Драконий университет

      Мы проснулись с Блэйдом очень рано, зимнее солнце еще даже не думало о восходе. На правах хозяина он встал и у плиты принялся возиться с кофе и завтраком. Я лежал на коротком диванчике. Квартирка разделялась на кухню и спальню, мы как раз находились на кухне. Немногие студенты могли похвастаться своим жильем, обычно все или жили у родителей, или на съеме, или в общежитии. На тех, кого родители снабдили своей жилплощадью, почти все смотрели с завистью. Особенно, если эти люди начинали что-то говорить о разумном потреблении, экономии и накоплениях. Разумеется, легко скопить на машину, если тебе уже родители купили самое необходимое, что другие студенты могут позволить себе лишь через ипотеку на долгие годы. Поэтому я обычно старался молчать о том, что живу в частном доме, и у всех старших в семье есть машина с водителем. Мало того, что эти факты негативно скажутся на брате, ведь за спиной все еще более активно начнут говорить, что ректор подворовывает и наживается на платниках, так и на меня будут смотреть с завистью и долей презрения. И так после моего обновленного образа за волной восхищения пришел вихрь сплетен.       Блэйду квартиру подарили за поступление в магистратуру, годы бакалавриата он жил с родителями. Теперь родители сманивали его машиной, а Кафка и Цзинлю радужными перспективами в науке ради поступления в аспирантуру, но он был непреклонен. Блэйд, хотя, судя по подаркам, родители могли позволить себе оплатить ему учебу, поступил на бюджет. Он презирал всех, кто пробивается к цели нечестными путями вроде «знакомств» или «подарков», потому что в другой элитный университет, куда первоначально он хотел попасть, ему не удалось пробиться из-за продажного судейства приемной комиссии. Нападки на меня в начале нашего знакомства были мотивированы как раз этой историей. Он посчитал, что я поступил в университет лишь из-за родства с ректором.       — Слушай, тебя семья заставляет участвовать в чем-то, что тебе не нравится? — Блэйд повернулся и поставил передо мной чашку кофе.       — Да не то чтобы, — я запрокинул голову, чтобы видеть его у плиты. — А что?       — Просто иначе я тебя не понимаю. Ты не выглядишь счастливым от того, чем занимаешься. Тебя то и дело находят покалеченным или в слезах. Ты мне напоминаешь Броню и Гепарда: переработки их изводят, но они с этим ничего не делали и не делают, наоборот еще и корят себя. Это не жизнь, а циклы страданий.       — Бездействовать не могу. Иначе я стану соучастником. Равнодушие и молчание — тоже преступления.       — Пожалуй, — от сковороды пошло шипение. — Просто я боюсь, что ты можешь увлечься.       — В каком смысле? — я перевернулся на живот.       — Ну даже твой брат. Если верить твоим словам, то он был самым близким человеком тебе, он и сейчас готов сделать все, лишь бы ты перестал мучиться от нынешних обстоятельств. Но ты с ним рассорился. Рассорился из-за того, что он мог стать помехой твоим планам. Правда ли это было необходимо и правда ли тебе и ему хорошо от этого?       — Если бы я безукоризненно слушал брата, то Цзяоцю уже был бы мертв. А Пела до сих пор была бы под обманом Лочи.       — Да, это верно. Но будешь ли ты так же уверенно оправдывать это лет через пять или десять? Или давай в другую сторону пойдем: ты пятью годами ранее согласился бы с собой нынешним?       — Не знаю. Разве не главное, чтобы здесь и сейчас я считал свои поступки верными? Мало ли, кем я стану через пять лет. Занятную мысль ты озвучил про взгляд молодого меня.       Блэйд поставил на стол две тарелки и сел рядом со мной.       — Просто я заметил за собой интересную вещь. Раньше, когда я был подростком, я в воображении представлял, как ко мне в минуты горечи подходит взрослая версия меня. Сильная, уверенная, добрая и понимающая. И она обнимает и утешает меня вместо родителя. Знаешь ведь, в подростковые годы всегда кажется, что родители не на твоей стороне, а взрослая версия меня всегда на моей стороне, и ее объятия всегда широки. Однако теперь, когда я уже сам стал взрослым, я понял, что, мало того что не вырос внутренне, так еще и не способен защитить и поддержать кого-то слабее меня, хотя очень хочу, мне от этого хорошо. И один раз, когда я был в отчаянии, когда мне казалось, что я одинок, как никогда, в моем воображении ко мне неожиданно пришел не «я-взрослый», а «я-ребенок», даже не подросток, а именно ребенок лет шести. То чистое, наивное, бескорыстное и спонтанное существо, которое, как животное, следует за первой же своей мыслью и чувством. И это невинное, неискушенное жизненным опытом создание стало моим успокоителем, ребенок обнимал меня порочного, жалкого и серого. И странно, но от этого мне стало лучше. Так теперь временами и представляю себя-ребенка, когда очень плохо.       — Наверное, я сам еще недалеко ушел от ребенка, — я пожал плечами.       — Ну как сказать. Ребенок в такие грязные авантюры не полезет.       Я недовольно поджал губы. Сам-то как будто больно чистенький. Самоутверждается за счет спасения других и считает, что лучше меня?       — Кстати, к кому из профессоров в аспирантуру пойдешь? — я решил перевести тему и подразнить его.       — Ха-ха, — он скорчил гримасу. — Знал бы, каким способом можно было бы сказать еще «нет», сказал бы. Обе не унимаются и осаждают. Еще и между собой грызутся.       — Они тебя измором берут.       — Да не хочу я в науку идти, неинтересно мне это.       Это небольшой парадокс жизни: гении в своей сфере, как правило, не хотят идти путем, в котором они превосходят остальных. Пока Сальери сходил с ума, оттачивая свои навыки и не зная, как прыгнуть выше головы, Моцарт потешался над своим даром и с восторгом говорил несчастному Сальери о жалком прохожем, перевравшем мелодию гения. Иные и рады были бы заполучить такую одаренность, долгое время верят в достижение ее через тяжелый и долгий труд, но в один момент приходят к жестокому осознанию: с гением, одаренностью, предрасположенностью рождаются. Можешь стереть все пальцы о фортепиано, отточить все ноты до идеала, отпечатать мелодию с другой стороны головы, но вот приходит талант с длинными пальцами и способностью запомнить мелодию с первого раза и вот твои недельные труды уже выглядят жалко и не так впечатляюще. Блэйда, скорее всего, тихо ненавидят те, кто мечтает о науке, аспирантуре, но понимает, что их так легко туда не возьмут.       — И чем же займешься? — я временами тоже задумывался о том, чем займусь после того, как свергну отца и остальных его друзей.       — Хочу пару лет поработать физически, не головой. Уже надоело котелком варить, хочу попробовать то, чем занимались мои ровесники, пока я страдал над чтением Бахтина. Ну а потом я хотел бы уйти в мореплавание. Не отдыхать, а тоже работать. На какое-нибудь грузовое судно.       — То есть я тебя долго не увижу? — я закусил ложку зубами, размышляя.       — Пару месяцев в плавании, пару — в отдыхе. Времени хватит на все, — он склонился ко мне и с улыбкой посмотрел в глаза. — Однако, если ты продолжишь вляпываться в неприятности, то я вряд ли смогу исполнить свою мечту.       Он наигранно тяжело вздохнул.       Мы убрали посуду и вернулись в спальню. Идти никуда не хотелось, нам никуда и не надо было. Сытые с накатившей вялостью мы лежали, чувствуя тепло друг друга. Сейчас, когда я чувствовал себя в безопасности, в тепле, достатке, я малодушно подумал, что, может, Блэйд и прав. Может, и не надо мне ничего делать. Учись, люби, почитай брата и закрывай глаза — не так уж и плохо. Как-то же я жил до этого столько лет — и ничего. Но тут же я вспоминал тот день в университете, когда я был беспомощен, и чувствовал за собой слабость еще тысяч людей, которые пострадали или пострадают. Нет, нельзя проявлять слабость, нельзя быть эгоистичным. Неважно какими жертвами, но я должен добиться своего.       — Если я все же поступаю неверно, если я совершу крупную ошибку, ты останешься со мной? — я сказал это прежде, чем осмыслил. А когда осмыслил, понял, что большую ошибку совершаю уже сейчас, изменяя Блэйду с Аргенти. Делаю я это не по своей воле, но платоническую любовь Блэйда я втаптываю и измазываю грязью, продаю свое тело, не имея для этого веской причины. Лишь цель.       — Конечно. Если человек оступается, ему тем более нужно плечо рядом. Не отрицание и осуждение, не одиночество, а помощь. Однако я все же предпочел бы, чтобы ты не совершал ошибок, — он улыбнулся и подтянул меня ближе к себе.