на полу лежал худощавый обнаженный молодой человек. Он был бледен, не шевелился. Толпа трахающихся мужчин почти не обращали на него внимания, на его руки часто наступали, несколько раз о его лицо и живот запинались, но не делали попыток хотя бы оттащить его подальше, в лучшем случае недовольно морщились, когда он мешал.       Я нашел способ выбраться отсюда. Выждав еще пару минут, я мягко жестом попросил остановиться девушку, встал. Я подошел к сумке, которая все это время лежала на столе и стал рыться в ней. Я выудил телефон и на всякий случай зажигалку. Я никогда не курил, но зажигалку с собой носил, как и перочинный нож. И то, и другое часто пригождалось — нож был помощником почти в любой ситуации, а зажигалкой я и одногруппники часто опаливали торчащие нитки и осыпающиеся края тканей одежды.       Больше интуитивно я почувствовал, что со спины ко мне кто-то приблизился. Я вздрогнул, побледнел, подумав, что мой телефон могут заметить, и чуть повернул голову. Аргенти. Ну а кто еще это мог быть.       — Что-то потерял? — в его руках был бокал. Парень, которого он, наконец, оставил в покое, не таясь, расслабленно развалился прямо на полу, не открывая глаз.       — Хотел выйти покурить.       — О! Не знал, что такой примерный сыночек имеет такую привычку, — он улыбнулся. — Пожалуй, составлю тебе компанию.       — Предпочел бы покурить один, — не смей отворачивать от меня удачу, похотливый урод!       — Увы, но меня тоже потянуло на это дело.       Я вышел за дверь, Аргенти следом. Разумеется, если бы не Аргенти, я бы сразу двинулся в сторону комнаты «30-50», но теперь надо было идти. Растерянно я огляделся, не зная, в какой стороне комната для курящих.       — Не потеряйся, — Аргенти склонился к моему уху, я вздрогнул, тошнота вновь подкатила.       Он двинулся дальше по коридору и толкнул одну из дверей, выставил руки вперед в приглашающем жесте. Скрепя сердце я прошел мимо него. В комнате были халаты, была душевая, уборная, балкон, несколько кресел и соф с журнальными столиками. Не знаю, но, возможно, в какой-нибудь из других дней эту комнату тоже могли использовать для приемов, а сегодня она служила для передышки.       На журнальном столике лежали сигареты и папиросы. Я ни разу не курил, много раз видел, как это делал секретарь отца, одногруппники, просто прохожие, знал по фильмам, что, когда в первый раз куришь, обычно закашливаешься, но сам не только не пробовал, но даже не думал начинать. Нужды не было. Однако теперь выхода не было.       Аргенти подошел к столику, выудил папиросу, раскурил. Я взял сигарету, достал зажигалку (на столике тоже лежали, но мне надо объяснить этим поступком, почему я так долго рылся в сумке). Кончик сигареты долго не разгорался, когда заалел, я, хотя изначально хотел просто подержать, не вдыхая дым, ее во рту, случайно потянул воздух носом и закашлялся. Горло, легкие как будто спазмировало, я чувствовал, как нещадно краснею, шумно вдыхая воздух и кашляя. Аргенти с улыбкой наблюдал за моими первыми мучениями. Первый вздох ребенка сопровождается болью при рождении, первый вдох курильщика сопровождается болью и удушьем при первой затяжке.       — Ты никогда не курил, — он констатировал, наблюдая, как я с едва ли меньшими мучениями делаю следующую затяжку. Клянусь, больше никогда в жизни курить не буду.       — Если уж я впервые опробовал такое место, что мешает мне впервые опробовать сигареты? — половина моего сознания удивлялась тому, что мы с ним так спокойно стоим. Даже больше, я испытывал омерзение, ненависть, тошноту, но ни в коем случае не страх. Обстановка, уединение, здание, сам Аргенти увеличивали вероятность того, что он просто здесь меня повалит и добьется своего, однако ни он, ни я не допускали этого. Просто стояли, курили и следили за невербальными сигналами друг друга: я с опасением, он с надеждой.       — Послушай, малыш, — он придвинулся ближе, я отступил еще дальше, готовый в случае чего выскочить хоть за дверь, хоть с балкона. — Сам знаешь, я тебя пробовал, я за тобой следил. И я знаю, почти абсолютно уверен, что ты ни за что не пришел бы по своей воле сюда.       — Люди меняются, господин, — мне нельзя было подпитывать его уверенность в этом. Любая достоверная информация может стать орудием шантажа.       — Не настолько сильно и не в твоем возрасте, — он хмыкнул и хотел вновь сделать шаг ко мне, но я опять дернулся. — Но знаешь, я хотел бы с тобой заключить небольшой союз.       — Не думаю, что я бы тоже этого хотел.       — Ты же не хочешь, чтобы твой отец узнал о том, что я спал с тобой? Я мог бы молчать об этом, а ты иногда приходить ко мне, проводить вечера, может, ночи со мной, — он прислонил ладонь к стене и хотел снова попытаться приблизиться, но я снова отшатнулся. Мне кажется, его забавило, что я вел себя, как лань, ощущая угрозу.       — Мне кажется, отец тоже не хотел бы узнать, что его партнер по бизнесу и близкий друг изнасиловал его сына.       — Понимаешь, милый Дань Хэн, неважно, кто и как преподнесет эту новость твоему отцу, в убытке останешься ты, твой отец гомофоб и ему неважно — силой тебя взяли или с твоего желания. А вот если я преподнесу эту новость, то составлю сказку так, что ты в ней будешь буквально молить меня о совместной ночи. Отречься от сына гораздо проще, чем от бизнес партнера. Хотя я, даже если он все же решит порвать связи со мной, потеряю гораздо меньше, чем ты. Все же я гость 3, твой отец перед такими, как я, обычно лебезит.       Я затянулся, пока я слушал все это, успел свыкнуться с сигаретой, делал теперь это уже машинально. Безумная ли похоть его толкала на эти риски или реальная сила и вес в сфере бизнеса.       — Вы же понимаете, что я не могу принимать такие решения сразу, не обдумав?       — Я бы на твоем месте не затягивал с решением, мало ли что еще может случиться, — он улыбнулся, я разозлился. Наверное, если бы он вновь рискнул сблизиться сейчас, я бы его ударил.       — Я бы на вашем месте не насиловал сына вашего друга и партнера по бизнесу. Не мучил до смерти сошедшую с ума девушку, не шантажировал и не растлевал ее брата. Я многое не делал бы на вашем месте.       — Осуждаешь меня, ха-ха, — ему это действительно казалось забавным.       — Я откланяюсь, свое решение сообщу позже.       Надо было все обдумать, скорее всего, придется привлечь даже брата с дядей, а может, и Лебедя. Однако было у меня ощущение, что обсуждения к добру не приведут. У меня не было даже силы отца, чтобы воевать с ним. Самые сильные пешки, которые могли бы посоперничать, тратить было жалко ради такой ничтожной ситуации.       Я вышел, чуть шатаясь. Благо Аргенти не последовал за мной. Я хотел разыграть пьяного, чтобы моя сказка о перепутанных комнатах звучала убедительнее. Странно, но вне этих похотливых комнат страх отступил, легкий мандраж, но зато четкий план действий укрепились во мне. Осторожность с продуманностью. Неплохие сочетания.       Я двинулся по коридору. Примерно запомнил, где нужная комната, когда мы только пришли, надо было быстро пройти, не столкнувшись со стаффом. Хотя на камерах все равно будет видно, что я вошел не в ту дверь, но моя пьяная походка должна была разрешить недоразумение.       Комната «30-50». Чуть замешкавшись перед дверью, как будто я пьяными руками не мог с ней разобраться, я почти ввалился внутрь. В этом помещении все было даже хуже, чем в «0-10». Людей было больше, из-за чего даже большая площадь помещения не могла сгладить ощущение какой-то грязи, копошения, нечистоты. Если бы мне пришлось описать тех, кто находился здесь, то вернее было бы слово «опарыши». Опарыши в зловонной куче, которые непрестанно копошатся. Стоны, шлепки, вскрики, всхлипы, тяжелое дыхание — все это какофонией нахлынуло на меня в первую же секунду. Я даже подумал, что, возможно, эту комнату сделали специально такой, специально так много в нее помещают, чтобы каждый из присутствующих хотел подняться выше, в комнату лучше, даже если придется перегрызть глотки остальным.       Для меня это скопление извращенцев было лишь плюсом, ведь я остался незамеченным. Осторожно, стараясь не смотреть на все эти корчащиеся тела, не касаясь их нечистоты, я продвигался, выискивая Лочу, ради которого я и опустился на этот круг ада прелюбодеяния.       Лоча в окружении трех девушек находился на софе у стены. Пока он трахал одну девушку, две другие не отлипали от него. Дрожащими руками я быстро вынул телефон, сделал несколько снимков, мельком проверил, что на них понятно, кто что с кем делает, и быстро отвернулся. Если меня заметит Лоча, то все труды будут напрасны.       Быстро на подгибающихся ногах я прошел к выходу и вновь вывалился наружу. Шатающимся шагом — в этот раз от страха — я двинулся по коридору.       — +1 гостя 7? Вам нужна помощь? — ко мне подошел парень из стаффа.       — Да… я это… того… а где я? — никогда не разыгрывал пьяного, актером я был не очень хорошим, но выбора не было. — Я искал комнату… не могу найти.       — Прошу за мной, я вас провожу.       Меня довели до комнаты, где я предпочел притвориться спящим на коленях у девушки, которая меня обслуживала. Уснуть я не мог под эти звуки, боясь еще и приближения Аргенти, но и продолжать заниматься этим развратом я не хотел.       Уже ночью меня несколько раз толкнул отец. На нем был новый костюм, который, видимо, передал ему секретарь. Моя сменная одежда ждала меня в соседней комнате. Я с радостью поднялся и отправился переодеваться. Этот маленький ад подходит к концу.       Всю дорогу домой отец спрашивал меня о моих впечатлениях, хвалил свою партнершу, говорил что-то о других гостях. Я старался тоже с определенным энтузиазмом отвечать ему, связь с отцом мне еще нужна, возможно, и «увеселения» тоже еще пригодятся.       В кармане меня грел телефон с компроматом на Лочу для Пелы. Я уповал на успех, это многое бы значило для меня. По факту это первая успешная операция, с использованием других людей. Да, мне помогала Лебедь, да, я сам делал снимки, но в этот раз меня не отравили и не избили — это уже успех. Можно сказать, что достиг цели без потерь. Хотя…       Дома еще горели огни. Отец, переступив порог, сразу же прошел наверх в кабинет. В столовой опять были брат и мачеха. Дань Фэн, едва отец ушел, вскочил и подошел ко мне. Внимательно осмотрев меня, он с тяжелым взглядом спросил:       — Ты был там?       — Да, — мне кажется, мы говорили об одном и том же.       — Прекращай, Дань Хэн. Ты слишком изменился и не в лучшую сторону. Ты сам себя отравляешь.       — Люди не настолько сильно меняются и не в моем возрасте, — я заговорил словами Аргенти и сам удивился этому. — У меня есть цель, и я к ней иду.       — А если потом окажется, что ты пришел не к тому, если у тебя не получится? Не будешь жалеть?       — Буду жалеть, если ничего не сделаю, — я хотел уйти. Одни и те же нотации из недели в неделю.       — Если я разрешу тебе встречаться с ним, ты отступишь? Я могу тебя спрятать. Подумай, гораздо лучше ведь спокойно жить в достатке со своим человеком, чем заниматься тем, в чем ты вязнешь сейчас, — он ухватил меня за руку.       — Брат, я добьюсь всего и сразу — и своего человека, и покоя, и правосудия.       Дань Фэн сорвался с места и ушел, он разозлился. Мачеха, которая следила за нашим диалогом, неожиданно встала, подошла и провела по моим волосам.       — Знаешь, Дань Фэн — все же сын своего отца. Он изворотлив, хитер, находчив, предприимчив, меркантилен, жесток. Но знаешь, даже если твой брат и имеет к тебе какой-то меркантильный интерес, он без сожалений и раздумий откажется от него ради тебя, твоего счастья. Такой человек из нашей семьи лишь один, никто другой, ни я, ни твой отец, ни твоя многочисленная родня, даже твоя родная мать не способны на такое. Слушай Дань Фэна, мой тебе искренний совет. Он всегда тебя защищал, а сейчас, когда ты пошел его путем, когда ты стал развращаться, терять себя и свои ориентиры, путь, свои цели и мечты с планами взрослых и болезненной идеей, особенно хочет уберечь тебя. Он лучше, чем кто-либо, понимает, что сейчас с тобой делает отец. Только его спасти некому было. Что-то в нем испортилось, надломилось под гнилым влиянием моего мужа и его дружков, но многое доброе в нем сохранилось, отчасти из-за тебя. Знаешь, ты появился ровно тогда, когда он после многих лет, когда отец таскал его по таким сборищам, после ухода моего мужа к твоей матери, после осуждения семьи, был в шаге, как мне кажется, от того, чтобы стать чудовищем, возможно, даже гораздо хуже, чем его отец. А потом появился ты, почему-то Дань Фэн решил стать тебе наставником, воспитателем, родителем даже. Ты в него как будто вдохнул и счастье, и жизнь, он на глазах очищался, чтобы стать для тебя примером. Защищал от всего того, от чего страдал в детстве сам, был готов защищать тебя от любого из нашей семьи, а ты знаешь, как много людей на тебя зуб точили. И сейчас, поверь, он тоже хочет тебя защитить. Он хочет, чтобы ты отказался от нынешних планов, он был против планов дяди, до сих пор против. Он, я, мы ясно видим, что ты двигаешься в ту сторону, которая принесет тебе лишь несчастья.       Она помолчала и внимательно посмотрела на меня. Этот тухлый взгляд уставшей и отчаявшейся женщины. Когда я был ребенком, мне всегда казалось, что это взгляд ненависти и злобы. Наверное, за всю мою жизнь мачеха не говорила за раз мне так много и с такой тревогой. Она почти не поменялась в лице, но я слышал это в ее словах.       — Госпожа, — я чуть сжал ее руку, — я знаю, я правда благодарен вам за заботу. Но поймите, у меня есть защитник, вы воспитали прекрасного сына, ведь лучшего брата мне было бы сложно найти. Но кто защитит других? Кто защитит таких, как Авантюрин, его сестра, Цзяоцю и еще много других, о которых молчат и кичатся при друзьях такие чудовища, как мой отец, Аргенти и Хулэй?       Она промолчала, подошла к дивану, где остался журнал, подняла его и ушла. Я поднялся следом. Проходя мимо двери брата постоял, в какой-то момент мне захотелось постучаться к нему, войти и сказать, что я бросаю эту затею. Я даже представил объятия, в которые бы заключил меня Дань Фэн. Но я пошел дальше к себе. Зло еще живо, равнодушным взглядом его не свергнешь.