Драконий университет

      Моя жизнь двоится. С каждым днем все больше и больше. Примерный сын и брат, но планирующий план свержения отца и обманывающий Дань Фэна. Платонический возлюбленный Блэйда, но грязный любовник Аргенти. Искренне увлеченный историей, своим направлением в университете, но вынужденный изучать никогда не интересовавшие курсы для бизнеса. Презрение лжи, лицемерия, но активное использование их самим. Полное равнодушие к мнению семьи, но страх стать неугодным отцу. Я метался и вилял между этими полюсами ради своей цели, все больше выбиваясь из сил. Мне удавалось, все оставались довольно: Дань Фэн, то ли желая верить в мою ложь, то ли действительно моя ложь была хороша, был спокоен и счастлив, как прежде, думая, что я оставил свою агоническую идею; отец был доволен тем, что я воплощал все его желания по поводу наследника; Аргенти был доволен тем, что заполучил меня; Блэйд был доволен нашими встречами без пошлости, но с наслаждением от общества друг друга; дядя был доволен из-за хорошего продвижения его планов. Лишь один человек оставался неизменным, но именно в этой неизменности я ощущал почему-то если не осуждение, то тревогу. Мачеха. Я помнил и тот разговор между ней и Дань Фэном, и те разы, когда она ждала вместе с братом меня поздно ночью и ее звонки нам, когда мы оставались одни. Эта женщина меня должна ненавидеть, наверное, и это чувство в ней было, но ее действия не раз указывали на пассивную заботу обо мне. И эта неизменность, эта невозможность ей угодить и успокаивали меня, и создавали ощущение диссонанса от моих действий. Глядя на нее единственную недовольную и равнодушную к моим попыткам угодить всем, я начинал ощущать какую-то усталость, замотанность и сомнения. Она зорко следила за мной, оставаясь почти всегда безмолвной, недействующей. Иногда мне хотелось узнать, о чем она думает, как относится ко мне, к моим действиям, но найти повода для такого разговора я не мог. Да и отчего-то я боялся начинать его.       С Аргенти у меня все продвигалось тяжело. Вызывая его недовольство и упреки, я еще долго задыхался, впадал в истерики, пытался сбежать или отбиться от него. Из раза в раз он требовал прекратить это, не внимал моим просьбам остановиться, лишь утолял свою потребность. Спустя несколько таких встреч ему, видимо, наскучило ловить мои мечущиеся конечности и требовать быть спокойнее, поэтому он привязал меня. Я извивался телом, но отчего-то от этого связь с реальностью ощущал лучше, как будто от этой неподвижности конечностей я ощущал свои границы, а может, большую безнадежность, ведь так я не мог сбежать.       Несколько раз после этих половых актов я испытывал такую безнадегу, что думал, что смерть была бы лучшим из концов, даже продумывал, каким образом покончу с жизнью, но наступало утро, и постепенно после ухода из дома Аргенти мне все меньше казалось мое положение столь ужасным, а смерть столь желанной. Правда это жизнеутверждение длилось ровно до следующей встречи с этим извращенцем.       Из-за зависимости Аргенти от моего тела у моей души развилась зависимость от общества Блэйда. Иногда я настолько не мог дождаться утра, что еле отгонял от себя нервное желание прямо посреди ночи пойти к нему домой, чтобы оказаться рядом с ним, чтобы быть уверенным, что он со мной не ради похоти. Но я сдерживался. Чтобы он не догадался, в какую грязь я влез, что я изменяю ему из меркантильности, корысти, умысла.       Истерзанный, использованный я лежал у Аргенти дома рядом с ним, спящим, изредка думая, что задушить его сейчас было бы самым простым решением половины моих проблем. Однако тогда я не смог бы свергнуть отца. Я лежал рядом с ним, а думал о том, что утром ринусь к Блэйду, войду в его светлую небольшую квартирку, мы вместе выпьем кофе, он расскажет о том, как Гепард опять ругался с Гертой и Жуань Мэй, как Хохо возмутилась впервые в жизни из-за несправедливого использования ее трудов, как его одногруппники планируют дальнейшую жизнь. Я посмеюсь над профессором Цзинлю и в очередной раз укажу на то, что Блэйд даже растворимый кофе умудряется испортить. А потом мы просто будем сидеть вместе, рядышком. Он будет писать диссертацию, я читать статью к ближайшему занятию. И невольно размышлять о том, точно ли мне необходимо продолжать заниматься той грязью, в которой я увяз с головой.       Однако со временем я, хотя и стал спокойнее во время своих встреч с Аргенти, но отчаяние внутри меня стало расти. Прошло уже довольно много недель, близилась середина весны, а я так и не придумал, как уничтожить Аргенти, не нашел у него слабости. Я продавал тело, гнил изнутри, но не двигался ни на шаг вперед. Мысль о том, что поджидать подходящий момент я могу не один год, что эти истязания продлятся и дальше, сводила меня с ума. Я был готов ухватиться за любую первую мало-мальски подходящую идею, за любой план, лишь бы он сработал, лишь бы я смог освободиться от Аргенти, лишь бы страх быть раскрытым Блэйдом не терзал внутри, лишь бы попытки скрыть это все от отца и семьи прекратились.       В один из разов, когда я в очередной раз пришел к Аргенти, я столкнулся со странной картиной. От Авантюрина я в свое время успел кое-что узнать об этом мужчине, но я до последнего надеялся, что это домыслы, может, крайне редкие случаи. Но нет. Это ужасно.       Началось все с того, что я не увидел Аргенти в окне, обычно он всегда ждал и наблюдал за мной еще от машины. Потом я не увидел его сразу в холле. Опасливо и неуверенно я прошел вглубь и уже тут увидел… и все понял.       Аргенти сидел в своем излюбленном халате в кресле за кофейным столиком. На колене у него сидела девочка лет 5-6 в халатике, взгляд у нее был пустой, почти затуманенный. Аргенти подносил к ее рту то воду, то конфеты, ребенок рассеянно открывал рот, не сопротивляясь брал сладость или, проливая мимо рта, пил воду. Я замер, надеясь найти хоть что-то, что могло бы разрушить мою догадку о произошедшем, но нет. Все, что я видел, указывало лишь на одну ужасную вещь.       — Милая, не правда ли? Мне ее вручили, сказав, что ее зовут Эмили, но ее имя явно более прозаично.       — Вы… — я не знал, как продолжить, что сказать.       — Ты верно думаешь. И ты так же шокирован, как и Авантюрин, как и его сестра, как еще пара человек до них.       — И часто вы… — еще страшнее будет узнать, что страдает множество детей, хотя страдания и одного ребенка страшны.       — Как появится настроение.       — И кто готов отдать ребенка на такое?..       — Желающих предостаточно. Деньги творят невероятные вещи.       Аргенти усадил ребенка в кресло и стал кому-то звонить. Я подошел к девочке и присел перед ней. Она смотрела сквозь меня, но потом неожиданно медленно ее взгляд наполнился слезами. Она не моргала, но капли потекли по щекам, по грязному от шоколадных конфет рту. Я протянул к ней руку и аккуратно погладил по голове. Да, родная, я тебя понимаю, понимаю, как никто другой. Ты явно мечтала, чтобы кто-нибудь сильный пришел и забрал тебя, чтобы кто-то прекратил это.       — О, начала приходить в себя. Оставь ее и пойдем, за ней сейчас придут.       Я встал и еще раз оглянулся на девочку, она провожала меня взглядом, мне казалось, что я смотрю на себя со стороны, как будто она — это то, что вынули из меня, то последнее живое, человечное. Я оставлял это в комнате. Оставлял как раз потому, что продолжал позволять пользоваться моим телом и своевольничать человеку, который творит такие мерзости, потому что тяну время и не могу ничего придумать. И потому что оставляю этого ребенка одного сейчас.       Я двинулся за Аргенти в очередной раз в ту комнату, которую ненавидел всем сердцем. Зная, что последует дальше, я сам лег на кровать. Аргенти навис надо мной, мерзко улыбаясь. Картина с той девочкой встала в голове сама, и тяжелое вязкое чувство в груди грузом разлилось во мне, не из-за девочки, а из-за жалости к себе. Я понял, что больше не могу. Капля гнева в море страха и отвращения. Я еще не успел осознать, что именно собираюсь сказать, а губы уже двигались. Без капли угрызения совести. Без ужаса насчет того, что хочу сказать. Без малейшего сомнения и колебания. Как будто это было нормально.       — Знаете. Я знаю одного ребенка. Он бы вам приглянулся. Но я не смогу его доставить сам. Зато знаю, где ее можно найти без надзора.       Сказал и понял, что не захочу забирать свои слова, что-то менять в сказанном. Не требует этого душа, совесть, ум. Все в согласии, все считает это верным. Даже больше. Разум с каждой секундой находил все больше доводов, плюсов к моему решению. Я решал проблему так не своими руками. Через то, что, как говорил Блэйд, он не смог бы простить ни при каких условиях.       «А простит ли меня Блэйд или кто-нибудь другой, если узнает, что я это все устроил?» — слабо подумал я, но продолжал смотреть Аргенти в глаза, требуя согласиться.       — Вот как? Напиши, где и когда этого ребенка можно найти, человек для таких целей у меня есть. Если уж личность с твоим вкусом советует, значит дело того стоит.       Аргенти перевернул меня. Я расслабленно, как после экзамена, когда понимаешь, что самое тяжелое позади, понял, что осталось продержаться совсем немного. Еще один враг будет повержен, еще на один шаг ближе к цели. Осталось обставить все так, чтобы я вышел героем. Победителей не судят, победители меняют мир. Это моя ноша, моя обязанность.