О фатальной неосмотрительности

Это смешно, даже идиотически. Аглая никогда бы не подумала, что умрет от венерической болезни. В шальную пулю, военный трибунал, гангрену, да даже в, свернутую по неосторожности, шею верилось легче. Но реальность упорно отказывалась принимать хоть сколько-нибудь осмысленный вид. Навевая мутные предчувствия, колола меж ребер неприглядная, вдруг нечаянно обнаруженная, правда. Очень хотелось закрыть глаза, позволить Оспине кусаче целовать бледные губы, не думать, притвориться, что ничего не было. Но длинные жилистые пальцы уже впились ногтями в края язв на знакомом, изученном с дотошностью инквизиторского дознавателя, но теперь оглушающе далеком, чужом теле. Под аккуратными ухоженными ногтями скопилась кровь. И сколько бы не пыталась, Аглая не могла ее вычистить. Она спохватилась слишком поздно. Лилич будто со стороны смотрит как разрывает поцелуй, задирает рукав балахона, впивается стремительно немеющими пальцами в чужую руку и силится разглядеть в лице напротив опровержение, вынесенному им обеим, смертному приговору. Смотрит долго, пронзительно. Она уже видела такое. Оспина стряхивает с себя, полный осознания желчной неотвратимости, взгляд так же легко, как и, судорожно сжатую, цепкую руку. От этой привычной резкости и легкости в движениях саднит горло. Она еще не знает наверняка, только догадывается, но что толку? Они обе уже понимают, что им не выбраться из этой гниющей ямы. Аглая не была у Оспины первой, с чего бы? В Городе-на-Горхоне не так много вещей, которыми можно было бы себя занять затхлыми вечерами. Здесь и язвами никого не удивишь, мало ли дряни мешают в порошочки дети? Мало ли песчанка уродует тех, в ком видит пристанище? Оспина знала, что больна. Точнее, знала, что несколько лет назад нашла на своем теле твёрдые шанкры и вздувшиеся гнойники. Ее кожа всегда была сухая и ломкая, покрывавшаяся корками от любого движения, но это было ново. Степняки заговорили язвы, Исидор сварил твириновый настой и болезнь ушла. Быть может, это было слишком давно, так давно, что и помнить об этом было ни к чему. Данковский, меряя шагами кабинет, все надрывается о том, что третья стадия заболевания бессимптомная, латентная, хроническая и хуже передаваться не стала ни от твирина, ни от того, «чем бы здесь не травили всякого больного». Пустой треп. Они проводят в, заваленной бумагами, комнате битый час, а он все надрывается. Даже вены на шее вздулись. Оспина бы давно ушла отсюда, да и не приходила бы вовсе, что уж, если бы не Аглая. Ее как будто на стальной прут нанизали. Смотрит строго, держит себя в тисках армейской выправки, даже руки по швам, поджимает сухие побелевшие губы. Ее в такие моменты нестерпимо хочется целовать, выводя пальцами круги, по напряженной спине. Оспина не знает, захочет ли она теперь что бы ее целовали. Ничего уже не исправишь. Тяжело говорить о сексуальном просвещении или высокой обеспокоенности своим здоровьем, когда на весь город только один врач, да и тот бакалавр, а степняки и вовсе лечатся заговорами. Когда из лекарств только, выжигающие нутро, порошочки, злой твирин, да морфий, многого не налечишь. Быть может, Данковский бы даже злорадствовал (хвала Столичной медицине!) если бы это не был очередной частный случай смерти, который он не сможет предотвратить, даже если бы имел при себе все для этого необходимое. Ни Аглая, ни, тем более, Оспина больше к нему не приходят. Они обе услышали достаточно. С тех пор ничего не меняется. Аглая привычно по целым часам сидит с документами в своем кабинете, курит папиросы через мундштук, сидя в «Разбитом сердце» и забросив одну на другую длинные ноги, смотрит строго и свысока, ведет свои дела с утопистами и держится отстраненно-учтиво. Оспине общество сильных мира сего чуждо, даже если бы что-то изменилось, заметить было бы некому. А Бурах не частый гость в их доме, даром что менху. В Городе ничего не меняется. Они для Города не меняются. Но вечерами Лилич обессилено опускается рядом и роняет лицо в обескровленные подрагивающие руки, позволяет ворошить растрескавшимися сухими пальцами мазутное пятно волос, скользить по спине и плечам. А собравшись, обтирает и перевязывает чужие гниющие струпья. Но стальные, пропахшие порохом и смертью, руки все так же дрожат. Оспина не спрашивает от чего. Не извиняется. Не уговаривает. Не заверяет в том, что все будет хорошо. Ни к чему. Она просто остается рядом, несмотря на то, что превратила жизнь Аглаи в этот, с каждым днем подступающий все ближе, кошмар. Иногда у нее все мешается в голове, мысли проваливаются куда-то, пульсируют в висках и на кончиках пальцев. А возможно это просто немеют руки. Под ногтями чернеет запекшаяся кровь. Она видит, что Аглае жаль. Хочется думать, что жаль ей себя, остатков своей собственной жизни. Дура. Лилич слишком горда что бы опускаться до жалости к себе. О чем, в таком случае, она жалеет, степнячка предпочитает не думать. Вскоре у Аглаи кончается инкубационный период. Теперь ей действительно просто поверить в происходящее. Трудно не верить, когда по всему телу выступает пустулёзная сыпь, а на дощатом полу все чаще чернеют клоки собственных волос. Они бы жили дальше. Не такая и большая беда болезнь, песчанка была не то, чтобы хуже. Но чем больше времени проходит, тем тяжелее просто смотреть друг другу в лицо, тем тяжелее игнорировать то, как лоскутами слезает кожа и горят белки глаз. Начинается необратимое поражение нервной системы. Просто смотреть на себя в зеркала становится тошно, хочется содрать с себя гниющую на живую плоть, вырвать, выблевать искореженное нутро. Что бы с чистого листа, чтобы заново. Табачный дым выедает легкие. С ним легче, иногда даже, на пару затяжек, кажется, что все правильно. И прикосновения становятся удивительно ласковыми, будто в них возвращается, давно похороненная, детская уязвимая нежность. И Аглая улыбается тусклыми впалыми глазами, словно изнанка этого мира смотрит из их черноты. Она заждалась. В один из череды, слипшихся в склизкий ком, приторно пахнущих гнилью, дней Оспина открывает дверь, впуская в комнату ветер. Он пахнет Степью. Скользя по полу и холодя босые ступни, он приносит с собой неизбежность. Они долго смотрят друг на друга. Аглае кажется, что она впервые видит ее лицо, застывшее в проеме двери. Будто слепленное из глины, оно до того разрозненное, что кажется, будто тысячи лиц наслаиваются друг на друга, перешептываются, пуская под кожей непрекращающуюся рябь. Не двигаются только глаза. Мертвенно-блеклые они всегда неизменны. Как два осколка зеркала, втоптанные в сырую, чавкающую под ногами грязь. Она уходит. Возвращается в Степь, как возвратилась бы в лоно матери. И Аглая отпускает. Так правильно. Оспина и так слишком задержалась. После ее ухода Аглая, не торопясь, методично и тщательно приводит в порядок бумаги. Откладывает в пепельницу недоконченный окурок, устало откидывается в кресле и неторопливо обводит взглядом комнату. Вспоминает. А потом, с той же легкостью, с которой обычно стряхивает ударом ногтя пепел с конца папиросы, нажмет на курок. Потому что лучше так, чем медленно и мучительно умирать в гниющем заживо теле. Они удерживали друг друга слишком долго. Тел не находят. Да и не особенно ищут. Утописты считают, что они из гордости ушли, как кошки, умирать подальше от чужих глаз. В этом есть своя правда. Степняки и термиты шепчутся, что Мать Бодхо признала их как возлюбленных дочерей и забрала к себе, даром, что Аглая пришлая. Проглотила — иронизирует Данковский. Это очередной его проигрыш в борьбе со смертью, один из многих. Петр ставит надгробье просто на приглянувшемся месте на кладбище, без могилы, хоронить-то нечего. Он не обязан, но больше это сделать некому. Плети савьюра обвивают могильный камень плотной вязью, скрадывая точеные грани и острые углы скульптуры. Эпитафию нельзя разглядеть даже пристально всмотревшись. И иногда кто-то нет-нет, да ставит перед скромной могилой рюмку злого твирина.