Драконий университет

      Я чувствовал себя королем и гением, несмотря на слова Дань Фэна. Отец и семья так и не узнали о моей роли в произошедшем, процесс отмены Аргенти двигался вперед, а я уже потирал руки и начинал расставлять новые фигуры на доске.       Дань Фэн после нашего разговора через сутки собрал вещи и уехал из дома. Он продолжал работать в университете, но меня избегал. Если же мы случайно сталкивались в коридорах, то он или молча проносился мимо меня, чуть отвернув голову в сторону, или его лицо кривилось так, словно он видел что-то мерзкое. Вообще было удивительно не только для меня, но и для сотрудников и некоторых студентов видеть своего ректора без его привычной улыбки. За исключением редких моментов, где он, словно забывался и отвлекался, или где эта улыбка была крайне необходима для успеха, Дань Фэн ходил равнодушным, чуть рассеянным, серьезным. Глаза, которые раньше или мило, как у кота, щурились от улыбки, или были восторженно распахнуты, теперь смотрели с холодом и спокойствием. Пожалуй, именно теперь я заметил, что его разрез глаз очень аристократичный и резкий.       Куда уехал брат, я не знал. Я пытался подслушивать разговоры между отцом и его друзьями, дяди, даже мачехи, но все было впустую. Отец легкомысленно говорил, что Дань Фэн, видимо, влюбился и проводит бурные ночи со своей девушке. Отец даже радовался этому: остепенившийся сын, которому есть, что терять в лице семьи, был удобнее и безопаснее бунтующего и настроенного негативно против тебя. Дядя как-то в разговоре с Яньцином заметил, что племянник с ним разругался окончательно и вообще не выходит на связь теперь. Знала, скорее всего, где Дань Фэн только мачеха. Временами я ловил на себе ее задумчивый и укоряющий взгляд, но она не рассказала бы мне, даже если бы я прямо ее попросил. Мачеха была верна только одному человеку, тому, кто не предавал ее ни разу за всю жизнь, которого в большей степени воспитывала она и перед которым она виновата в большей степени. И это Дань Фэн. Угрожай отец ей ножом — она бы и тогда не разомкнула губ, чтобы раскрыть намерения сына.       Если меня и волновало холодное отношение Дань Фэна ко мне и остальным членам семьи, то самую малость. Меня больше поражало в первое мгновение нашей очередной встречи, что он так безразличен ко мне. Но через мгновение внутри я с легкой злостью и насмешкой одергивал себя и продолжал идти дальше. Несколько раз мне хотелось обернуться, чтобы проверить: смотрит ли он мне вслед, не сдерживает ли себя от того, чтобы окликнуть меня. Я так привык, что этот человек всем сердцем и душой привязан ко мне и беспокоится обо мне, что мысль о его нежелании обернуться ко мне даже не возникала у меня в голове.       Изредка ночами я начинал сомневаться, метаться, даже расхаживать по комнате. Я вспоминал лицо брата в наш последний разговор, его ненависть и презрение, обращенные в мою сторону, и начинал думать. Может, я был неправ, может, я все же делаю что-то не так. Отчего-то же брат не пошел той дорогой, которой сейчас иду я, что-то его оттолкнуло. Я всегда уважал его, его крупные ошибки в жизни я могу пересчитать по пальцам, и все их он старательно и тщательно долго исправлял. Если он и я оказались на разных дорогах, не значит ли это, что мой путь оказался неверным? Но ведь если я последую за ним, то стану вторым Дань Фэном, а его отец в качестве наследника не жалует. Так что же не так? Да, может, я переборщил в случае с Байлу, но ведь ничего не произошло, она почти не пострадала, так стоит ли так нервничать из-за этого?       Но проходила ночь, солнце всходило над землей и мои мысли и тревоги рассеивались, как злые духи. И я вновь продолжал двигаться, толкать эту дьявольскую машину своей жизни.       Но я все же оказался беспечным. Не учел, что умирающий зверь остается зверем. Аргенти все же нашел слабое место, через которое смог укусить меня.       Это было воскресенье. Я, не имея иных дел, решил заскочить к Блэйду. Мне нужно было обсудить с ним его участие в моем следующем плане. Он мог пострадать, так что я считал, что нужно его предупредить, а в случае отказа продумать новый вариант. Но дома Блэйда не оказалось. Я постоял несколько минут перед его дверью в ожидании на случай, если у него, например, были грязные руки, и он не мог открыть дверь сразу, но нет, дома никого не было.       Я пошел вниз, жалея, что не позвонил ему и не предупредил о своем визите. Но через пару лестничных пролетов столкнулся с Блэйдом лицом к лицу. Обрадованно я начал говорить об удачном стечении обстоятельств и начал уже подниматься обратно, но он оставался на месте, что меня удивило. Я замер и внимательно всмотрелся в него. Он был странно бледным и смотрел в пол, из-за чего волосы почти целиком скрывали его лицо, падая вперед. Сжатые в кулаки руки чуть дрожали. В последний раз в таком состоянии я видел его, когда меня изнасиловал Аргенти. Вся эта картина испугала меня.       — Блэйд, что с тобой? Что-то произошло? У тебя что-то болит?       Он молчал, не поднимая глаз. Теперь мне казалось, что он пытается успокоиться и взять себя в руки, чтобы говорить спокойно.       — Не молчи, — я схватил его за предплечье, но он вырвал руку.       Впервые он медленно поднял на меня взгляд, глаза были темны от какой-то мысли, челюсть напряжена и чуть дрожала.       — Скажи, — он говорил тихо, но с каким-то надрывом, словно еле сдерживал в себе какую-то эмоцию. — Скажи честно. Ты сам ходил к Аргенти? Ты спал с ним? Ты приходил ко мне под утро после него? Я хочу услышать это от тебя. И ты сам навел его на мысль о похищении твоей племянницы? Ты сам сказал ему время и место, когда ее можно будет похитить? Ты знал, что он с ней собирается сделать? Ты знал? Скажи.       Я опешил. Откуда он знает? Ему мог сказать только Аргенти. Неужели эта гадюка, понимая, что не может ужалить меня через семью, решила нанести удар через близкого мне человека, благодаря которому я все это время держался? Он знал о Блэйде изначально. Изначально следил за ним и держал в своих планах как мою слабость. Принципиальный Блэйд, который будто бы и в 25 лет не утратил юношеского максимализма и наивной, почти детской, веры в возможность чистого и правильного мира. Для него вся та грязь, на которую я решился, это невозможное и недопустимое. Для него это отвратительно.       Но постойте! Он ведь сказал, что поверит мне, если я скажу «правду». Так отчего я не могу попытаться солгать? Что я потеряю?       — Нет, это все ложь, — я хотел изобразить удивление и даже оскорбление, но, как у последнего лжеца, губы у меня растянулись в нервной и напряженной улыбке. — О чем ты? Кто рассказал тебе этот бред?       — Ты лжешь мне? — он помрачнел еще больше. Сколько раз я обманывал людей вокруг, сколько раз ложью направлял на нужное мне дело, но в один из самых важных моментов я слепил самое неправильное для лжи лицо, я замялся и запнулся, как самый бесфантазийный лгун.       — Да, — мне оставалось только признаться.       — Ты спрашивал меня о том, какое злодеяние я считаю самым непростительным, а услышав ответ, решил воплотить его? Ты со спокойствием был готов пожертвовать ребенком. Да человек ли ты вообще?       — Если бы я ею не пожертвовал, знаешь, сколько бы еще таких же детей пострадало? Он уже не в первый раз такое проворачивал. Я лишь обличил Аргенти. К тому же до страданий Байлу не дошло, не драматизируй. Да и больше таких жертв не будет.       И вновь это жуткое хладнокровие, которое говорит вместо меня. Зачем я оправдываюсь? Правда ли я себя считаю абсолютно правым? Удивительно, ужасно, но да. Я знаю, что для других людей мой поступок ужасен, но для меня он уже не кажется чем-то невозможным.       — И ты считаешь, что это тебя оправдывает? Да через такое объяснение можно протащить любое злодеяние! Ты представляешь, что будет твориться, если каждый человек начнет так думать, если каждый будет пресекать подобное еще большей мерзостью?       Он вперился в мое лицо, словно ожидал увидеть в нем перемены после своих слов. Я оставался равнодушным внешне, хотя внутри во мне вскипало бешенство. Не каждый осмелится, не каждый и должен осмеливаться. Кто-то один должен ворочать муть на дне, как палачам приходится карать преступников. Не каждая дрожащая тварь осмелится взяться за это.       Блэйд, не дождавшись ответа от меня, вновь потупился и тише спросил:       — Почему ты не сказал мне о ночах с Аргенти? Почему не попросил помощи? Я чувствую себя ужасно.       — А что бы ты смог изменить? Какой такой силой ты обладаешь, что смог бы заткнуть Аргенти рот? Что ты смог бы сделать со своим синдромом спасателя, если мой способ спасения тебе не по душе? Что, нравится быть беленьким, нравится чувствовать себя хорошим от мысли, что кому-то читаешь морали, а кому-то морды бьешь, якобы ради спасения его? — я словно обезумел. — Только вот не работает эта твоя безхребетная хрень. Сколько ты не мучай Гепарда и Броню своим разгильдяйским видом и упреками в их переработках, они не переборют это, сколько не выбивай дверь к человеку, которого насилуют, его не перестанут насиловать впредь. Зато ты себя чувствуешь святым, сейчас божественный свет на тебя снизойдет, настолько ты потрясающий и правильный. Я спас Цзяоцю и других людей, которые страдали от Хулэя, но расплатился избиением и отравлением. Я предотвратил будущие обманы людей в отчаянии, подстроив похищение Байлу при помощи Сампо. Я предотвратил страдания тысяч других детей, девушек и парней вроде Авантюрина и меня, но для этого мне пришлось самому страдать и подставлять свою задницу долгие недели. Да, я рискнул своей же племянницей. Но я мог бы взять чужого ребенка, пожалеть свое и заставить страдать что-то неизвестное, но я и тут взял ответственность, я знал, что ей помогут, моя семья может это позволить себе. И я вновь найду жертву, чтобы спасти других людей в будущем от моего отца, я займу его место для этого. А что сделал ты своим нытьем, моралью и скулежом? Ты даже сейчас скулишь!       — Желаю удачи во всех начинаниях. Но я впредь не желаю тебя знать. Очень жаль, что мои слова тебе были в тягость.       Блэйд протиснулся мимо меня и пошел наверх к себе в квартиру. Я, чувствуя, как кровь бьется в виски, несколько раз судорожно вдохнул, а потом, как пьяный, крикнул ему:       — О, не тот ли это герой, который обещал подставить плечо всякому ошибившемуся? Чего стоят твои сказочки, если ты воротишь нос от этакого дерьма, как я?!       Спина Блэйда вздрогнула, но он продолжил подниматься. Я резко развернулся и быстро пошел прочь. Злость клекотала, не утихая.       Дома очень кстати оказался отец с его друзьями. Вместе с ними я выпил, изменяя своему обычному поведению, в тот вечер я бравадничал, дурил, шумел, участвовал во всех разговорах. Мне казалось, что только так я могу выплеснуть всю ту злость и обиду, что бушевали во мне. Отец и его друзья лишь подбадривали меня и подливали.       Наутро, несмотря на похмелье, я встал с намерением и этот день прокутить. Чем шумнее, тем лучше. Я стал вспоминать однокурсников, которые все время собирались у кого-то на квартире, намеревался им позвонить и приманить деньгами на веселый вечер. Если кому-то я вижусь монстром, то отчего бы и не подтвердить свой титул. Все, чьим мнением и вниманием я дорожил, отвернулись после моих попыток удержать их ложью, так к чему теперь притворяться иным?       Дом был тих. Учащиеся были еще в университете, работающие на работе или по делам. Только мачеха на первом этаже привычно что-то читала и неспешно пила кофе. Я спокойно ходил мимо нее, собираясь, но чувствовал, как она наблюдает за мной.       — Послушай, — она остановила меня и посмотрела своими полуживыми глазами. — Кем ты стал?       — Бесом, — я оскалился. Отчего-то у меня впервые было ощущение развязанности рук. Мне казалось, что я могу говорить все, что думаю, делать все, что моей грязной душе будет угодно. — Не все ли вам равно, что со мной делается? Если моей родной матери нет дела до моей судьбы, то к чему тревожиться вам? Тем более я одно большое несчастье для вас, матушка.       Я по-шутовски поклонился ей и вышел. Поздно тушить пожар в печке, когда он полыхает в избе.