Veni, vidi...

Мю Водолея («Двойная звезда»)

      СИЗО в Петропавловской крепости снаружи выглядело как музей. Внутри тоже было довольно опрятно и казённое назначение здания выдавали лишь рамки металлоискателей, обилие решетчатых дверей и микс запахов пыли, сырости и металла, вынудивший меня сразу поднести к лицу запястье, надушенное томфордовским «Grey Vetiver».       В центре просторной приемной с белыми оштукатуренными стенами, сходящимися над головой в крестовый свод, стояла новенькая будка дежурного из пластика и плексигласа и выглядела здесь даже более чужеродной, чем жилые модули, возведённые андроидами в марсианских песках.       Дежурный офицер выскочил наружу, стал повторять «Лейтенант Скоробогат, очень рад, очень рад», по-видимому, не осознавая, что говорит стихами, и то и дело отдавать честь.       — Вольно, лейтенант, — остановила суетливые приветствия Сотникова. — Доложите о прибытии Виктора Александровича начальнику.       Скоробогат ответил «Есть» ещё раз отдал честь, убежал обратно в будку и схватился за трубку стационарного телефона, а потом выскочил снова и попросил нас подождать три минуты. Внутри будки, куда он нехотя вернулся, сияли мониторы камер наблюдения, периодически хрипела рация и срабатывал факс, которого я не видел уже лет двадцать.       Через две минуты из защищённого решёткой коридора справа от нас под металлическое звяканье вышел молодой майор, замначальника СИЗО и явно открытый сенсор, сообщил, что начальник изолятора в отпуске, но к моему прибытию всë готово, и предложил проводить меня в комнату наблюдения.       Громыхая ключами, он отпер решетчатую дверь слева, я оставил свою охрану возле будки дежурного и в сопровождении одной лишь Сотниковой проследовал за майором по длинному плохо освещенному коридору с арочными сводами. От потертого линолеума нестерпимо воняло хлоркой и, чтобы создать для себя ароматическую преграду из имбиря и отзвуков камфоры, мне пришлось прижать своё надушенное запястье прямо к носу.       Возле дверей в камеры висели новенькие сканеры биометрических замкóв с логотипом компании «Matsushita», но у стены напротив ещё сохранились плоские металлические ящики отечественного производства, куда раньше при угрозе нападения со стороны заключенных сотрудники СИЗО должны были первым делом бросать ключи от камер.       — Ключеулавливатели скоро демонтируют, — сказал мой проводник, проследив за моим взглядом. — Ремонт начался совсем недавно...       Или же твой начальник заменил замки на камерах, а остальные средства, выделенные из бюджета на модернизацию помещений, растратил. Рыба всегда гниёт с головы.       — А где... ваш начальник проводит свой отпуск? — поинтересовался я и быстро сделал собеседнику внушение, чтобы тот ответил мне правду.       — На Ибице, — ответил майор. — Поехал туда с семьёй.       Может, и отдыхают они как раз на бюджетные деньги... И тогда их место не на средиземноморских курортах, а за одной из оснащённых биометрическими замками дверей рядом с семейством Алфеевых.       Я представил, как отца и сына Алфеевых проводят по этому же самому коридору — на прогулку или в помывочную или, как сегодня, в камеру для свиданий. Интересно, о чем они думают, когда, заложив руки за спину, вышагивают мимо этих ключеулавливателей? О том, что надо было лучше планировать свои диверсии? Или о том, как они ненавидят нас с Владом? А, может, они скучают по дому. Или даже планируют побег...       — Прошу вас, Виктор Александрович, — вторгся в мои фантазии голос майора, а его обладатель приложил большой палец к считывателю возле двери в самом конце коридора у зарешеченного и запертого на большой навесной замок прохода в какой-то предбанник, откуда доносился отчетливый запах плесени — его не смогла заглушить даже хлорка.       В комнате наблюдения пахло сыростью, потолок тоже был арочный, стены же оказались обиты звукоизолирующими панелями с множеством червоточин-отверстий, от созерцания которых мне сделалось не по себе. В центре на запыленном деревянном письменном столе возле допотопного компьютера с экраном, напоминавшим кинескопный телевизор, и покрытой серым налетом грязи проводной клавиатурой лежали массивные проводные наушники. Маленькое забранное решеткой окно под самым потолком выходило на улицу, а ещё одно — побольше и без решётки — в помещение через стенку от нас.       — Стекло заклеено специальной плёнкой, с той стороны вас видно не будет, — заверил мой проводник. — Раньше наблюдение велось прямо через это окно, но теперь там установили камеру. Заделывать окно уж не стали, — добавил он и через три минуты, то и дело консультируясь с кем-то по телефону, вывел на экран компьютера видео-трансляцию с камеры, скрытой где-то под потолком соседней комнаты, и сам скрылся за дверью, оставив после себя шлейф какого-то дешёвого акватического одеколона. Неужели его начальник-коррупционер с ним не делится? Или майор просто хорошо шифруется?...       Я присел на край замызганного офисного стула и надел наушники, предварительно пройдясь по ним влажной салфеткой (за отсутствием корзины для мусора мне пришлось оставить её прямо на столе) и отчётливо услышал характерное подрагивающее гудение люминесцентных ламп. Значит, микрофон достаточно чувствительный и мне не придётся заниматься чтением по губам.       Едва я развернулся к окну в стене, как в соседнюю комнату-камеру привели Алфеева-старшего. Под забранным решёткой окном во внешний мир тот зашелся приступом оглушительного кашля, а конвоир, грузный капитан с наручниками и электрошокером на поясе, резко усадил его на табуретку за стоявший посередине комнаты стол лицом ко мне и положил перед ним рулон серой туалетной бумаги, словно Алфеев пришёл сюда испражняться.       Алфеев, периодически кашляя, дожидался своего первенца целых пять минут, что дало мне возможность как следует его рассмотреть. В белом свете ламп его лицо выглядело преждевременно постаревшим, черты его заострились и стали жёстче, под обращенными куда-то в угол глазами залегли чёрные круги, а кожа на щеках была покрыта капиллярной сеткой. Жаль, что ты не открытый сенсор, не то мы бы поговорили с тобой по-другому...       Что ж, попробуем сделать ему внушение, но совсем лёгкое — чтобы не потревожить Защитника и не спровоцировать глухое сопротивление.       Скажи во время разговора с сыном чуть больше, чем собирался. Так велит тебе Люцифер.       Я ощутил отток энергии, Алфеев мотнул головой, словно отгонял наваждение, а к нему в камеру завели его закованного в наручники террориста-сына.       Меня затопило воспоминаниями о событиях на яхте и лишь привычное ощупывание перстней кое-как позволило мне сдержаться и не приказать покинувшему камеру конвоиру впустить меня внутрь и не дать своему обидчику в челюсть прямо на глазах у его папаши.       — Ты ничего не можешь организовать, — холодно начал Алфеев-старший, прервав мои фантазии о мести, а я тут же осторожно сделал ему внушение ещё раз. — Мне... надо было поручить руководство Лешему, — добавил Алфеев, глядя на своего отпрыска исподлобья злым волчьим взглядом. — Он бы не полез на рожон по пустякам.       — Отец, мы с Тëмкой хотели тебя освободить... Но нас схватили легионеры. А Леший — крыса, ему нельзя доверять. Он сбежал, как трусливый...       — Хватит перекладывать ответственность, — перебил его голос отца. — За главного был оставлен ты. И именно ты потерял наших лучших людей и спустил в унитаз шестнадцать месяцев подготовки!...       — Но Леший же на свободе, он...       — Что он может сделать там один, идиот?! — отец бросил в сына рулон туалетной бумаги, но тот успел поймать его прямо налету, после чего в комнату ворвался конвоир, обматерил обоих и пригрозил им за повторное нарушение дисциплины наручниками и ударом шокера. Значит, он тоже отсматривает видеотрансляцию...       — И где твой брат? — спросил сына Алфеев-старший, когда они снова остались наедине. — Эти твари убили его?       — Я не знаю... — угрюмо пробурчали в ответ.       Ага-ага, «я не сторож брату своему».       — Как тебе доверять руководство операцией, если ты не можешь уследить за своим младшим братом?! — воскликнул Алфеев-старший и зашелся приступом хлюпающего кашля.       — Я... — начал сын, протягивая ему туалетную бумагу.       — Ты опять слез со своих колёс? — спросил папаша и резко выдернул рулон у сына из рук. — Выродок. В тебе нет ничего от меня, — он оторвал кусок бумаги и сплюнул в него мокроту.       С какой лёгкостью родители отрекаются от своих отпрысков, стóит тем не оправдать папочкиных и мамочкиных ожиданий. И ведь Алфеев-старший сам назначил этого борова ответственным. Значит, это твой просчет, папаша, твоя ошибка. Но поскольку ты слишком нарциссичен, чтобы признать это, ты вымещаешь зло на сыне. Ты хочешь власти, но её у тебя нет и ты в бессильной злобе тиранишь собственного первенца. А твой инфантильный сынок в свою очередь решил выместить зло на мне. Вот и жрите теперь друг друга, слабаки...       Я снял наушники, встал и вышел из комнаты, на автомате выключив там свет. Из-за решётчатой двери в торце коридора, где меня дожидалась Сотникова, пахнуло сыростью и плесенью. Я подошёл вплотную к решётке: отгороженный предбанник вёл в комнату заставленную длинными деревянными лавками и оцинкованными тазами с ручками. Значит, это и есть помывочная. Интересно, скоро ли ремонт доберётся сюда, и доберётся ли вообще...       Моим первым порывом было сделать замечание заместителю начальника СИЗО, но потом я подумал, что антисанитарные условия в помывочной скорее всего не единственное нарушение и целесообразнее прислать сюда с проверкой надзорные органы, после чего местного начальничка уволят в два счета или даже отправят на нары. Хорошо бы, прямо после возвращения с Ибицы...       Уже в противоположном конце хлорированного коридора у последнего ключеулавливателя я вдруг осознал, что Алфеев-старший говорил про 16 месяцев подготовки. И поскольку моя морская прогулка на яхте была абсолютно спонтанным решением, готовились они, по-видимому, не угонять «Принца Шахразада», а организовывать провокации во время Экосаммита. А ещё он говорил про Лешего... Везде этот Леший! Там чудеса, там Леший бродит...       Мы с Сотниковой вышли к будке дежурного, у которой нас дожидалась охрана. Грузный капитан, как я и предполагал, сидел внутри и тоже наблюдал за происходящим в комнате для свиданий через трансляцию со скрытой камеры, и был так увлечён, что не заметил меня. Из будки разило уксусным потом, я не решился заходить внутрь, постучал в окно из плексигласа и заглянул внутрь, встретившись взглядом с портретом Влада под выцветшим флажком с триколором у противоположного окна.       — Отведите Алфеева-старшего в медсанчасть, — велел я, когда капитан нехотя снял с головы наушники.       — Зачем? — он встал из-за стола и уставился на меня непонимающим взглядом. Уксусное амбре усилилось, я поднес к лицу запястье, но вместо освежающей ноты имбиря одеколон вдруг показал мне сладковатую мускусную изнанку.       — Вы же видели, как он кашляет, — проговорил я, сам едва превозмогая першение в горле. — Точнее, слышали.       — И чë? Он враг государства. Пусть мучается. Может, передумает раскачивать лодку, — он поправил рукоятку электрошокера у себя на поясе, приложил к уху один наушник и полностью загородил своим одутловатым телом портрет Влада.       И ведь он один из тех «ребят», о которых мне докладывает Валя. Но когда он говорит «Ребята всё сделают» или «Ребята просили уточнить...», моё воображение всякий раз рисует... Ну, конечно, не Д'Артаньяна и трех мушкетёров, но как минимум гвардейцев кардинала — подтянутых энергичных мужчин, которые верят в то, что делают, и обладают каким-никаким кодексом чести. С бравыми ребятами приятно ассоциироваться. А тут вдруг оказывается, что на службе у нас состоит в том числе этот обрюзгший туповатый субъект с откровенно садистическими наклонностями и народ ассоциирует с ним Влада. И не только Влада...       Но такие, как этот субъект, обычно очень опасаются за своё здоровье...       — Если у Алфеева коклюш или, не дай бог, туберкулёз, он не только загнётся здесь сам, но и перезаражает всех окружающих, начиная с вас, — сказал я вслух.       Глаза моего визави испуганно забегали, он отложил наушники, промямлил «Буэт сделано» и направился к коридору с камерами.       Я молча прошагал от будки к выходу и, пройдя через металлоискатели в зоне досмотра, достал из кармана пиджака кейс и сунул в ухо затычку.       Устройство подключено к нейронной сети.       Здравствуйте, Vic.       Доступ в интернет ограничен.       В сопровождении своих охранниц я пересёк внутренний двор СИЗО, который шкрябали допотопными метлами двое мужиков в робах, и направился к КПП, где охранник уже открывал для нас массивную железную калитку.       У вас одно новое голосовое сообщение от Дементьева.       Прослушать сообщение сразу мне не удалось, так как у самого выхода к нам подбежал лейтенант Скоробогат и попросил меня дать ему автограф, назвавшись моим поклонником. Неужели я наконец-то встретил одного из тех осознанных людей, которые понимают, как важно уделять внимание вопросам экологии и...       Скоробогат протянул мне мою книгу «Чётки экзорциста» и ручку:       — Купил бумажную в букинисте, — разъяснил он. — А то с этими дурацкими экозаконами везде только электронные, а я их терпеть не могу...       Его подношение тут же перехватила Сотникова, двое других охранниц расчехлили свои металлодектеры, а двое заключенных в робах перестали чиркать прутьями по асфальту и уставились на нас.       — Вот умеете же вы страху нагонять — я чуть не поседел, хотя и экранизацию уже видел, и вообще не из робких, — признался Скоробогат, когда после тщательного досмотра его книга наконец оказалась у меня в руках и я оставил на титульном листе свой росчерк. — Но тут у вас та-кая жесть! — добавил мой поклонник, округлив глаза и качая головой. — Я даже для нашей библиотеки один экземпляр книги купил. Чтоб подследственные читали...       Представляя, как Алфеев-старший берёт в библиотеке СИЗО мою книгу, вырывает из неё страницы и пускает на самокрутки, я покинул тюремный двор, сел в дожидавшийся меня у ограды лимузин и включил голосовое от Дементьева. Ему наконец удалось проследить за Таёжным и выяснить, что тот ездил в посёлок Аюла, где под подпиской о невыезде находилась Вера Земцова.       Что же получается? Земцова не смогла захватить власть десять лет назад в тандеме с Орловой и теперь решила сделать новую попытку с новым напарником? И тогда этот Таёжный — не просто рвущийся к власти рандомный торговец банями, а настоящая реинкарнация Корзуна. Только вот степень радикализма этого нового аватара нам пока неизвестна. Что если он из своего Горно-Алтайска дёргает за ниточки петроградских радикалов и атака на мою яхту — его рук дело? Что если этот их предатель Леший подчиняется не Алфеевым, а Таежному и прямо сейчас преспокойно готовится сорвать посвящённое Петроградской аномалии пленарное заседание и захватить в заложники не только меня, но и наших иностранных гостей? Тогда не видать нам евроинтеграции как своих ушей...       В любом случае по городу пока лучше не разгуливать, а поскорее вернуться в Царское Село. Только вот что делать с заседанием по аномалии? Отменять? Переносить?       Новое изображение от Mom.       Вот это да! Она впервые в жизни написала мне первой. Сменила гнев на милость?       Алина, выведи...       Новое текстовое сообщение от Mom.       Алина, открой...       Новое текстовое сообщение от Mom.       Алина, открой чат.       Присланное изображение представляло собой фотографию маминого молитвенного столика, где стояло распятие, горела на знакомом антикварном бронзовом подсвечнике оплывшая свеча, лежал розарий с деревянными бусинами и молитвенник, открытый на странице с молитвой об обращении заблудших.       Только этого не хватало...       Я перевёл взгляд на сообщения:       «Я соблюдаю строгий пост восьмой день подряд, чувствую сегодня особенную благодать и молюсь, чтобы и ты вернулся ко Христу».       «Я поклялась у гроба Бена, что ты оставишь жизнь во грехе и вернёшься в лоно Церкви. Чтобы Бен смог возрадоваться на небесах вместе с сонмом ангелов».       Господи Иисусе...       Алина, закрой чат.       Так, надо сосредоточиться. О чем я думал до её сообщений? Ах да, про пленарное заседание. А что если и не отменять его, и высоких гостей обезопасить?...       Алина, голосовой вызов для Валентина.       — Валя, я буду участвовать в сегодняшнем пленарном заседании экосаммита дистанционно, из Царского Села, — проговорил я, как только он ответил на звонок. — Подъезжай ко мне туда. Через час я пришлю за тобой ко входу в “Метрополь” свой лимузин.       Нет, через час рано — мне ещё надо принять душ, я весь пропах казённым домом...       — Валя, машина приедет за тобой через полтора часа, — добавил я вслух и после знакомого «Как скажете, Виктор Александрович» завершил вызов.       Голосовой вызов от Mom.       Это вообще что-то небывалое! Но слушать сейчас её обличительные речи мне не к спеху. Перезвоню ей позже.       Алина, поставь вызов на беззвучный.       Я более внимательно переслушал голосовое сообщение от Дементьева. Тот подозревал, что Таёжный и Земцова — любовники, но чтобы собрать доказательства, ему требовалось ещё время.       Интересно, если он окажется прав, это нам на руку или наоборот?... На компромат связь с женщиной не тянет, тем более если эта женщина — противница действующей власти, да еще и понесшая за свои протестные выступления наказание. Ладно, подождем еще какаих-нибудь новостей с Алтая.       И почему наших оппозиционеров всегда двое? Краснова и Орлова. Корзун и Земцова. Земцова и Орлова. Парочка плененных Алфеевых. Теперь Земцова и этот Таёжный...       По дороге в Царское Село я снова связался с Валей и велел ему сообщить нашим иностранным гостям, что пленарное заседание пройдёт по конфколлу, и обеспечить им доступ в интернет, а, оказавшись в павильоне Эрмитаж, первым делом принял душ. В оставшиеся до приезда Вали и начала конфколла полчаса я решил перезвонить маме. Услышав после третьего гудка вместо приветствия вопрос ледяным тоном «Почему ты мне сразу не перезвонил?», я понял, что совершил ошибку.       — Я проявила такое смирение и сделала гигантский шаг тебе навстречу, — продолжила родительница тоном оскорбленной невинности.       Я ощутил знакомое чувство вины, но во время вспомнил слова Влада о том, что нарциссичные родители любят каждый свой незначительный шаг навстречу детям выставлять подвигом Геркулеса, и взял себя в руки.       — Ваш подвиг в том, что вы позвонили мне первой? — уточнил я.       — Я сначала написала тебе первой, а потом — позвонила. А ты меня просто проигнорировал! Как будто я пустое место!       — Я не считаю вас пустым местом. Я был занят. У меня высокий пост и много обязанностей.       — Не смей хвастаться передо мной своими должностями, — в её голосе послышался знакомый металл, а у меня тут же вспотели ладони и застучало в ушах. Моё тело по-прежнему реагирует на её отповеди точно так же, как в детстве...       — Я не хвастаюсь. Это п-просто факты, — ответил я, проводя ладонями по ткани брюк. — Я муж президента РФР и глава российского Эконадзора. А сейчас я ещё провожу экосаммит, посвящённый Балтийскому морю. Дел невпроворот.       Ещё и радикалы эти. Но про них из соображений безопасности лучше, пожалуй, умолчать.       — Ты никогда не сможешь быть выше меня, как ни пытайся, — сухо ответила она. — Это соревнование глупо и бесполезно.       Господи Иисусе, так у нас, оказывается, конкурентная борьба...       — Мама, я никогда не думал, что вы воспринимаете меня как конкурента.       — Ты мне не конкурент — мать всегда выше. Мать — солнце, а ребенок — всего лишь кусочек этой звезды. Маленький кусочек. Обречённый вращаться вокруг центральной звезды, от которой откололся.       — От звезды ничего не может отколоться. Она состоит из газа и плазмы, — попытался отшутиться я.       — Какой же ты дурачок! — она истерически засмеялась. — Я использовала метафору, а ты ничего не понял. Хотя ты филолог по образованию и вроде как писатель.       — Или же ваша метафора оказалась неудачной.       — Кто научил тебя разговаривать с матерью таким тоном? — ледяным тоном спросила она.       — Мне сорок семь лет. Вы всерьёз считаете, что я нуждаюсь в постоянном наставничестве и не могу принимать решения сам?       — Сорок семь лет, а ума нет! Ты ведомый и легковерный. Твой сожитель пользуется этим и настраивает тебя против родной матери. И против матери-Церкви.       — Его зовут Влад. И он мне не сожитель, а муж. Если помните, мы с ним даже обвенчались.       — Я помню фотографии этого так называемого венчания. Бен назвал его святотатством.       — Святотатство совершилось с благословения Папы Римского.       — Понтифик сбрендил! — её голос чуть не сорвался на крик. — Он сбрендил и развращает собственную паству. Мы живём во времена Апокалипсиса, кругом настоящий Содом. Ты и твой сожитель — содомиты! Бен осуждал вас до самой своей...       — Мама, я прошу вас не оскорблять меня и моего мужа, иначе я буду вынужден закончить...       Вызов завершен собеседницей.       Кровь стучала у меня в висках, но уже не от страха, а от гнева, на демонстрацию которого в моем детстве тоже всегда накладывалось строжайшее табу с формулировкой «Да кто ты такой, чтобы показывать мне тут свои психи?!!» Зато мама регулярно показывала мне свои — наверное, на правах взрослой. И, к слову, никогда не объясняла, чем было вызвано ее недовольство — я должен был догадаться об этом сам (если мне это не удавалось, она могла в наказание неделями со мной не разговаривать, отвергая все мои попытки примириться).       И зачем я только ей позвонил? Ведь догадывался, чем все закончится. Вот уж действительно, сорок семь лет, а ума нет...       Черт, я совсем забыл, что обещал Питерсону отвезти его на пленарное заседание на лимузине!       Алина, голосовое для Валентина: «Валя, немедленно свяжись с Пэрисом Питерсоном. Скажи, что у меня форс-мажор и я прошу его самостоятельно добраться до НИИ озероведения на метро».       Я поднялся на второй этаж, оделся и вышел в столовую, где меня дожидался зарядившийся Антарес, достал из чехла ноутбук, включил его, на всякий случай подсоединил к розетке и ввёл пароль.       Пока система загружалась, я наглаживал шелковистую шерсть Антареса, а затем извлёк из чехла веб-камеру и, как только Алина опознала ещё одно новое устройство, велел подключить его к ноутбуку по Bluetooth.       Алина, создай видео-конференцию в «Zoom».       Я уже скопировал ссылку доступа и собирался разослать её по контакт-листу из иностранных гостей, когда в столовую быстрым шагом вошёл Валя и, поправив галстук, доложил, что у нас возникла ещё одна проблема и гости не смогут присоединиться к трансляции.       — Что именно произошло? — процедил я сквозь зубы.       — Ситуация щекотливая...       — Говори уже, черт тебя подери! — я сжал в руке беспроводную мышь и с трудом удержался, чтобы не швырнуть ее в украшенную золотой лепниной стену.       — Делегация должна была спуститься в фойе гостиницы, где их ожидало сопровождение. Но в назначенный час гости не появились. Ребята из охраны пошли на ресепшен, но там дежурил андроид, который мог лишь позвонить в номера делегатов — никто из них не снял трубку.       Я сильнее сжал в руке мышь, а столовую огласил сухой хруст пластика:       — Ты хочешь сказать, что они проеба... Что они потеряли группу из пятнадцати человек?!       Неужели предпринятые мною меры безопасности оказались недостаточными и чертовы радикалы...       — К счастью, гости нашлись, — продолжил Валя. — В лифтах. Обе кабины застряли в шахтах между этажами. Интернет там не ловит, аварийные кнопки, по всей видимости, оказались неисправны, поэтому сигнал о поломке диспетчеру не поступил.       — Черт знает что... Как же их обнаружили?       — Они стали отстукивать «морзянкой» сигнал о чрезвычайной ситуации.       — SOS?       — Нет, Виктор Александрович. SOS — сигнал бедствия, который используют, когда есть угроза жизни. Наши пассажиры отстукивали сигнал PAN-PAN. Название образовано от французского panne, что означает...       — “Поломка”, — на автомате перевёл я со вздохом.       — Совершенно верно. Собравшиеся в фойе не смогли опознать этот более редкий сигнал, но им на помощь пришёл андроид с ресепшена. Сотрудники аварийной службы уже на месте, но, чтобы вызволить пассажиров, им потребуется два часа. Минимум.       — Почему так долго?       — Подъемные механизмы обветшали и от резких движений кабели противовеса могут оборваться. Лифты подлежали замене ещё пять лет назад, но владелец...       С такими горе-отельерами никаких радикалов не надо — испортят всë сами.       — Что это за гостиница? — спросил я вслух.       — «Северная звезда». Местная сеть пятизвездочных отелей. Они выдавили почти всех конкурентов в своём сегменте. Кроме «Метрополя».       — Кто хозяин этого сетевого балагана?       — Формально Адам Синцевич. Но он ставленник Ярослава Колезева. Они уже много лет работают вместе. Колезев финансирует бизнес, а оформляет всë на Синцевича.       Ещё один тандем...       — Отправь в их гостиницы надзорные органы. И по нашей части тоже — проверьте нормы воды, наличие ванн и прочее.       — Будет исполнено, Виктор Александрович.       — И пусть проверят, соответствуют ли расходы на ремонт здания СИЗО в Петропавловке согласованной бюджетной смете.       — Будет сделано, Виктор Александрович.       — Пора начинать заседание... — я разжал ладонь и уронил на стол обломки пластика. — Только мне нужна новая мышка, я ненавижу тачпады.       — Если вы позволите, тачпадом мог бы воспользоваться я...       Я молча повернул к нему ноутбук:       — Отправь ссылку на трансляцию руководителю эстонской группы учёных и напиши, что вести заседание будет она.       Валя несколько раз погладил чертов тачпад, быстро набрал на клавиатуре сообщение и отправил и его, и ссылку контакту «София Муру (эстонцы)».       — Начинай трансляцию, но пока не включай нашу камеру и микрофон, — добавил я, доставая планшет и стилус.       Конференц-зал на экране выглядел почти таким же обшарпанным, как комната наблюдения в СИЗО. Компанию собравшихся там женщин с недовольными лицами разбавлял Питерсон и его, похоже, всë устраивало. На Орлову-Подольскую он и вовсе смотрел так, словно она и была его драгоценной rosa carissima, по которой он чахнет. Не хватало ещё, чтобы он тут истекал слюной или чтобы у него, не дай бог, случилась эрекция.       — Валя, сообщи дамам, что я выйду с ними на связь через пять минут, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — И напомни мне адрес этого их Института озероведения.       — Улица Загряжского, 9, — ответил Валя, а я быстро прошагал к лестнице и спустился в ванную комнату.       Снова вдохнув омерзительный клубничный душок, я запер дверь, на всякий случай включил душ, набрал номер Домбровского и, как только он после первого же гудка сказал «алло», сообщил ему о необходимости усилить меры безопасности в доме номер 9 по улице Загряжского.       — В Институте озероведения? — уточнил он.       — Да.       — Нужно эвакуировать оттуда участников саммита? — спросил он с тревогой в голосе.       — Нет. Нужно всего лишь отключить там мобильную связь, интернет и электроэнергию.       — Причина отключения? В смысле, что озвучивать журналистам, если они вдруг...       — Плевать я хотел, что вы там будете озвучивать!! — перебил его я, перекрывая шум воды в душевой. — Профилактика, авария, что угодно!... Главное, отключите свет, мобильную связь и интернет!       — На какой срок отключаем? — уточнил он.       — На три часа. Как можно скорее! Даю вам пятнадцать минут.       — Всë будет готово.       — Работайте!! — добавил я и завершил вызов.       Я вымыл руки, промокнул их полотенцем, поднялся обратно в столовую и велел Вале включить камеру. Направленный в нашу сторону взгляд Орловой на экране тут же потеплел. Она что, рада меня видеть?       Нет, она смотрит... на Валю. Господи Иисусе, она что, их всех хочет прибрать к рукам?       Я повернул камеру, чтобы Валя не попадал в кадр, Орлова наконец опустила глаза и стала зачитывать свой доклад.       Озвученная ею информация об экологических проблемах в Петрограде и области так сильно отличалась от бравых рапортов Стечкина в день наводнения, что я даже порадовался поломке лифтов, обеспечившей нам отсутствие на сегодняшнем заседании Вильхельмиины и её присных.       Надо было обязать Орлову прислать текст доклада мне на утверждение, но я решил, что она будет хвастаться своими научными достижениями, а не бичевать недочёты местной администрации.       Когда докладчица приступила к рассказу о своем вчерашнем путешествии по проливу Бьëркезунд на катере Эконадзора, у меня в голове тут же всплыла Валина вчерашняя же пикантная переписка в мессенджере с женщиной, которая называла его «милый» и кокетливо признавалась, что придёт к финалу прямо на катере. Вот паззл и сложился: Валя спит с женой своего брата.       Я искоса взглянул на Валю. Господи Иисусе, выходит, тот самый «не чужой человек», о котором он упоминал в день моего отъезда из Третьего Рима, вовсе не Влад, а Лëня...       И когда они уже отключат чёртов интернет?!       Словно в ответ на мое возмущение, картинка на экране схлопнулась.       — Я сейчас свяжусь с институтом и узнаю, в чем дело, — спокойно сказал Валя.       — Лучше позвони Домбровскому, — вздохнул я, изображая раздражение. — Он что-то говорил про усиление мер безопасности.       Через минуту Валя попрощался с Домбровским, а я приготовился снова изображать недовольство, но лицедействовать мне не пришлось, так как трёхчасовое отключение электричества, мобильной связи и интернета постигло не один единственный дом на улице Загряжского, а весь Третьеримский район Петрограда.       — Быстро отключить электроэнергию в отдельном доме невозможно — нужно высылать туда электрика, — разъяснил Валя без тени раздражения. — Поэтому они дистанционно через подстанцию обесточили весь район. К счастью, эвакуация не потребовалась и все участники заседания в безопасности.       — Валя, как тебе удаётся так спокойно реагировать на весь этот идиотизм? — спросил я и понял, что снова по привычке коснулся средним пальцем переносицы, поправляя отсутствующие очки.       — Я научился заранее корректировать...       — Работу подчинённых?       — Своё восприятие. Это стоило мне немалых усилий, в том числе совместно с психологом. Я стараюсь воспринимать такие ситуации не как форс-мажор, который не должен был произойти, а как неотъемлемую часть любого рабочего процесса. И тогда можно не тратить энергию на возмущение, а направить все силы на тушение очередного пожара, — добавил он, изображая пальцами обеих рук кавычки.       Похоже, как начальник Валя гораздо благоразумнее меня... Чего не скажешь о его личной жизни. Правду говорят, что в тихом омуте черти водятся. С другой стороны, когда-то это должно было случиться. Ему ведь уже за пятьдесят...       Отпустив Валю, я в сопровождении Антареса и охраны вышел прогуляться по парку, чего не успел сделать утром из-за необходимости отправиться в Петропавловку, но посетителей было очень много, в каждом из держащих в руках бутылку с водой мне мерещился радикал, желающий совершить на меня покушение, и я в итоге вернулся в Эрмитаж раньше времени весь потный и был вынужден ещё раз принять душ и переодеться.       Сегодня всё идёт не по плану... Хорошо хоть, что я назначил конфколл с женой Святослава на послеобеденное время — может, она окажет мне помощь и мне станет полегче.       Обед тоже пошёл не по плану, поскольку новому повару по всей видимости не сообщили, что я не ем баранину, и он добавил в плов именно её. От мерзкого запаха меня так затошнило, что аппетит пропал напрочь и я с трудом смог влить в себя чашку сладкого травяного чая. Повар прибежал ко мне извиняться, сообщил, что баранину выбирал сам и она свежайшая, и между прочим упомянул, что его предшественник сказал ему, что я не чувствую вкусов и запахов.       Значит, все эти годы мне подавали тут овсянку на молоке, а не на воде. Мерзкие предатели!       Увольнять повара я не стал, потому что он клялся и божился впредь уважать мои гастрономические предпочтения, ну, и из-за того, что до моего созвона с женой Святослава оставался час, а мне ещё нужно было обзавестись новой мышкой, что неожиданно оказалось сложной задачей, так как в местных магазинах электроники продавались только экологичные проводные модели, которые бесили меня едва ли не сильнее, чем ненавистный тачпад. Когда я уже начал заводиться и таки угрожать своим нерадивым подчиненным увольнениями, делу неожиданно помог наш пиарщик, младший брат Вали Сергей Подольский. Он должен был приехать ко мне вечером с докладом, но предложил явиться на два часа раньше и привезти мне из Петрограда вожделенную мышь. В итоге он справился с заданием раньше срока и за двадцать минут до начала моего видеосозвона положил передо мной на стол маленькую картонную коробочку с бесхвостым девайсом, который обошелся ему в четыре с хвостиком тысячи рублей, так как в цену были включены расходы на утилизацию многоразовых аккумуляторных батареек.       Когда на экране моего ноутбука появилась Наталья Фрязина, я ощутил такое же волнение, какое испытывал при разговоре с мамой, но Наталья поприветствовала меня первой и моя тревога тут же рассеялась.       — Что ж, не будем тратить время на преамбулы и сразу приступим к делу? — предложила она. — Вы упоминали, что работаете над характерами персонажей, верно?       — Да… Мой новый главный герой чем-то напоминает монаха Теодора из моей повести «Четки экзорциста», но он на двадцать лет старше и у него ПТСР. Действие происходит в XXI веке, но в силу обстоятельств у моего героя нет возможности обратиться с этой проблемой к специалисту. Как он мог бы помочь себе сам?       — О, вы уже и так знаете все приёмы самопомощи, — рассмеялась она. — Ваш Теодор тоже явно страдает от посттравматического стресса.       — Неужели?       — Да, у него наблюдаются характерные симптомы: сверхбдительность, паранойя, тревожность, ночные кошмары, в которых он переживает события прошлого снова и снова, навязчивые мысли и видения, внезапные вспышки агрессии.       Значит, на примере моего Теодора она демонстрирует своим студентам, как проявляются последствия травмы. Получается, моя книга имеет не только художественную, но и практическую научную ценность.       — И Теодор умудряется неплохо со всем этим справляться, — продолжила Наталья. — Помните, что он делает, когда его начинают одолевать видения?       — Молится, перебирая пальцами четки. А еще иногда растирает между пальцев сухие травы, которые носит с собой в специальном мешочке, и вдыхает их резкий пряный аромат.       — Именно. Это действенные способы «заземления» — сфокусироваться на чём-то «здесь и сейчас» и не дать потоку мыслей или чувств захватить вас. Есть также техники дыхания, но они показаны не всем, так как в отдельных случаях могут вызвать гипервентиляцию легких, что только ухудшит состояние.       Получается, я сам интуитивно применяю правильные техники самопомощи. И без всякого Святослава. Может, от его сеансов вообще не было никакого толку и всё это время я помогал себе сам, а он лишь зарабатывал на моих страданиях деньги и использовал меня, чтобы собрать материал для своей диссертации и прославиться…       Я взял в руки стилус и несколько раз черканул им по планшету, как будто делаю пометки, а потом снова поднял глаза к экрану ноутбука:       — А что вы можете сказать о глубинной травме Теодора?       — Он боится контакта, как огня боится близости с Другим.       — Да, он сильно обжёгся. И боится повторения той боли, которую причинила ему его неверная возлюбленная.       — Думаю, история с Амандой просто упала на подходящую почву, разбередила его основную травму, которая произошла гораздо раньше, в его детстве. Недаром Теодор не хочет вспоминать об этом времени, отделываясь общими фразами, что у него было счастливое детство.       — Но его родители умерли. Может, он не хочет говорить о них, чтобы не вспоминать об утрате?       — Тогда он бы чувствовал сожаление, боль. Может, плакал бы или страдал. Но он лишь повторяет про счастливое детство — упрямо и отрешенно, без всяких эмоций. Это больше похоже на действие психологических защит.       — От чего они его защищают?       — От осознания, что тот, кто должен был любить его таким, каков он есть, не справился со своей задачей, обманул его доверие. Это событие оказало на личность Теодора роковое влияние и теперь он подспудно стремится снова и снова повторять свой травматический сценарий. Он как будто всё время ожидает предательства или даже ищет его.       — Для чего?       — Чтобы переиграть финал. Выйти таким образом из травматического цикла и исцелить свою израненную душу. Обратите в этой связи внимание на образ огромного черного дога по кличке Каин. Пес — единственный, кого Теодор подпускает к себе не только физически, но и эмоционально. Однако, даже в случае с другом-собакой призрак предательства не исчезает — Теодор назвал пса в честь библейского предателя-братоубийцы.       Я слушал её и не мог поверить своим ушам. Как ей удалось проникнуть в те глубины характера моего персонажа, о которых я сам лишь едва догадывался?       — Получается, все эти прошлые предательства становились лишь своеобразными отголосками его глубинной травмы? — уточнил я, когда моя проницательная собеседница сделала паузу.       — Да, — кивнула она. — Ею же, по всей видимости, обусловлен его ПТСР.       — А, скажите, по каким признакам можно понять, что происходит исцеление от последствий травмы? Есть ли еще какие-то признаки, кроме снижения тревожности и прочих симптомов.       Она снова покивала головой:       — Изменится сюжет кошмаров травматика и они перестанут в деталях воспроизводить травматическое событие. В снах также начнут появляться элементы фантасмагории. Это значит, что психика нашла способ переварить случившееся, интегрировать его как часть жизненного опыта, и больше не воспринимает его как катастрофу, с которой ничего нельзя сделать.       Заканчивая видео-звонок, я вдруг осознал, кого Наталья мне напоминала. Она напоминала мне мою маму — в том возрасте, в котором я в последний раз видел её живьем двадцать лет назад, ещё до её свадьбы с отцом Бенджамином. Мамин новый муж запрещал мне навещать их и не давал маме приезжать ко мне, хотя она не очень-то и рвалась. Я тоже не жаждал видеть ее, так как с момента свадьбы мамина толерантность к моей сексуальной ориентации сменилась резкой гомофобией с постоянным мерзким рефреном, что «её непорочного мальчика» развратил Влад.       Голосовой вызов от Святослава Филатова.       Очухался! Поздно, дружок!       Алина, отклони вызов.       Вызов отклонён.       Новое текстовое сообщение от Святослава Филатова.       Алина, выведи на экран.       Как только я прочитал первое сообщение, в котором Слава просил меня не игнорировать его, в чате всплыло второе:       «Если твой муж из ревности запрещает тебе общаться со мной, это абьюзивное поведение с его стороны. А я — полностью на твоей стороне».       Господи Иисусе, к чему этот каламбур про стороны? Он пытается соперничать с Владом? И почему они все уверены, что Влад велит или не велит мне что-то делать? По их мнению, я сам ничего не решаю и каждый раз дожидаюсь санкции мужа? Нет, я не желаю отвечать на сообщения, написанные в подобном тоне.       Алина, закрой чат.       Я вызвал к себе дожидавшегося меня на первом этаже Подольского-младшего, выслушал его доклад, просмотрел сводку новостей за прошедшую неделю и, убедившись, что никаких непредвиденных событий ни в Петрограде, ни в его окрестностях не случилось, задумался, насколько верным было моё предположение, что радикалами руководит не Алфеев-старший, а Таежный.       Сергей тем временем выключил виртуальный экран с графиками посещения сайтов оппозиции, отложил свой электронный планшет и сложил руки на столе одна на другую с видом примерного школьника.       Забавно, конечно, что Валя пошёл внешностью в мать, а его младший брат — просто копия их биологического отца: светловолосый и голубоглазый, только очков не хватает... И какой же всë-таки Игорь Владиславович скрытный, столько лет молчал, что Сергей Подольский — тоже его сын.       А, может, причина бездействия радикалов кроется в моей скрытности и предпринятых мною мерах предосторожности? Точный график заседаний экосаммита не разглашался и широкой общественности была известна только дата начала мероприятия (без уточнения, где будет проходить банкет и где будут размещены высокие заграничные гости) и дата окончания саммита — так как в этот же день на Дворцовой площади должен состояться концерт группы Blanc Dimanche с последующим световым шоу дронов. Из этих же соображений ни на одно из заседаний я не допустил представителей прессы, за исключением нашего штатного фотографа, ну, и Пэриса.       Я велел Сергею продолжать тщательный мониторинг СМИ и отпустил его, а сам вышел на балкон и окинул взглядом напоминавшую шахматную доску площадку вокруг дворца.       Что если я что-то упустил и противник просто временно затаился, чтобы нанести новый — сокрушительный — удар...       Внизу по углам огороженной каменными перилами с каменными балясинами площадки включили лампы подсветки и я подумал, как эффектно будут завтра смотреться во время светового шоу дроны и как тысячи восторженных глаз будут завороженно взирать на созданные ими в сумеречном небе сияющие картины.       Черт возьми, а ведь скопление людей на завтрашнем мероприятии предоставляет нашим радикалам отличную возможность...       Я вернулся в столовую, закрыл балконную дверь и велел Алине начать голосовой вызов для Домбровского с намерением не только дать ему задание, но и, памятуя о сегодняшнем конфузе с отключением электричества, лично проследить за его выполнением.

* * *

      — Периметр безопасности установили. Сапёров вызвали, работают, — деловито начал Домбровский, первым протягивая мне холодную трясущуюся руку, хотя вечер выдался тёплый и безветренный. — Почти всю площадь проверили, ничего не нашли. Осталась трибуна под Александровской колонной.       В сопровождении одного из сапёров в каске и бронежилете и кобеля немецкой овчарки, также облачённого в бронежилет с надписью «Разминирование», мы с Домбровским и моими охранницами подошли к обшитому досками основанию колонны.       — Алый, ищи, — скомандовал сапёр и ослабил поводок.       Пёс принюхался, повёл своего напарника к трибуне, ещё раз принюхался и тут же сел возле дощатой стены.       — Вот и нашли что искали... — мрачно констатировал хендлер, похвалил Алого и выдал ему какую-то игрушку, появление которой пес встретил с невероятным энтузиазмом. — Вам лучше отойти к самому дальнему краю площади, — сапер указал в сторону здания Адмиралтейства. — Вам сообщат по рации, как только мы тут закончим.       Не успел он договорить, как Домбровский порысил по брусчатке в указанном нам направлении. Я в окружении своих охранниц пошагал за ним. Тяжесть моего облегчённого броника под одеждой впервые в жизни показалась мне приятной.       Домбровский не сбавлял скорости, пока не оказался в зарослях деревьев у фонтана в оцепленном полицейским кордоном со стороны Дворцового проезда саду Зимнего Дворца, и я уже начал опасаться, что сигнал рации от центра площади туда не добьет, но от фонтана раздался хрип и сообщение «Внутри ящик, похожий на звуковой компрессор. Собака чует в нём взрывчатку. Вскрываем?»       — Вскрывайте, — обречённо отозвался голос Домбровского, а он сам дважды обошёл подсвеченные струи и наконец приблизился ко мне.       — Допросите всех, кто был задействован в постройке трибуны, и найдите исполнителей преступления, — проговорил я сквозь зубы, а мой визави стал нервно притопывать носком ботинка. — И обеспечьте нам безопасность во время завтрашнего концерта, чтобы мне не пришлось самому залезать под трибуну с инспекцией.       — Всë сделаем, — ответил он и опустил глаза, продолжая отстукивать чечетку.       — Я надеюсь, вы понимаете, что поставлено на карту.       — Безопасность людей...       Господи Иисусе, он не понял, что мой вопрос был риторическим...       — Не только, — сказал я вслух.       — Безопасность первых лиц... — Домбровский перестал отбивать ногой степ и поднял на меня глаза.       — Престиж государства, — процедил я. — Докладывать о ходе расследования будете лично мне. И проследите, чтобы информация не просочилась в СМИ, если не хотите, чтобы Владислав Игоревич... — я сделал многозначительную паузу, предоставляя воображению собеседника самостоятельно нафантазировать самую страшную для него концовку, а Домбровский пролепетал нечленораздельное «Васпонялвсëсделаем», после чего рация в его руках снова ожила и оттуда сообщили, что мы можем возвращаться на площадь.       Деревянная обшивка трибуны у постамента колонны с бронзовым ангелом была полностью снята с фронтальной стороны. В освещенной ярким светом переносных ламп полости в окружении лёгкого ароматического шлейфа ядер миндаля стоял металлический ящик, плотно начинённый серо-зелеными брикетами.       — Что это за вещество? — обратился я к напарнику Алого. — Пахнет миндалём...       — С-4. Килограмма достаточно, чтобы уничтожить грузовик. Но обычно брикеты кладут с запасом... А у вас нюх, как у нашего Алого, — добавил он и погладил пса по голове, — Сам я чувствую химический маркер пластида, только если поднесу разрезанный брикет прямо к носу.       — И с-сколько здесь этого миндального богатства? — уточнил из-за моего плеча Домбровский.       — Двенадцать кэгэ, — отозвался сапёр. — В одном только корпусе компрессора. И на подпорках ещё двадцать пять, — он указал на поддерживавшие трибуну деревянные сваи, облепленные пластидом сверху донизу.       Похоже, наши радикалы решили отправить на тот свет не только меня, но и всех людей, которые будут окружать трибуну, да ещё и повредить историческую достопримечательность. Неужели им не жалко простых обывателей? Или они считают, что на оплаченный мною концерт придут только сторонники моего политического курса?       Домбровский обошёл основание колонны по внешнему периметру и пошёл на второй круг. Я продолжал стоять у полуразобранной трибуны, не в силах оторвать взгляд от двадцати четырёх полукилограммовых брикетов со смертоносной начинкой в сияющем в лучах ламп металлическом корпусе. Интересно, это очень больно, когда тебя разрывает на куски?...       Устав от бестолкового мельтешения Домбровского, я в окружении охраны прошёлся до старого входа в Эрмитаж на Миллионной и поднялся на портик с каменными атлантами — в светлых сумерках белой ночи без подсветки их темные фигуры выглядели зловеще. Броник уже начал давить мне на плечи, поскольку я проносил его четыре часа к ряду. Наверное, лучше заночевать в «Метрополе»…       Я сообщил о своих планах Сотниковой, распорядился привезти из Царского Села Антареса и через пять минут уже садился в поданный прямо к ступеням портика лимузин.       Пролетая над площадью к Дворцовой набережной, я бросил взгляд на колонну, под которой таился контрабандный смертельный груз. Предназначавшийся мне.       Новое голосовое сообщение от Mom.       Алина, включи.       Мамин голос холодно проговорил мне в ухо по-английски, что если я умру, оставшись содомитом, моя душа попадёт прямиком в ад.