Больше никогда меня не подводи

      А вам знакомо это дерьмовое чувство, что человек тебя достал? Засыпая рядом, ты был влюблён в него до чёртиков, а утром проснулся — и прям бэ-э-э? Бесит всё! И как он дышит, и как просыпается от того, что ты его разглядываешь и пытаешься слегка отодвинуться. Улыбка бесит и это хриплое: «Доброе утро, Драко!» Какое же оно доброе, если ты просыпаешься полным отвращения и злобы? Но ты, естественно, молчишь. Людям же неприятно слышать такое и вы идёте варить кофе. И пока кофе закипает, ты сверлишь его взглядом. А он такой нерасторопный, медлительный по утрам... Куча лишних жестов. Вот зачем тебе мыть посуду? Но нет, моет, да так плавно, постепенно, а твоё терпение выкипает чёрной пенкой прямо на белую плиту. И ты почему-то сидишь и никак не можешь перестать пялиться на то, как он берёт тряпку, лезет ей прям в огонь, обжигается, матерится. Тряпка падает, он опускается за ней. Сворачивает турку окончательно, заливая всё вокруг остатками кофе.       — Ой, Драко, прости. Это был последний, я забыл вчера купить…       Тебе, конечно, неприятно, но приходится выдавить из себя вместе с дурацкой улыбкой:       — Ничего страшного, давай ты домоешь всё, что начал, и мы просто сходим в кафе.       А вам знакомо это дерьмовое чувство, что ты живешь с человеком по привычке? Всё решаешь: завтра скажу и молчишь. Вы снимаете вместе квартиру, и тебе нужно время, чтобы найти что-то подходящее. Ведь не все могут так просто взять и уйти на улицу, а выгонять человека из проплаченной напополам кровати — скотство. И ты пытаешься незаметно что-то подыскать, но, как назло, все варианты просто жуть. А тем временем тебя бесит уже то, как он одевается, как ест, как чешет нос, и ты шепчешь про себя: «Мерлин, помоги! Мерлин, ты великий волшебник, видеть его больше не могу!» И Мерлин помогает. На шумной вечеринке к тебе подходит друг и говорит:       — Отдай мне Поттера. Я вижу, он уже напрягает тебя, а я давно хотел вдуть кому-то очкастому!       Эти слова бьют тебя по башке, и ты на автомате посылаешь Забини к херам. Потом ты пьёшь, пьёшь, пьёшь — так много, что уже не можешь стоять и даже не сопротивляешься, когда он вызывает такси. Очухиваешься слегка лицом в унитазе. Тебе паршиво и стыдно от того, что ты уделал тут всё вокруг и его тоже, а он лишь придерживает тебя за плечи и протягивает стакан воды. Сука, заставляет почувствовать себя последней скотиной. И тут уж тебя прорывает по полной! Ты выдаёшь ему всё: и то, что видеть его больше не можешь, и то, как тебя бесит идиотская оправа его ублюдских очков, и что хочешь съехать, да нет вариантов, и то, что Забини не против был бы отжарить его, — ты выдаёшь всё, что так долго собирал в копилку. Много всякого дерьма льётся из человека в такие моменты, как фигурально, так и не очень…       А знакомо ли вам то чувство, когда ты просыпаешься после дикой попойки на ледяном полу рядом с унитазом? Странное ощущение, с лёгкой приправой подкрадывающегося провала… Шея, прислонённая к стене, затекла так, что аж голова онемела. Ты придерживаешь её рукой. Она болит, и убитые мозги пытаются хоть как-то понять логику и вспомнить прошлое. Ты тянешься за стаканом, но тот падает, закатывается в самый дальний угол и тебе ничего не остается, как привычно позвать:       — Гарри!       Но никто не приходит. Ты бесишься на то, что сучонок оставил тебя в таком состоянии в туалете. Пытаешься гордо встать и криво улыбнуться. Ожидаемо, видишь кривую вымученную ухмылку в отражении зеркала и неожиданно кривой собственный вид. А через пару десятков минут, попыхивая сигаретой, чтобы снова не засесть перед унитазом, с удивлением рассматриваешь пустые шкафы и дубликат ключей на столике в прихожей. Офигеваешь ещё пару часов, а потом всё же что-то вспоминаешь, и рука сама тянется и к палочке, и к телефону. Но ни волшебство, ни маггловская техника не работают, когда тебе это действительно надо. В трубке длинные гудки, патронус тоже, возвратившись, молчит. Ты открываешь бутылку пива и впервые наслаждаешься заветным одиночеством. К вечеру ты снова пьян и красив, стоишь максимально ровно и тебе плевать на тех, кто посмел оставить тебя пьяного в туалете…       А знакомо ли вам то чувство, когда ты впервые просыпаешься, раскинув руки и ноги, словно ты блядская морская звезда, по всей ширине своей офигенно большой холостятской кровати? Великолепное чувство, скажу я вам! Ты король мира, король кровати, повелитель своего времени. Неделя идеального кофе, неделя идеальной жизни, святая неделя, как ни крути! Кайф течёт в твой желудок терпкими глотками, ты читаешь книги, и никто не смеет тебя отвлечь глупыми песенками из коридора. Ты наконец-то записываешься на тот курс по зельям и наслаждаешься тем, что можешь уделить любимому занятию всё свободное время. Никто не чикает носом, чужая палочка не впивается тебе в зад, тебя не отвлекает его громкий голос, ржущий над чем-то в часовых телефонных разговорах с друзьями-кретинами. Блаженство длится ровно до того момента, пока в одно прекрасное утро у тебя не заканчивается чистая посуда. Странное это дельце, скажу я вам! Раньше ты просто ставил посуду в раковину не думая, а в какой-то день тебе приходится в спешке мыть чашку для кофе. Заклинания ты не знаешь — низость учить такое. И вот все руки в пене, вода стекает по самой верхней тарелке на столешницу, ты пытаешься закрыть запястьем кран, и в этот самый момент кофе шипит и вытекает прямо на белоснежную плиту. Ты хватаешь полотенце, чашка чуть не выскальзывает из рук, ты роняешь полотенце. Оно падает, ты на автомате тянешься за ним и переворачиваешь эту проклятую турку…       А вам знакомо это дурацкое чувство, когда кофе стекает по дверцам шкафа на плечо, вода стекает со столешницы тебе за шиворот, потому что ноги как-то внезапно ослабли и ты грохнулся на пол. Ты сидишь так минут пять, пока растущая лужа на полу не начинает бесить. И ты вскакиваешь, начинаешь орать и ругаться, пока не понимаешь, что не на кого. Больше не на кого, только на себя. И ты моешь эти глупые тарелки, пытаясь не обращать внимания на то, что щеки твои все в мыльной пене. Пена попала в глаза, пока ты их тёр. Именно поэтому из них текут слёзы, именно поэтому, ты же понимаешь, что я имею в виду?       Через пару дней к тебе приходят гости. Гости красивы, у них такие же длинные ресницы, только глаза карие. Гости не занимаются такой глупостью, как бессмысленный трёп и валяние на диване под пледом. Нет — гости сразу же переходят к сути и стягивают с себя штаны. Карие глаза пожирают твои скулы, ни разу не порезавшись. Карие глаза смотрят в душу, пока крепкий член укачивает твои бедра.       — Ты останешься на ночь?       — Конечно, не вопрос.       А вы замечали, что карие глаза частенько врут?       Ты просыпаешься на рассвете от того, что замёрз. Конечно, гости уже ушли, самостоятельно захлопнув за собой дверь. Гости вообще пошли сейчас крайне самостоятельные, уходя, забрали с собой пару сотен фунтов и твоё чувство собственного достоинства. Ты понимаешь это, лёжа звездой на своей такой большой холостяцкой кровати. Руки замёрзли, ноги замёрзли, душа вымерзла, утреннего стояка нет и в помине — он оказался очень теплолюбивым. Внезапно ты вспоминаешь, как скотина, что жила тут три недели назад, всегда заботливо укрывала тебя одеялом. Скотина любила уют и теплые одеяла. Ты скучаешь, но ещё пытаешься это отрицать. Просто скукоживаешься в маленькую точечку в самом центре своей огромной холостяцкой кровати.       Еще через пару недель двух полных тарелками раковин, очередной перевёрнутой турки ты сидишь в кафе. Размешиваешь в эспрессо ложку сахара и слышишь, как чета Уизли, перебивая друг друга, вываливает в твой кофе сплетни:       — Драко, да и к лучшему! Ты прекрасно выглядишь, у тебя стали такие острые скулы, тебе так иёт!       — Конечно, приятель! И Гарри счастлив, мы встречались на днях, он вообще очень доволен, что ты всё ему рассказал. Он же теперь с Блейзом, ты не знал? Говорит, что трах с Забини — как полёт на гиппогрифе. Его всё устраивает.       — Да, Драко! — вторит парню перемазавшаяся шоколадом Гермиона. — Хотя я уверена, что Гарри слегка привирает, самый лучший трах у меня.       — Ах ты сучечка моя кудрявая! — ласково целует её довольный до ужаса Рон…       А вам знакомо такое чувство, когда ты делаешь глоток кофе в любимой кофейне и понимаешь, что тот протух? Эти двое всё трещат без устали, перебивая друг друга, а ты всё сыпешь и сыпешь сахар в миниатюрную чашечку, пока не понимаешь, что взбил эспрессо до состояния кофейного пудинга. Стоит тебе только зайти обратно в квартиру, у тебя тут же сдают нервы. Стены надвигаются, шкафы открываются. Ты, как бешеный, носишься по комнатам, пытаясь забить всякой хернёй все те пустующие полки. Но у тебя, как оказалось, не так много херни. Бо́льшая часть была его, и он вывез всё подчистую, пока ты валялся в отрубе рядом с сортиром. И тут на тебя впервые нападает такая злоба, что ты дубасишь ногой в этот проклятый пустой комод, пока не разбиваешь его к херам. Летят в стену полочки и внезапно из нижней вываливается на пол бумажка. Ты хватаешь её, рвёшь напополам, потом ещё и ещё, а потом вдруг неправильно поворачиваешь — и на тебя смотрит его глаз. Подмигивает и по малюсеньким складочкам кожи вокруг ты понимаешь, что он улыбается. Кусочки рассыпаются, ты уже раскладываешь их, пытаясь присоединить друг к другу правильно. В глазах озёра, в носу болото. Твои руки никогда в жизни так не тряслись. «Больше никогда меня не подводи…» — читаешь ты по слогам надпись на обороте. А потом смотришь, как сволочь подмигивает в объектив, тянется к твоей щеке и целует. Тот блондинистый идиот на фото не может быть тобой, это сто процентов — потому что он недовольно морщит нос и пытается отвернуться…       Скажите, что вы тоже ломали три первых косточки в кулаке! Соврите, если нет, просто кивните головой, потому что я надеюсь, что вы понимаете, как это на самом деле больно. Удар за ударом ослепляющее чувство боли режет твоё горло и у тебя не сразу получается кричать. Хруст французской булки — херня по сравнению с хрустом внутри тебя. Ты перемалываешься, дробишься и перетираешься в труху. Твои вены на шее натянуты, мышцы накрепко сжаты второй рукой, и ты пытаешься вырвать себе половину шеи к херам.       — Больше никогда меня не подводи… Я же обещал… — шепчешь ты, уткнувшись лбом в кусочки прошлого. Ты ревёшь и орёшь, снова бьёшь. Скажите, что вы тоже ломали три первых косточки, я не стану вас осуждать. Ведь я сломал их на обеих руках…       Конечно, кто ты такой чтобы объяснять прописные истины? Вот и помолчим. Ты будешь молчать долго, наверное, месяца два. Специально сталкиваться с ним в неожиданных местах и молчать. Стоило бы набраться смелости и выдавить из себя что-то получше, чем то, что с легкостью выплеснулось наружу в тот роковой вечер… Но ты почему-то всегда молчишь. Рядом то его друзья, то тебя предпочитают не замечать, то непонятно откуда взявшийся Блейз первым тянет тебе руку, приговаривая: «Какое совпадение, Драко! Ты тоже пришел — странно… Я думал, что такие места тебя не прельщают!» «Естественно, не прельщают», — думаешь ты, но и на этот раз просто молча киваешь головой. Осознание приходит поздно. Осознание приходит внезапно. Конечно, ты злишься, видя, что облажался по всем фронтам. Ты лажаешь в последний раз, найдя очередные чужие глаза на вечер. Через полтора часа обладатель верблядского взгляда уже сверкает задницей, натягивая джинсы. Царапнув тебя усами на прощанье, царапает еще и фразой: «Я уже скучаю, пришлешь мне как-нибудь сову?» Ты ядовито ухмыляешься, закрываешь за его скучающей задницей дверь и остаешься один на один с тем, чего ты так хотел. Свобода. Приключения. Личное пространство. Они распиханы теперь по твоим шкафам, вместо его футболок. Они ничем не пахнут, а ты оказывается просто не переносишь запах пустоты. Ты садишься на пол в центре комнаты, открываешь полупустой флакон его парфюма и пшыкаешь раз в три минуты, не разрешая себе открывать глаза. Ты начинаешь понимать, что тогда у тебя было больше, чем ты считал. Ты просто привык, что это всегда рядом. Ты решил, что это не имеет значения. Ты даже мог считать, что тебе не хватает страсти, новых ощущений. А потом оказалось, что важнее всего — не секс, а послесексие. Не флирт, а чтобы в шкафах всегда пахло именно так.       А знакомо ли вам то чувство, когда ты знаешь, что не надо идти, но всё равно почему-то прёшься на этот дурацкий день рождения Теодора Нотта? Ты заходишь по красоте, твои брюки идеально новые и идеально чёрные. Идеально обтягивают идеальный зад. Твоя рубашка — сказка. Твоя прическа сворована у того красавчика с обложки журнала. Твой взгляд с поволокой. Твои яйца сжаты от страха в два маленьких стеклянных шарика для игры в Плюй-камушки.       Гарри кивнул тебе издалека, кивнул без злобы, по-доброму, но сразу же встал рядом с Блейзом, обозначив, на чьей он стороне. Ты весь вечер пьёшь только шампанское, потому что не пьянеешь от него, лишь получаешь лёгкую дозу головной боли. Тут, ожидаемо, лишь Слизеринцы. Они все сбились в кучу через пару часов и, потягивая коктейли, болтают — слизеринский смол-толк наполнен ядом и пафосом. Ты делаешь вид, что слушаешь, хотя сам пялишься на одиноко бродящего в отдалении него. Смотришь, пока внезапный голос не отвлекает тебя:       — Вот, а теперь смотрите, ему мешает бирочка на толстовке. Так-так-так… Надо её отрезать. Да, но за палочкой идти лень, а этот полумаггл вечно где-то её забывает. О, вот ножницы. Так… Нет, так не получается, придётся снять. Да, прям руками за капюшон и сейчас зацепит свои вихры. Ну вот. Ай, блин… Вот же дерьмо! Так, ну наконец-то, не прошло и года…       Ты негодуешь, но внезапно его футболка тоже задирается вверх, оголяя живот. Такой знакомый, с небольшой родинкой у пупка. Отсюда не видно, но тебе кажется, что ты всё равно её видишь. Блейз продолжает потягивать комментарии, не забывая потягивать коктейль.       — Да, кстати, фигура у него ничего. Совсем так ничего. Смотрите все на живот и представляйте, как я сворачиваю своими руками кожу, словно тряпку выжимаю. Так, ну всё, он запутался в рукаве. Ой, бумажка на полу лежит, вот правильно, выкини её в мусорку. Да… Мой ебанутый эльфик, давай работай. Он очень долго соображает, туповат слегка. Но задница у него что надо, гладкая и звонкая, как…       А вам знакомо это дерьмовое чувство, когда все вокруг ржут и ты тоже. Нет, не ржёшь, конечно, просто молчишь, но тебе и этого кажется достаточно. Грегори Гойл похрюкивает от восторга, Хиггс весь покраснел, Паркинсон хихикает, ковыряя во рту коктейльной трубочкой. Наконец, ты замечаешь, как все расходятся по парам. Хватаешь Забини под локоть.       — Блейз, тебе не кажется, что ты оборзел?       — А разве ты вёл себя иначе?       — Я бывал резок, но никогда не перегибал палку специально, — зло шепчешь ты.       — Зря. Ему нравится. И ещё ему нравится, когда я растрахиваю его зад до крови.       Ты идёшь в туалет, чтобы умыться ледяной водой. Ты сталкиваешься с ним в дверях. Ты не думаешь, только действуешь. Затаскиваешь его внутрь, быстро прикладываешь палочку к своему виску, уточняя:       — У тебя есть, куда это спрятать?       — Есть эта штука для контактных линз, подойдёт?       — Кстати, — уточняешь ты, погружая в небольшой контейнер воспоминания о недавней шутке Забини и протягивая ему. — А почему линзы? Ты потерял очки?       Он смущённо смотрит на тебя, а ты готов затискать его прямо тут. Как же оказывается ты скучал по той его малюсенькой родинке у пупка.       — Я их выбросил. Ты сказал в ту ночь, что они уродские, да и Блейз тоже постоянно заострял на них внимание. Ладно, пока.       Ты слышал, как закрылась дверь. Твоя сворованная причёска стекла в раковину, стоило только сунуть голову под кран целиком. Ты собрался с силами и включил в кране кипяток — и плевать, что подобные виды обезболивающего уже перестали тебя пугать.       На вечерний Лондон лёг туман, пришёл из топких болот, в которых пропадали люди. Ты стал слышать голоса в голове, они спорят там о чём-то своём, постоянно тебя отвлекают. Трепятся по телефону без перерыва. Ты идёшь пешком домой в свою великолепную холостяцкую кровать. В пустую одинокую квартиру, которую теперь забиваешь выдуманными диалогами с ним…       А вы замечали, что люди, шагающие к вам навстречу из тумана, похожи на призраков? Знаете, это то ещё дерьмо! Ты шагаешь за угол и нос к носу встречаешься с целующейся парочкой. В первый раз ты их обходишь. Но за вторым углом тебя уже поджидают следующие. Бред — эти парочки словно специально повыползали на забитые туманом улочки, чтобы целоваться. Стояли там, как мертвяки, на перекрёстках, в подворотнях, под фонарями. Одни даже прилипли друг к другу, замерев на качелях, как вы когда-то. Напугали больше остальных. И ты, испуганно озираясь, идёшь домой, понимая, что Забини прав — ты был ничем не лучше. С тобой было так же, но ты Малфой и тебе казалось, что это нормально. Ответьте-ка мне, вы шли когда-нибудь с прилипшим к подошве собачьим дерьмом, с ощущением, что сами ничем не лучше, и твёрдой уверенностью в пустой башке — пришло время забрать свою скотину обратно?..       А вам знакомо то чувство, что сейчас вывернет наизнанку от нервяка? Знакомо? Ты весь оголённый нерв, чёрт бы его побрал, и сердечная жила дракона в придачу. Ты проблевался бы с радостью, да не ел ничего три дня. Пил только кофе. Ты набрался храбрости в начале недели и написал: «Нам нужно поговорить». Звеня яйцами от страха, на удачу поцеловал сову в холку, выкидывая её с балкона. И ты ожидаемо нажрался в хлам, когда через два часа на твоём мобильном пиликнуло: «Вечер субботы, ок?» Три первых дня ты вращался по часовой, восславляя Мерлина и того маггла, что придумал телефоны. А потом тебя начало тошнить и ты решил вращаться против. Ты вращаешься до сих пор, напяливая на свой зад обычные джинсы. Твои волосы высохли сами по себе и впервые кажется, что получилось даже неплохо. Ты топчешься в коридоре, не зная, как поступить — в руке второй комплект ключей от вашего общего матраса, а на мобильный внезапно пришло сообщение с адресом. Он сбросил тебе какой-то новый, Блейз никогда не поселился бы в пригороде. Шутка про ключи, ещё минуту казавшаяся гениальной, внезапно отдаёт нафталином и тупостью. Тебя снова тошнит.       — Ну и срать, я блевану на твоего нового хахаля, или у кого ты там сейчас живёшь! — репетируешь фразу пару минут и трансгрессируешь, забывая оба комплекта ключей на тумбе…       А вам знакомо… К дьяволу! К дьяволу вас и Блейза, и сладких до оскомины Уизли, и того ублюдка с карим взглядом. Что вы все можете знать о том страхе, что разлетелся по коленям веселой трелью птички?! Эта сраная птичка сидит в его милом звоночке на двери забора. Засранка спела песенку, и из двора донёсся его крик: «Заходи, открыто!» Ты заходишь — на ветках груши развешаны сотни светящихся лампочек. Тепло освещают листву. Дом небольшой, но над вторым этажом плоская крыша и на ней маячит линза телескопа. Почти стемнело и ты видишь его силуэт в широком окне. Он достает что-то с полки и направляется к двери. Ты всё пытаешься мыслить едко, как раньше, но у тебя получается из рук вон плохо. Дверь открывается нараспашку.       — Привет! — Он легко машет рукой. — Пойдём, у меня осталось мало времени, расскажешь, пока я накрою на стол.       Ты топаешь следом, замечая и два бокала в его руке, и закатанные рукава рубашки. С каких пор он стал носить рубашки? Ты неосознанно поджимаешь яйца, бормоча:       — Не стоило так…       — Ох, расслабься. У меня в десять свидание, ты же не собираешься долго говорить?       Лампочки начинают мигать в такт твоим нервам. Он удивлённо оборачивается и добивает:       — Спасибо за то воспоминание, кстати. Я кинул твоего друга-мудилу и больше не ввязываюсь в дерьмовые отношения. С дерьмом в моей жизни покончено!       Он с легкостью вытаскивает из бутылки пробку. Ставит бутылку на стол. Ты, как кретин, пялишься на тонкую струйку пара, что выбивается из-под крышки огромного чугунного блюда. Ты рад, что ничего не ел три дня — иначе бы блеванул сейчас прямо на его рубашку.       — Я рад… — всё же выдавливаешь ты. — Извини, я, наверное, тоже вёл себя не лучшим образом.       Гарри смеётся, и вокруг его глаз пляшут те самые весёлые морщинки.       — Да, я знаю, что ты надо мной ржал. И знаю, что Блейз ржал, просто не ожидал, что настолько. Слушай, скажи мне, а почему ты так себя со мной вел? Почему позволял себе это? Почему люди вообще себя так ведут?       — Я не знаю, — честно признаешься ты. — Потому что был уверен, что ты всегда будешь рядом?       — Это плохая причина, — спокойно отвечает он, скрестив руки на груди.       Ты киваешь.       — Да.       Повисает пауза, но она уже не давит, не разъедает. Просто висит в воздухе. Она ударяется о лампочки тихим шелестом крыльев мотылька.       — Я понял, что мне не хватало тебя, — наконец говоришь ты. — Даже не просто тебя, а… той жизни, что получалась у нас. Твоего присутствия. Твоих привычек. Дурацких шуток. Того, как ты вздыхаешь, когда устаешь, и как бормочешь себе под нос, когда работаешь.       — У меня свидание, — напомнил он, прищурившись.       — Знаю. Я просто хотел сказать… Ты был прав. Я был дураком.       Он не долго задерживает на тебе взгляд. Его больше интересует, как на маленьком столике стоят свечи, пока отвечает:       — Я не ждал, что ты это осознаешь. Или, если честно, ждал, но не знал, сколько времени тебе понадобится.       — Почему тогда ушел?       Он пожимает плечами:       — Потому что я не твоя нянька. Я не хотел быть тем, кого ты воспринимаешь как данность. Хотел посмотреть, что ты сделаешь, если у тебя вдруг не будет меня под рукой…       Он щёлкает пальцами, и над твоей головой зажигается ещё больше глупых лампочек. Ты стоишь как осёл, тебе больно и завидно, а рука шарит в кармане. Там также пусто, как и внутри тебя, ты, оказывается, забыл сердце в прихожей, на полочке с двумя комплектами ключей. Поттер зажигает свои глупые свечи, и ты срываешься:       — Ты что делаешь? Мы не договорили!       — Давай быстрее, у меня с минуты на минуту свидание. Свида-ни-е! С классным парнем. Мне кажется, что у меня может с ним что-то получиться, — он выжидающе смотрит в душу.       — Подожди, мне нужно кое-что тебе сказать.       — Ну говори уже.       Ты садишься за этот дурацкий столик, звякаешь тарелкой, пытаешься сформулировать. Стесняешься, снимаешь ниточку с кофты, скручиваешь её в комочек. У тебя рябит в глазах от лампочек. У тебя рябит в душе от его спокойствия. У тебя нервы ни к чёрту, ты унюхал, как вкусно пахнет мясо из-под крышки. Ты встаёшь, идёшь выкидывать ниточку в мусорку. Возвращаешься. Садишься, пододвигаешь тарелку. Он смотрит на тебя изучающе. Ты теребишь палец, запинаешься о скатерть, бокал падает и разбивается. Тебе хочется просто попросить его в последний раз показать ту маленькую родинку на животе. Как оказалось, ты не можешь без неё жить. Ты очень соскучился по ней. Только по ней, с остальным нужно будет как-то смириться… Но вместо этой просьбы ты шепчешь свое идиотское:       — Извини…       — Ничего страшного, Репаро! — отвечает тот, прожигая тебя взглядом.       Ты наконец-то собираешься с силами. Начинаешь говорить, но…       — А где твой хахаль, Поттер? Ты мне наврал или он не пришёл?       Гарри просто молча смотрит на тебя, сложив руки у подбородка и улыбается.       — Моё свидание началось минут десять назад, ты очень долго соображаешь, Малфой.