Убежище

— Что скажешь, Фома? — проговорил Бродяга, устало шевеля корягой угли затухающего костра. Голова болела, будто о стену виском приложили, и к горлу периодически подкатывало. Бродяга мстительно усмехнулся: его провинившиеся братья чувствовали себя ничуть не лучше. Чёрт его знает, как Фауст это сделал — хоть бы и Монолит ему помог, зато всех в чувство привел. — Ну что мне сказать... — Фома покосился на Хорса, будто просил у брата поддержки. — Не знаю, чего я так разбушевался. Голова как в тумане. Это всë вино проклятое! Даже не помню, чем меня так Морж рассердил. Морж нахмурился: — Это я-то рассердил? Да ты мне в глаз локтем! — Да ненарочно я! — Спокойно, братья, мы тут не ругаться собрались. Наша задача — разобраться в причинах агрессии и не допустить такого поведения в дальнейшем. — Да чего тут разбираться-то, никакого больше алкоголя — и все дела, — мрачно проворчал Хорс. — Даже понемножку нельзя? — Нельзя, Морж, совсем нельзя, — мрачно отрезал Бродяга и швырнул корягу в костёр. — Иначе мы снова вернëмся туда, откуда с таким трудом ушли. Кто-то снова хочет стать рабом, пусть и бутылки? Братья отрицательно забубнили. — Я пытаюсь понять: это алкоголь так на нас действует сам по себе, или он просто выплеснул наружу накопленную злость и раздражение? Потому что, если так, то, может она рано или поздно вышла бы сама. Я правильно понимаю, что никаких веских причин для конфликта у вас не было? Драчуны хмуро замотали головой. — Была причина! Морж на той неделе оружие чистил носком Фомы! — воскликнул Тихий, довольно лыбясь. Фома вспыхнул: — А я и думаю, куда девался?! — Не знал я, что это твой. Мне Тихий только потом сказал. Думал — ветошь. Дырявый был, аж жуть! — Я бы зашил! А так из-за тебя в одном носке хожу! Во! — Фома стащил ботинок и под неодобрительное ворчание братьев продемонстрировал натëртую грязную стопу. — Вся нога теперь в мозолях, между прочим! — Хорошо, что я тогда блеванул, а сейчас уже нечем, — с отвращением протянул Джампер. — Фома, надень ботинок обратно! — рявкнул Бродяга. — Носок, конечно, жалко, но это совсем не тянет на уважительную причину, чтобы помахать кулаками. Выходит, больше никакого алкоголя, братья. Не для нас это. Тихо подошел Дегтярëв и показал на часы: — Бродяга, закрывал бы ты свой клуб анонимных алкоголиков. Завтра выдвигаемся рано, надо бы успеть к Доктору дотемна. — Закрывать что? Дягтярëв лишь вздохнул и закатил глаза. Бродяга поднялся с земли, глядя на яркое пятно луны в небе: — Ты прав. Засиделись. Братья, отбой! Я сегодня постою в дозоре, мне всë равно не уснуть. — Я с тобой подежурю, — отозвался майор. Сквозь прорехи в крыше церквушки пробивались лучи яркой луны, ласково и невесомо ложась на силуэты спящих. Бродяга сидел на полу с винтовкой в руках, привалившись к дверному косяку, и уже битый час смотрел на лежащую поодаль фигуру. Лишь на одну. Утончëнный, легкий, будто светящийся изнутри, Фауст, казалось, не принадлежал этой реальности; одетый в грязную одежду, посреди мусора и разрухи, в окружении потрёпанных спящих братьев — он будто не был создан для лишений и испытаний Зоны. Как обычно, Фауст поменялся во сне: лицо расслаблено, рот приоткрыт, тонкие пальцы подёргиваются. Мягкие и тëплые. Бродяга снова и снова чувствовал их на своëм лице, оживляя в памяти вечерний разговор. Он тогда ругал его, потом обвинял в чëм-то... Он даже не помнил толком, что говорил, да и не хотел. Всё сказанное теперь казалось несусветной глупостью. Он часто злился на проповедника и так же часто потом злился за это на себя. Как может один человек вызывать столько противоречивых эмоций? Заставить вращаться вокруг себя весь твой мир? В груди жгло так, что хотелось вырвать сердце и швырнуть его в Фауста. Бродяга совсем потерял себя в этом водовороте чувств и мыслей. Они окружали, обвивали, сбивали с пути, и Бродяга, утопая в них, ловил себя на том, что забывал обо всëм остальном. Его тянуло туда, в дальний угол помещения, с неудержимой силой, но он сопротивлялся, как мог. Не хотел быть марионеткой даже для своих желаний. — Странный он парень. Бродяга вздрогнул. Увязнув в мыслях, он совсем выпал из окружающей действительности и не заметил, как подошëл Дегтярёв. Сколько тот стоял рядом, пока он пялился на Фауста, знала одна лишь Зона. Бродяга неловко провёл ладонью по коротко стриженой макушке и глухо пробормотал: — Странный. Непонятный. Только начинаешь привыкать к нему одному, а он раз, и выкидывает какой-нибудь номер. А я сижу, как будто по роже вмазали, и только глазами хлопаю. — Я думал, Зона раз и навсегда убивает способность удивляться чему бы то ни было, а ты тут гораздо дольше меня. — Похоже, я слишком сильно к нему привязался, — проворчал Бродяга. Майор покосился на Бродягу. «Вы близки?» — не спросил он вслух, но вопрос вертелся в голове. Они не были настолько хорошо знакомы, да и в иных обстоятельствах он, скорее всего, постеснялся бы спросить. Но любопытство распирало. Это всегда было его слабостью. Бродяга словно услышал мысли Дегтярëва: он повернул голову к майору, некоторое время молчал, не решаясь высказаться, и, наконец, нервно усмехнулся. — Я и не знал, что о человеке можно столько думать, не прерываясь, — почти жалобно сказал он. — Может и знал, но забыл. Как и всë прочее. — Это нормально, когда тебя тянет к... брату? Когда... вот так? — Бродяга приложил руку к сердцу и сжал пальцы. Дегтярëв ни на минуту не забывал, что имеет дело не с обычными сталкерами, наёмниками или военными — плоть от плоти человечества. Он взялся помогать — майор даже сам для себя не мог правильно подобрать метафору — немного инопланетянам, немного маленьким детям, а не просто дезориентированным и деморализованным бойцам. Будь он, Дёготь, на месте Бродяги, никогда бы в таком не признался. Смущённый его искренностью и почти детской открытостью, он усмехнулся и ответил: — Я даже не знаю, что тебе сказать. Извини, Бродяга, я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду. С вами, монолитовцами, сложновато, ведь приходится делать скидку на ваши когнитивные проблемы. Когда ты говоришь про то, что тебя тянет к Фаусту, ты подразумеваешь влечение к человеку как к личности или телесное? — Всë вместе, наверное... — Не стану тебя обманывать, но телесное влечение мужчины к мужчине не считается нормальным на Большой. Бродяга медленно опустил голову и уставился на свои руки. Дегтярëв многое отдал бы, чтобы знать, что творится в его мыслях, но всеми силами пытался обуздать своë любопытство, чтобы не спугнуть, не заставить того закрыться. Бродяга поднял на Дегтярëва глаза, вздохнул и снова уставился вниз: — Я же ничего не могу с собой поделать, когда я с ним близко... Смотрю на него и сердце режет ножом. Будто я — не я. Копаюсь в себе, пытаюсь вспомнить и почему-то уверен: со мной никогда так не было. Боль в глазах Бродяги была реально ощутима. Майор не мог подобрать слова, в голове мелькали какие-то идиотские фразы утешения, навроде: «Ничего, пройдëт» или «Просто выкинь из головы», но это было явно не то, чего тот от него ждал. Они просто сидели и молчали какое-то время, пока Бродяга не вздохнул: — Прости, я не знаю, хотел ли ты всё это услышать. Да и я хорош — растрепался. — Не переживай, Бродяга. Зато — полегчало! — Мне нужно было выговориться. С братьями такое обсуждать нет смысла, сам всë видишь. Но это всë ужасно тяжело держать в себе. — Как сказала бы моя прабабка, приворожил тебя Фауст. — А это что значит? — Раньше люди верили, что любовь в человеке можно вызвать колдовством. Сказки, конечно, — майор усмехнулся, хотя, порядком потоптав Зону и воочию увидев, что способен натворить человек в погоне за своими желаниями, — подумал, что, может, ему и не следовало быть таким категоричным. Они шли как и вчера, без остановок. Бродяга больше не помогал нести Фауста, а шёл позади, прикрывая тыл. Фауст часто незряче оглядывался, словно искал Бродягу, но тот упрямо отводил взгляд. Он должен мыслить трезво. Он должен помочь своим людям найти новый дом, и не отвлекаться ни на что... ни на кого. Солнце бросало свои последние лучи сквозь низкие облака, когда отряд, наконец, увидел в конце урочища бревенчатый дом. Рядом с крыльцом старик колол дрова. Увидев группу вооружëнных людей, он не метнулся внутрь, не схватился за ружьё, а неторопливо выпрямился, воткнул топор в полено и повернулся к шедшим, прикрыв глаза от закатного солнца ладонью. К старику подошёл пëс и сел у его ног. Пройдя в калитку, братья смущённо остановились. Бродяга и майор вышли вперëд. — Раньше нечасто вас, монолитовцев, у нас на болотах видели. А теперь, вот, зачастили. — Ты видел других братьев? Где? — встрепенулся Бродяга. — В доме. Вчера приблудился. Назвался Семëном Дубным. Три дня не ел и не спал, еле ноги уволок от кровососа. Теперь, вон, спит мертвецким сном. Да чего стоите, заходите в дом, там и познакомитесь. — У нас раненый. — Кладите на койку в моей спальне, осмотрю. Есть у меня старый монолитовский регенератор, заряда должно хватить... Когда весь отряд неуверенно, будто с опаской начал поднимать с земли свои нехитрые пожитки, майор подошёл к Фаусту и помог ему доковылять до порога. Когда Фауст поравнялся с Доктором, тот поглядел на его разорванную штанину, лубки, жуткую, наспех зашитую рану и проворчал: «С таким переломом только по болотам и ходить...», но вгляделся в лицо и внезапно осëкся. Фауст, услышав голос Доктора, остановился, будто споткнулся. Эти двое попросту уставились друг на друга. Их лица оставались неподвижны, но мелкие, едва уловимые движения выдавали неожиданные эмоции, которые возникли при их встрече. Доктор смущëнно провëл рукой по затылку, а Фауст сжал кулаки. Потом он резко отвернулся и потянул Дегтярëва в дом, слишком ретиво для человека со сломанной ногой. — Ты его знаешь? — озабоченно спросил майор. — Показалось... Но майор теперь уже не сомневался: Фауст и Доктор знали друг друга, и знали хорошо. Доктор поспешно принялся выдвигать табуретки из-под небольшого стола, но бывшие монолитовцы расселись, как привыкли за многие месяцы — прямо на полу. Дегтярëв помог разлить чай по кружкам и стаканам, Доктор достал из буфета блюдо с маковыми сушками и леденцами. — Да не сидите вы как сидни, угощайтесь!  Сейчас я чего-нибудь соображу вам поужинать. Братья, сначала стесняясь, потом смелее, начали налегать на угощения, которые после чёрствых буханок и заплесневелой колбасы казались вкуснее всего на свете. Доктор вошёл в дверь, ведущую в дощатую пристройку. Некоторое время его не было, потом в пристройке что-то глухо бухнуло и из-за двери показался высокий и крепкий мужчина, монолитовец, судя по одежде. Он нëс тяжëлое устройство, слабо светящееся красным и излучающее приятное тепло. При виде группы мужчин он встал как вкопанный и изумлëнно распахнул глаза. Бродяга пригляделся и с удивлением понял, что его лицо ему хорошо знакомо. Он резко поднялся со стула и подошёл к монолитовцу. — Отряд? — «Заря». — Ты помнишь меня? Бывший монолитовец нахмурился и потёр лоб. — Помню. Смутно. Зовут тебя... Бро... Бродяга? — Точно! Дегтярëв с удивлением увидел, как на лице Бродяги впервые появилось выражение облегчения. Он даже широко улыбнулся кривоватой улыбкой, больше похожей на гримасу боли. — Похоже, мы были в одном отряде. Я помню тебя, но не по имени. — Как меня звали в «Монолите» — я так и не вспомнил, но, вот, нашёл свои документы. Как сохранились — не пойму... Мужчина вытащил из нагрудного кармана паспорт, где помимо его фотографии значилось «Дубный Семëн Андреевич». — Это Хорс, Фома, Броня, Морж, Тихий, и Джампер, — по очереди Бродяга указал на каждого из своих братьев. — Мы теперь держимся вместе, и если ты захочешь присоединиться к нам, мы будем рады! Дубный, ни секунды не сомневаясь, сел, как и все, на пол. И тут Дегтярëв внезапно понял, что общего было у всех этих мужчин — усталый, потухший взгляд. Несмотря на пополнение в отряде никто не улыбнулся. Они все пришибленно уткнулись глазами в пол и молча жевали угощение. О чëм они сейчас думали? О Большой земле? О кровавых бесчинствах, которые творили, будучи под воздействием «О-Сознания»? А, может, просто пытались вспомнить, знаком ли им вкус мятного леденца? Майор ни разу не пожалел, что вызвался помочь этим действительно несчастным людям, не заслужившим всего того, что с ними произошло. Вопреки своему ведомственному заданию, майор дал себе слово, что не бросит их вновь наедине с судьбой. Чуть погодя он подошел к Бродяге и поделился своим видением будущего. — Я могу поговорить с командиром отряда «Долга» на Янове, Шульгой. Я ему много раз помогал и, думаю, что если за вас поручусь, вас возьмут в отряд. Там всегда нужны хорошие бойцы. Бродяга некоторое время молчал, глядя на майора растерянным взглядом, потом погрустнел и пробормотал: — Нет, Дёготь, это не наш путь. Нам уже не стать своими среди сталкеров. Нам не доверяют. Я не хочу жить, каждый момент ожидая ножа в спину от тех, кто знает, кем мы были. Неожиданно в их разговор вмешался Доктор: — Если позволишь, Бродяга, я хочу рассказать тебе об одном месте. Тот внимательно посмотрел на старика и кивнул головой. — Севернее Кордона есть остров посреди реки. Небольшой, да, может, больше оно и не нужно. Там после катастрофы заражëнный грунт складировали и со станции туда свозили радиоактивный графит. Депо-то тамошнее уже для жилья непригодно, а вот рядом есть технические помещения, вам-то всем как раз места и хватит, а к радиации вы устойчивее прочих. Вот вам и убежище. Идите туда. Там нет ни мутантов, ни людей, вас никто не станет беспокоить. На противоположном берегу есть станция переработки отходов. Заброшенная, конечно же. Если у вас получится еë запустить, потихоньку остров и очистите. Вокруг него река, а подходы давно размыло, но есть один безопасный путь. Где-то тут у меня был план местности... Пока Доктор и Бродяга разглядывали карту, братья оживлëнно спорили, потом собрались вместе у стола и принялись высказывать свои соображения насчëт этой, хоть и казавшейся немного сложной, но внушавшей оптимизм идеи. По всему выходило, что группа Бродяги нашла себе цель. Доктор взял регенератор и ушëл к Фаусту. Дегтярëв сидел на табуретке, хлебая чай из железной кружки, и ломал голову: какое прошлое могло объединять монолитовца и старика-отшельника с отшиба Зоны. Как Фауст мог узнать его, да ещë и по голосу? Как он вообще смог сохранить память после отключения от системы проекта «Х»? Фауст и правда был в некотором роде аномалией. Аномалией, которая требовала пристального наблюдения, и о которой в свободное время нужно было разузнать побольше. Доктор долго не появлялся. Дегтярëва распирало любопытство. Разговор из-за двери спальни было не разобрать, слишком шумно было вокруг. Что же, обсудит позже с Бродягой. Монолитовцы определëнно чувствовали себя лучше — и физически, и морально. Цель, появившаяся у них, придавала сил. И майор хорошо их понимал: быть чужим и внутри, и за пределами Зоны, носить клеймо прокажëнного — мысль об этом, мягко скажем, не добавляет оптимизма, потому Дегтярёв пообещал себе приложить все усилия, чтобы помочь Бродяге и его отряду обустроить себе дом на холодном радиоактивном острове. Бродяга ходил взбудораженный и счастливый. Братья сияли, словно начищенные медяки, хлопали его по плечу, и у того с лица не сходила улыбка. Доктор занимался ранами и болячками монолитовцев, Дегтярëв о чём-то расспрашивал Дубного. Мимо проскользнула псевдособака Доктора по кличке Барс, кинула на Бродягу настороженный взгляд — белëсые глаза блеснули в полумраке хижины. Бродяга присел на корточки и протянул руку псу, но тот, против ожиданий, не потянулся к ней, а попятился недоверчиво, сердито рыча. Будь на месте Бродяги Фауст, пёс, наверняка, уже давно стоял бы перед ним на задних лапах и лицо вылизывал. Фауст. Во всëм отряде остался лишь он один, кто ещë не присоединился к общей радости. Бродяга раз-другой прошёл мимо двери, ведущей в хозяйскую спальню, постоял рядом, отирая спиной косяк, потом не выдержал и зашёл в комнату. Фауст сидел на койке, залитый алым светом стоящего рядом регенератора, от которого во все стороны распространялись уютные, тëплые волны. Увидев Бродягу, тот просиял. — Какие новости? — Хорошие, Фауст! Доктор дал нам всем надежду. Есть один заброшенный объект, подходит как нельзя лучше. Путь до него неблизкий, к тому же придётся сильно потрудиться, чтобы превратить это место в дом, но это — мелочь! Сейчас вот поставим тебя на ноги и пойдëм прямо туда. Фауст искренне улыбнулся, прикрыл глаза и прошептал: — Спасибо, Монолит! Бродяга, я так рад! Я... — Знаю, знаю, ты молился за меня, — ухмыльнулся Бродяга и, чтобы скорее перевести разговор на другую тему, сдвинул одеяло Фауста в сторону и спросил: — Как твоя нога? Выглядит хорошо. — Больше не болит. И пальцы снова шевелятся. Кажется, срослось. Фауст продемонстрировал успех в лечении, покрутив стопой. Об ужасной ране, из которой когда-то торчали обломки костей, которую наживую зашивал грубой ниткой Бродяга, напоминал лишь алый, но уже не воспалëнный шрам. — Заживает как на... монолитовце, — Бродяга присел на табурет рядом и облегчëнно выдохнул. — Даже не верится, что после такой длинной череды испытаний всë идет так хорошо. — Ты счастлив? — Да. В первый раз за очень долгое время — да! — Значит, счастлив и я, — Фауст с улыбкой облегчения прикрыл глаза и прислонил голову к бревенчатой стене. — Я так за тебя рад! Монолит слышит меня, Бродяга. — О чëм ещë ты просил его, Фауст? Тот недоверчиво приоткрыл один глаз и коротко бросил: — Разве это имеет для тебя значение? — Имеет. Я не верю во всемогущий Монолит, но мне важно, что ты веришь. Веришь в меня... во всех нас. — Однажды Он одарит всех своим сиянием и благословит для славных свершений. Вот то, о чëм мне действительно следует молить Его. А мои теперешние желания настолько ничтожны и приземлëнны, что даже не стоит о них говорить.        Он нахмурился и отвернулся. Бродяга, немного обескураженный тем, что его попытка узнать о Фаусте чуть больше, провалилась, встал с табуретки и прочистил горло: — Ну, в общем, я рад, что у тебя всë в порядке. Значит... до завтра. Он, не мешкая, подошёл к двери, но открыть не успел: сзади его мягко взяли за запястье. И тут Бродягу словно Теслой шибануло. Он с колотящимся сердцем обернулся. Фауст стоял на своих двоих, в чём был: в белье и футболке, босой и растрëпанный. — Прости. Не уходи. Побудь тут, со мной, ещë немного. Пожалуйста. Столько времени Бродяга хотел, чтобы Фауст снова дотронулся до него, хотел аж до скрипа в зубах. И сейчас не мог поверить в это. Вот он, совсем рядом, тëплый и уязвимый, смотрит тревожно и напряжëнно. Его ладонь сильнее сжалась на Бродягиной руке, и тот словно со стороны увидел, как предплечье, а потом и плечо покрывает россыпь мурашек. Слишком много счастья для одного дня — аж голова кругом. Может быть, когда-то, когда Бродяга был простым сталкером, он имел заветное желание, которое нëс в своем сердце весь путь к Монолиту. Не донëс. Оно наверняка не исполнилось, да и не могло. Но сейчас его заветным желанием стал Фауст. Тот держал его за руку так же бережно, как тот цветок мака, который он, Бродяга, в гневе выбросил. Каков идиот! Он медленно, будто загипнотизированный, подошëл к Фаусту, перехватил его руку и положил на свою грудь. Он сейчас не удивился бы, если бы грудная клетка раскололась надвое от того, как об неë изнутри бьётся сердце. Фауст шумно выдохнул, его тонкие пальцы дрогнули и вжались в ткань футболки. — О, Монолит... — он слепо переводил взгляд, словно не веря в происходящее, но потом поднял голову, заглянул Бродяге прямо в глаза и улыбнулся. Тогда Бродяга положил свою руку на грудь Фаусту и тихо, отрывисто рассмеялся: у того внутри происходило такое же безумие! Так и стоял он, одеревеневший, не в состоянии оторвать взгляд от этих широко распахнутых, слепых, но неотрывно смотрящих на него глаз. Он бережно поцеловал их: сначала один, потом второй. С губ Фауста сорвался рваный выдох, и тот, обняв ладонями лицо Бродяги, жарко прильнул к его губам. Фауст целовал его сладко, со всей искренностью и самоотдачей, Бродяга лишь крепко вцепился в его плечи. Будут синяки, да и плевать. Плевать на свои домыслы, плевать на то, что там, на Большой, считается или не считается нормальным. Больше он не отпустит, не оттолкнëт своë заветное желание. За дверью послышались голоса: кто-то искал Бродягу. «Он у Фауста», — сказал низкий голос, — «Может, попозже зайдëшь?». Бродяга узнал в говорившем Дегтярëва. Шаги приближались. И это словно подстегнуло их обоих. Фауст, целуя, прижал Бродягу к двери и упëрся руками по обе стороны от его талии. И вовремя: Бродягу едва держали ноги. В дверь принялись ломиться, хотя вес их обоих надёжно сводил на нет попытки братьев войти. Фауст тихо усмехнулся: — Какие упорные. — Ты можешь что-нибудь с ними сделать? — умоляюще прошептал Бродяга. — Не я. Монолит. — Тогда скорее попроси его, чтобы они ушли. Фауст ничего не ответил, лишь широко улыбнулся. Выражение его лица в этот момент было торжествующее. Он закрыл глаза, сделал резкое движение рукой в сторону двери и прислушался: голоса смолкли, потом кто-то спросил «Что с тобой?», а другой голос сдавленно ответил: «Голова сильно закружилась. Пошли отсюда, Хорс», — и шаги начали удаляться. Бродяга облегчëнно выдохнул и соскользнул на пол, утянув Фауста за собой и усадив на колени. Пальцы дрожали: потрясающий миг чуть не исчез в одночасье. Фауст спас. Снова. Чëрт знает, как он это делает, не привыкнуть бы. Он крепко обхватил Фауста за поясницу руками и уткнулся тому в шею, жадно вдыхая запах его тела, стремясь отпечатать его в памяти навсегда. Горький запах пота вперемешку с пылью и порохом заставлял волоски на его руках вставать дыбом. — Как ты это делаешь, Фауст? — сдавленно проговорил он куда-то в ключицу. — Что... — Как ты это сделал со мной? Ты... приворожил меня? Фауст замер, будто испуганная лань. Бродяга серьëзно, без улыбки, глядел ему в глаза, ожидая ответа. Тот выдохнул, глупо усмехнулся, обезоруженно поднял руки и буркнул: — Ты меня раскрыл! Именно об этом я всë время просил Монолит. Бродяга не выдержал и усмехнулся, глядя на улыбающегося Фауста. Как же он красив! Бродяга, не помня себя, принялся целовать его лицо, уголки губ, пушистые ресницы. Он издал вздох облегчения, когда Фауст ухватил его футболку и потянул еë вверх, чтобы снять. Бродяга просто повторил с ним то же самое действие, потому что в голове стоял густой туман — он слабо представлял, что делать дальше. Когда они прильнули друг к другу, грудь к груди, стало совсем невыносимо. В его душе прямо сейчас просыпались чувства, которые он не мог осознать, с которыми столкнулся впервые. Он хотел обладать этим мужчиной, всем им, целиком: каждой веснушкой на плечах, каждым волоском, каждым вздохом, и чтобы только он — и никто больше. На лбу выступил пот, а в животе уже знакомо полыхало пламя, от которого внизу разлился жаркий и тягучий спазм. Реакция тела шокировала Бродягу, настолько мощной и быстрой она была. Возможно, когда-то он испытывал что-то похожее, но даже если бы и помнил что-то, сейчас точно забыл бы напрочь. Бродяга водил ладонями по коже Фауста, пытаясь жадно урвать ощущение тепла его тела, от которого перехватывало дыхание и туманило разум. Он испытывал какое-то почти религиозное восхищение этим мужчиной, будто держал в руках божество, а не человека. И тот факт, что Фауст тоже желал его, почти приводил Бродягу в экстаз. Фауст провëл большими пальцами от губ, от покрытого щетиной подбородка до впадинки между ключицами, целуя вслед, отчего Бродяга издал тихий стон: — Я хочу... больше... Он провëл кончиками пальцев по дорожке волос на животе Фауста, и когда его рука спустилась ниже, Фауст судорожно вздохнул: его губы на губах Бродяги стали жëстче, дыхание — отрывистей, рука соскользнула с ключицы и опустилась вниз, между ними, туда, где они соприкасались горячо и возбуждëнно. Фауст, едва справляясь с молнией, расстегнул штаны Бродяги и скользнул рукой по его члену. Бродяга охнул. И выдохнул с глухим стоном, когда рука Фауста задвигалась. Ему хватило сил только на то, чтобы прикрыть рот тыльной стороной ладони и прижаться затылком к двери, зажмурив глаза. — А как же ты? — выдохнул он куда-то в висок, когда Фауст потянулся к нему и чуть не застонал, когда его рука остановилась. — Бродяга, я хочу тебя больше всего на свете, — серьëзно сказал он, — и мне сорвëт крышу, если прямо сейчас ты не скажешь «Остановись!». — Продолжай, — лишь шепнул Бродяга, сжав ладонь на его запястье. Он едва заметил, что с него стянули штаны и бельë, и, беспрекословно подчиняясь, развëл бëдра. Фауст, прерывисто дыша, придвинулся, и наскоро смазав слюной меж ягодиц, вошëл в него. — Нгх... — простонал Бродяга, едва сумев вдохнуть от боли, которая заполнила всë его нутро, но Фауст, шепнув «Тише, тише, сейчас будет легче», положил обе руки ему на затылок, прикоснулся лбом, и боль ушла, словно еë и не было. — Фауст, как ты... — Тс-с-с-с, просто дыши, Бродяга. Легко сказать! От первых осторожных движений Фауста дыхание спëрло напрочь. А когда ко всем тягучим и пронизывающим ощущениям добавилась рука на члене, Бродяга совсем потерялся. Он не замечал ни жëсткости дощатого пола под спиной, ни того, что его плечо больно бьëтся об дверь, когда Фауст начинает набирать темп. В его затуманенном от удовольствия сознании осталась только одна разумная мысль: «Так хорошо ни с кем ещë не было и ни с кем больше не будет». И губы, скользящие под ухом, и рука, прижатая к его виску, — от этого всего исходили волны тепла, как от регенератора. А может, жар охватил самого Бродягу, который, сжав руки на бëдрах Фауста, выгнулся и кончил под самый страстный поцелуй, который ему только могли подарить. Снаружи, прислонившись спиной к стене и прижав гудящую голову к прохладным брëвнам, сидел и размышлял майор. Мысли скакали, сердце бешено колотилось, к горлу подкатывала тошнота. Он попытался успокоиться: глубоко вдохнул, посчитал до десяти, выдохнул. Лишающий воли разряд, словно удар с разворота в голову, который тот получил у двери в спальню, где находился Фауст, когда он вместе с Хорсом пошëл искать Бродягу, ну никак не мог быть внезапным приступом телесной слабости. На здоровье Дегтярëв не жаловался никогда. Будь он в другом месте и в иных обстоятельствах — он бы заволновался. Если бы уже не столкнулся с таким фокусом днëм ранее. Фауст определëнно был непрост. Года на два раньше майор, может, и поверил бы в историю о загадочном проповеднике, несущем слово Монолита и исполняющем его волю. Но сейчас цена этой сказке — ломаный грош. Сталкер по кличке Стрелок, дойдя до центра Зоны, развенчал все мифы, в том числе и о могущественном внеземном кристалле, исполняющем желания. А значит Фауст, скорее всего, получил возможность распоряжаться какой-то аномальной силой, возможно — неизвестным артефактом. Он может быть опасен. Кто знает, как он станет использовать это в будущем и как повлияет на окружающих его людей? Нужно было раньше поговорить с Бродягой о Фаусте, предупредить его, убедить быть с ним осторожным, но теперь момент упущен: слабые, но красноречивые звуки, доносящиеся из окна спальни, не оставляли сомнений: Бродяга был полностью в его власти.