Убежище

Увидев, в каком печальном состоянии находится отряд Бродяги, майор Дегтярёв тут же развил бурную деятельность. Зашёл в коллектор, осмотрел раненого Фауста, провёл ревизию патронов и продуктов бывших монолитовцев, пересчитал медикаменты и пришёл к неутешительному выводу, что отряд таким макаром долго не протянет, о чëм и сказал прямо. Потом сделал театральную паузу, слушая, как братья тихо переговариваются, вздыхают, и тут же обнадёжил всех, пообещав довести до Болотного Доктора, уверил отряд, что там можно найти кров и еду, вылечить ногу Фауста, а сам Доктор будет искренне рад помочь. Бродяга принялся выпытывать, что это за Доктор такой, и почему он захочет помогать тем, кто годами был занозой в пятке у всех обитателей Зоны. Дегтярëв с улыбкой пояснил, что Болотный Доктор — это живая Легенда, его знает каждая слепая собака, и лечит он всех без разбору по идеологическим соображениям: людей, мутантов, животных, и монолитовцев тоже приютит и поможет всем, чем сможет. Живёт он, правда, далековато, да и путь к нему — не ковровая дорожка, выстланная лепестками роз, но за пару дней они дойдут, потому как он, Дёготь, дорогу знает и проведет кратчайшим путëм. Настроение у Бродяги значительно улучшилось. Вряд ли майор осознавал, какой груз ответственности бетонной плитой придавливал его, Бродягу, все эти месяцы, пока они с отрядом слонялись по Зоне, всеми отторгаемые, нигде не находя приюта. А сколько бессонных ночей он провёл, терзаясь сомнениями по поводу правильности его выбора, его пути. И теперь Дегтярëв чуть приподнял этот груз, дав какую-никакую надежду на лучшее. Умом Бродяга понимал, что было глупо доверять незнакомому сталкеру, хоть он назвался майором и, вроде как, это звание должно было внушать доверие. Но Бродяга так устал жить неизвестностью, что плюнул на осторожность и решил идти судьбе навстречу. Братья, что были рядом, тоже приободрились, живо начали сборы. Даже Фауст, наконец, вышел из уныния, когда Бродяга поделился планом Дегтярёва. Ему сделали перевязку, майор помог соорудить хорошие и удобные лубки для переломанной ноги. Фауст был весел и разговорчив в тот вечер, однако ни единого словечка про Монолит его губы больше не обронили. Утром бодро выдвинулись. Шли они медленно — Фауст сильно затормаживал передвижение. Братья сменялись по двое и несли раненого на своих плечах. Ели на ходу чëрствый хлеб, привал решили устроить только на ночёвку. В пути несколько раз на них нападали мутанты. Один из них — пси-олень, сопровождаемый стаей кабанов и собак, выскочил прямо из камышей без предупреждения. Бродяга и обхвативший его за шею ковыляющий Фауст, не удержавшись на ногах, шлёпнулись прямо в жидкую грязь. Хорс и Фома бросились наперерез, паля в оленя изо всех калибров, но тварь была дьявольски живуча. Бродяга встал на колени, вскинул винтовку и принялся посылать пули — одну за другой — в голову взбесившегося мутанта, но олень даже не заметил стараний лучшего снайпера Монолита — пули Бродяги отскакивали рикошетом от его мощных рогов и покрытой бронёй шкуры. Животное с рëвом принялось лягать братьев задними копытами, а потом сорвалось с места и поскакало прямиком к Фаусту. Тот, защищая себя, вскинул руку и вскрикнул, и тут олень остановился, как вкопанный. Инерция была слишком сильна: мутант пару раз кувыркнулся, подминая под собой камыш, завопил жутко, надрывно, и остался лежать меж чахлых болотных деревьев. Бродяга с огромным трудом вырвался из болотной жижи, встал твёрдо на ноги, с колотящимся сердцем, словно бежал марш-бросок от самой атомной станции, и бросился к братьям, тоже поднявшимся с земли. Убедившись, что все целы, он подбежал к Фаусту и принялся поднимать его на ноги. Сзади начали подходить братья. Морж глухо хохотнул: — Видали, олень как от Фауста шарахнулся? Наверное, от разрыва сердца помер! Дегтярёв, осмотревший оленя, отозвался: — Шутки — шутками, а повреждений на нëм нет. Будто и правда от страха умер. Только вот кровь из ушей... Бродяга переглянулся с майором задумчиво, потом, тряхнув головой, уложил руку Фауста себе на плечо, дал знак братьям, что помощь не нужна, и они снова упрямо побрели через топи. — Если бы я не был мной, подумал бы, что тебе и правда Монолит помог. Тварь чуть тебя не растоптала. Чудо какое-то, что олень сдох на ровном месте. — А вдруг и правда Монолит... — Случайность, Фауст, — с нажимом сказал Бродяга, но сам украдкой покосился на проповедника. Смутное, едва дышащее в затылок чувство не давало ему покоя с самого начала, как он нашëл Фауста на пристани... Вокруг него происходило столько странностей... Даже по меркам Зоны, извращающей нормальность, Фауста нельзя было назвать обычным. То тут, то там, по мелочи, будто случайно, он нарушал естественный порядок вещей. Фауст был загадкой для Бродяги. Загадкой манящей, с вечной полуулыбкой, которая так... — Фауст, расскажи мне что-нибудь, — его голос слегка охрип. — Ты о чëм? Бродяга остановился и уставился на Фауста: — Откуда ты? — Местный я. Родился в Припяти. — Почему ты всë о себе помнишь, а другие — нет? — Если бы я был как другие, Монолит не выбрал бы меня нести слово его. Бродяга вздохнул, хмыкнул, и снова потянул проповедника сквозь заросли борщевика. — Когда мы были... с Монолитом, мы с тобой виделись? — Нет, Бродяга, я никогда не видел тебя прежде. — Жаль. Тогда бы ты мог рассказать нам о нас... Обо мне. А что ты? Как попал в Зону? Фауст некоторое время молчал. Пожалуй, молчал слишком долго, чтобы это можно было принять за задумчивость. Наконец он выдавил из себя: — Не по своей воле. И замолчал совсем. Бродяга неловко откашлялся и перестал дальше выспрашивать, хотя ему безумно хотелось узнать больше об этом мужчине. Меж густого камыша на фоне свинцового дождливого неба показался купол церквушки, когда-то золочëный, сейчас же ржавый, мрачный. Бродяга, ловко ухватив Фауста за пояс, помог ему перепрыгнуть ручей, но сам не удержался и промочил ботинки. У самой церковной ограды Джампер и Портной по грудь провалились в болотную жижу — доставали их оттуда впятером. Нужно было разводить костер и сушиться. Церковь подходила для ночëвки как нельзя лучше, так что Бродяга, наконец, скомандовал привал. Двери были заколочены, но братья разобрали часть досок, и теперь туда можно было протиснуться, хоть и с трудом. Внутри было сухо, потому туда занесли вещи, и там же устроили лежанку Фаусту, который безумно устал от этого мучительно тяжёлого для него марш-броска. Костёр разожгли на улице. Дегтярев обошëл округу и подозвал монолитовцев к кирпичному сооружению, построенному прямо в глубине обрыва под холмом. Оно было похоже на погреб, либо же склад. Внутрь уходили туннели, заполненные деревянными стеллажами с пустыми бочками, кругом валялись трупики крыс, было довольно сыро, часть помещений была затоплена затхлой помутневшей водой. Морж, единственный среди них обладатель экзоскелета, просунул ладонь в трещину старой рассыпающейся кирпичной кладки и рванул на себя. Стена обвалилась прямо под ноги едва успевшему отскочить майору, открыв проход в помещение, доверху забитое укупоренными бутылями. Бродяга протянул руку, выдернул со стеллажа одну из них и отбил о стену горлышко. На землю полилась рубиновая жидкость. Бродяга понюхал содержимое бутылки. Пахло вкусно. Где-то в глубине закопошились смутные чувства, как и всегда, когда братья сталкивались с чем-то из прошлого, чего совсем не могли понять, но память об этом, очевидно, жила в их сознании, пытаясь найти путь наружу. Так и сейчас. Дегтярëв со смешинкой смотрел на Бродягу, но тот лишь беспомощно свëл брови: — Я знаю, что это можно пить, но забыл, как оно называется... Майор усмехнулся. — Это вино. Монастырское, крепкое. Кагор называется. Не водка, конечно, но тоже уносит. — Водка? — Ну прозрачная, в бутылках с длинным горлышком. — Не помню... — Неужели за всё то время, пока вы шатались по Зоне, вам не попадался алкоголь? Поверить не могу! Бродяга лишь почесал затылок. Приложился к отколотому горлышку бутылки, морщась, глотнул терпкий и сладкий напиток. Что же, вино было всяко вкуснее, чем всем осточертевшая вода. Братья похватали с полок бутылки, отнесли к костру и принялись кто чем выковыривать пробки. С лица майора не сходила улыбка. Он вытащил из кармана швейцарский нож, вынул из него штопор и под удивлëнные взгляды бывших монолитовцев откупорил бутылку. Восторгу не было предела. Дегтярëв чувствовал себя статным и крутым юношей среди сопливых десятилеток, которые так и жались к нему, взрослому и опытному. Хорс выпросил у Дегтярёва нож и восхищëнно начал крутить его в руках. Он тут же вытащил из него ножницы, нож, отвертку, потом схватил свою винтовку и деловито прикрутил на прикладе болтавшуюся деталь. — Я только что вспомнил, что и у меня такой был когда-то! — Тогда бери себе! — Спасибо, Дёготь! — искренне обрадовался Хорс и радостно хлопнул майора по плечу. Морж завладел штопором и уже через пять минут вся компания запивала вином Дегтярëвскую тушëнку. Спустя некоторое время Бродяга спохватился, взял бутыку, бутерброды, и пошёл к заброшенной церкви, чтобы отнести Фаусту ужин. Он сдвинул гнилую доску и, нагнувшись, пролез внутрь, привыкая к темноте. Когда они заносили сюда вещи, Бродяга зажег керосиновую лампу и оставил еë рядом с Фаустом. Сейчас она едва горела, ничего не освещая. «Зачем бы Фаусту гасить лампу?» — подумал он. Но потом увидел такое, что заставило его замереть. Два горящих зелёным огонька — два нечеловеческих глаза уставились на него из темноты. Бродяга уронил бутерброды и нашарил на бедре пистолет, но не успел достать его, как из темноты донëсся голос Фауста: — Постой, Бродяга. Керосиновая лампа вновь вспыхнула, высветив проповедника там же, где его оставили братья, у осыпавшейся стены. Но теперь у него на коленях лежал огромный котяра, мутант. Прижав уши и вытаращив глаза, он вжался в его футболку, готовый зашипеть и прыгнуть, но Фауст провëл рукой по пузырящемуся загривку и кот немного расслабился. — Он не тронет тебя. — Фауст, он же может тебя разодрать! — Нет. Он чует, что я не желаю ему зла. Я ему нравлюсь. — Это мутант, и он не может чувствовать, и уж тем более ему не может никто нравиться! Он был создан убивать! Он опасен! Особенно эта пси-тварь. Фауст очень внимательно посмотрел Бродяге в глаза и печально улыбнулся. Кот, бросив ещё один злой взгляд, спрыгнул и юркнул в дыру под полом в дальнем углу здания. — Мутант не может любить и быть любимым, так? — голос Фауста сорвался. — О чëм мы вообще сейчас говорим? Я просто хочу довести тебя до Доктора живым! Пожалуйста, помоги мне. Не делай опрометчивых поступков. Ты не представляешь, как я сегодня испугался, когда тот олень чуть не убил тебя! Бродяга глубоко вдохнул, подсел к Фаусту, молча взял его ладонь и вложил в неë бутылку. Фауст ощупал еë, понюхал содержимое и основательно приложился. Вытерев губы, он выдохнул: — Сто лет вино не пил. Где ты вообще его взял? Бродяга продолжал молчать. Он смотрел на Фауста и, кажется, не мог оторвать глаз. Плавные, неожиданно точные движения, невидящий, кажущийся слегка надменным взгляд из-под длинных пушистых ресниц. Фауст сам был словно дикий кот-мутант, красивое, гордое создание, от которого неуловимо сквозило чем-то аномальным, притягивающим, вырубающим нахрен контроль над собой. Фауст протянул Бродяге бутылку, и когда тот взял еë, их пальцы соприкоснулись. У Бродяги спёрло дыхание. Тёплая волна родилась где-то в животе и разлилась по позвоночнику. Он держал пальцы Фауста, не веря в то, что делает, будто руки ему совсем не принадлежали... будто мозг был не его. С улицы донëсся хохот. Бродяга вздрогнул. Пальцы разжались, бутылка выпала из рук, и звук разбитого стекла вернул Бродяге способность дышать. Фауст смотрел на него тревожно, без улыбки, а его белëсые глаза едва заметно отсвечивали в полумраке. Бродяга шумно, сквозь зубы, вдохнул и негромко сказал: — Хорошо, наверное, когда помнишь, что жидкость в бутылке называется вином. Или когда мутанты не причиняют тебе вреда. Хорошо видеть, даже если ты слепой, да? — Бродяга... — Что ты за человек, Фауст? Откуда ты? Почему — ты? Фауст неуверенно протянул к Бродяге ладонь, аккуратно дотронулся до щеки, до брови, до губ, и каждое из этих прикосновений всë сильнее разжигало в животе огонь. Бродяга закрыл глаза, сжал зубы. Он решительно не мог с собой ничего сделать, а ещë он не мог, да и не хотел сопротивляться. Фауст сейчас был единственным на много километров вокруг. Братья, Доктор, Убежище, всë это было уже в какой-то далëкой, параллельной вселенной. Рука, пальцы, лежащие на его, Бродяги, лице, обездвиживали напрочь, заставляли мысли плыть мимо его разума. Он взял ладонь Фауста двумя руками и ещё сильнее прижал к своему лицу, к своим губам. — Это всё вино, Бродяга. Оно сделало тебя параноиком. — Наверное... — Я очень хочу быть частью твоего мира. Я каждое мгновение буду просить Монолит, чтобы он осветил твой путь! Я не подведу. Ты не прогонишь меня? — Никогда. Его глаза затягивали, его красивые улыбающиеся губы говорили слова, но Бродяга больше не мог постичь их смысл. В висках стучало. С улицы раздался дикий крик и звон разбитого стекла. Бродяга резко выпрямился, со стоном отпустил ладонь проповедника. Фауст потянулся к Бродяге и хотел было что-то сказать, но тот отшатнулся и кинулся прочь. А снаружи... То, что предстало перед ним, он не видел никогда с тех пор, как пришёл в себя на крыше ЧАЭС: его братья обезумели. Фома сидел на поваленном на землю Морже и от души охаживал его кулаками, куда только мог дотянуться. Морж с рëвом силился подняться, но громоздкий бронекостюм сковывал его движения, и тогда он протянул руку и схватил Фому за горло. Братья бросились разнимать дерущихся, и... сделали ситуацию ещë хуже. Один задел плечом другого, кому-то случайно прилетело локтем... Очевидно, количество выпитого вина сильно подействовало на не слишком устойчивую психику бывших монолитовцев. В итоге — на поляне перед церковью начался мордобой. Бродяга, так и не успевший выпить достаточно, и майор, который куда лучше переносил алкоголь, оттаскивали братьев друг от друга, но от этого не было никакого толка. Джампер, удерживаемый за локоть Дегтярëвым, выкрикивал гадости в сторону Тихого, Хорс лежал прижатый к земле с заломанной рукой и матерился так забористо, как от него, интеллигентного и скромного, никто не ожидал услышать. — Вот тебе и алкоголь! — прошипел Бродяга помогавшему разнимать драчунов Дегтярëву. — Бродяга, я и подумать не мог... — Ладно, справимся, — рыкнул он и обхватил Джампера за шею. Но ситуация развивалась совсем не в его пользу. Пьяный монолитовец, хоть и бывший, к тому же разъярённый, представлял колоссальную угрозу. В руке у Джампера сверкнул нож. «Да что же это...» — только и успел подумать Бродяга, перехватывая руку с ножом. — Я же брат тебе! Джампер будто и не слышал. Бродяга с огромным трудом отбросил от себя неистовствующего мужчину и приготовился защищаться. Сзади раздался голос, неожиданно громкий и твëрдый. — Братья! И тут же словно налетел порыв сбивающего с ног ветра, заставивший Бродягу закачаться. Он обернулся и увидел, что Фауст выбрался из церкви и, опираясь на гнилую доску, стоял, протянув вперед руку. — Братья, остановитесь! Дегтярëв толкнул Бродягу в плечо и тот наконец смог оторвать взгляд от Фауста. Монолитовцы лежали обездвиженные, не делая более ни одной попытки сдвинуться с места. Кто-то стонал, держась за голову, кого-то тут же вырвало. Фауст осел на землю и закрыл глаза. Бродяга стоял, тупо пялясь на него, не в силах вымолвить больше ни слова, потом шатаясь, словно зомби, собрал с земли все бутылки и зашвырнул их по одной в болотную трясину. Он уселся на землю у костра, и в голове у него эхом повторялась лишь одна мысль: «Часть моего мира...».