Ones and zeroes

Джонни не то, чтобы не любил детей, просто они и всё с ними связанное всегда существовали где-то параллельно. Ну хотят идиоты плодится под гнётом корпов, и пусть, его-то это не должно коснуться. Поэтому в кармане всегда была пара-тройка презервативов, а как только на рынке появились контрацептивные импланты, он сразу же поставил себе такой. Только вот лет за десять использования и ещё почти шестьдесят лежания в морозилке имплант всё-таки износился. Но кто вообще будет думать о таких приземлённых мелочах, как проверка хрома, когда ты впервые за многие годы вновь можешь ощущать своё тело. И тело той, ради которого без раздумий отдал бы жизнь. Которую целуешь, как в первый раз, и трахаешь, как в последний. Как только Ви узнала, что беременна, решение, казалось, лежало на поверхности. Ребёнок – это не то, что они могут себе позволить. Не в этом городе и не в их ситуации, где пулю можно подхватить, просто выйдя за сигаретами. Джонни отвозит её в клинику и доводит до кабинета, держа за дрожащую руку. Одна минута, две – Ви выходит слишком быстро, с виновато опущенными плечами, но взглядом человека, решившего бороться за свой трудный выбор. Джонни в глубине души чувствует что-то странное, похожее на облегчение, хотя по логике вещей должен испугаться до усрачки от того, как круто вот-вот изменится его жизнь. И ещё от того, что ему эти перемены не кажутся настолько ужасными. Новую порцию реальности Джонни получает, когда впервые видит ультразвуковые снимки. Вот эта креветка сейчас переворачивает всю их жизнь. Потом у креветки появился пол, а затем – имя. А у Джонни и Ви – дом за пределами Найт-Сити и накопления на пару-тройку лет скромной жизни. Без беготни за киберпсихами и краж милитеховских вундервафель. Сильверхенд всё никак не может привыкнуть к новому жилищу - только белого частокола не хватает для полного комплекта американской, мать её, мечты. Что дальше – воскресные барбекю, сандалии с носками? Хотя как будто он что-то знает про всю эту рутину среднего класса, проведя большую часть детства в ржавом трейлере с отцом-кухонным боксёром, а остаток – под пулями с винтовкой наперевес. Может, и не так плохо, что его дочь будет расти по-другому. – Знаешь, она ведь... цельная. И Джонни понимает без объяснений. Цельная, чистая – пока ещё без синтоорганов, хрома и прочего дерьма, необходимого им двоим для того, чтобы просто жить, со своей собственной душой, не оцифрованной Душегубом, если эта самая душа вообще существует. Технически, есть ли она у них с Ви? Кто они сейчас – копии сознаний в своих же телах? Или сознание, душа и прочее и есть набор нулей и единиц? А вот биология плевать хотела на все их экзистенциальные кризисы, заявляя о себе лужёной глоткой – Ви говорит, что это всё его гены. – Да почему она так орёт уже целый час?!? Лезвия на локте предусмотрительно скручены, левая рука обёрнута в покрывало, чтобы креветке не было холодно. Джонни неуклюже пытается укачивать брыкающийся комок конечностей, но успокаивается мелочь только на руках у мамы. – Она просто ещё совсем маленькая, и опасается всех, кроме меня. Зато потом будет интересно, когда она научится ходить, говорить и язвить тебе в ответ. Ви по-доброму смеётся над попытками Сильверхенда установить контакт с неизведанной ему до этого момента расой спиногрызов, и Джонни обиженно уходит покурить на балкон, не выдержав поражения. Почти целебный для прожжённого организма никотин и небо, не загрязнённое дымом и голографической рекламой навевают мысли о том, что потом и вправду может быть интересно. Может, он научит её играть на гитаре. И как пользоваться оружием – будут вместе стрелять по банкам в пустошах. А потом кататься по пустыне под Samurai. Понравятся ли ей его песни? Поймёт ли она его, когда узнает про Арасаку? Неделя проходит за неделей, и Джонни начинает замечать, что она его узнаёт. Ему улыбается, лёжа в своей кроватке, как на облаке, таком чужеродном здесь, на земле из песка, крови и металла. Джонни осторожно протягивает палец, за который сразу же хватается маленькая ручка. И у Сильверхенда дыхание перехватывает от редкой нежности. Он осторожно поднимает девочку - свою девочку - и она не пытается привычно оглушить его ультразвуком или срыгнуть на любимую футболку. А прижимается, как будто так и должно быть, как будто любит его просто так, потому что он есть у неё. – Твою ж... Я с тобой совсем раскисну, креветка. Первое её слово будет, конечно, "мама". Но второе – непременно будет "папа", уж он-то постарается. И, когда придёт время, обязательно купит ей маленькие красные авиаторы.