Veni, vidi...

«Глаз Бога»

      Когда дверь подъезда скрипнула у меня за спиной, я вдруг подумал, как было бы восхитительно выйти сейчас к вестибюлю станции Чертановская, посмотреть, как изменился район, а затем добраться до центра на метро. Прямо как в старые добрые времена... Но теперь, чтобы позволить себе такую поездку, мне придётся испортить её другим пассажирам — часа на три, а то и на все четыре. А ещё придётся дожидаться передовой отряд охраны, который я уже отпустил... Но дойти до входа в вестибюль я всë же могу.       Ощущая себя заключённым, который в отсутствие свободной жизни довольствуется правом выбрать, с какой ноги он будет сегодня вставать со своей шконки, я сообщил о нашем маршруте Инге. Мы вышли из дворов, повернули направо и пошли вдоль Чертановской улицы, по которой в сопровождении машин охраны с включенными «мигалками», сверкая серебристым ягуаром на крышке багажника, медленно поехал мой лимузин.       Оценить, изменился ли за время моего отсутствия район, я так и не смог, потому что то и дело уходил в себя, пытаясь осмыслить открывшиеся мне семейные тайны. Раз моим родителем был падре Бенджамин, получалось, что в отрочестве я влюбился в собственного отца. Может, он и отверг меня именно по этой причине... Господи Иисусе, почему она ничего мне не рассказала? Я ведь тогда едва не покончил с собой — сделать шаг вниз с верхнего яруса колокольни мне помешал случайно поднявшийся туда же звонарь... И вообще как мама, патологически честный человек, могла врать собственному сыну почти пятьдесят лет!? Уму непостижимо!       Я поднял глаза — на огромном цифровом экране на стене торгового центра появилась надпись «Курить — здоровью вредить!» и началась та самая социальная реклама с участием Влада, из-за которой он не смог проводить меня на поезд. Его гример явно перестарался с тональным средством. Но как же я по нему соскучился…       — Инга, дальше я поеду на машине, — обратился я к сопровождавшей меня Сотниковой.       Голосовой вызов от Валентина.       Лимузин съехал на обочину, Инга открыла дверь, я сел в салон и, не дожидаясь пока она закроет дверь, принял вызов от Вали.       Результаты проведённого им расследования меня удивили. Оказалось, что в 1995 году с отцом Бенджамином действительно случился в Кракове репутационный скандал, но связан он был вовсе не с моей матерью, а с четырнадцатилетним алтарником. Родственники мальчика обвинили отца Бенджамина в растлении несовершеннолетнего. Сам юноша всë отрицал, но его разъяренные родители дошли в поисках справедливости до епископа. Инцидент удалось замять лишь ценой перевода отца Бенджамина за тысячи километров от Кракова — в приход церкви Святого Маврикия в городе Дюнкерк на Британских островах. Оставшийся в Кракове юный алтарник месяц спустя спрыгнул с верхнего яруса колокольни и скончался в реанимации от полученных травм. Отпевать самоубийцу по церковным канонам было нельзя, но новый настоятель разрешил предать его земле на краю церковного кладбища. Я хорошо помнил, как все восхищались тогда христианским милосердием настоятеля, хотя, в действительности, именно Церковь сначала довела покойного юношу до суицида, а потом свалила на него всю вину и отказала ему даже в погребении по своему обряду.              Похороны этого мальчика я тоже отчетливо помнил, многие говорили, что он наложил на себя руки из-за неразделённой любви. Тогда-то пятилетний я уяснил для себя, что неразделённая любовь — это невыносимое, несовместимое с жизнью.       В том же году моя мать развелась с мужем и, забрав с собой меня, тоже переехала в Великобританию — заботиться о троюродной тётке по линии её отца, та была родом из Старой Англии и вернулась на Британские острова десятью годами раньше, после смерти своего мужа.       Восьмидесятитрехлетняя бабушка Эльза оказалась на удивление бодрой и полностью обслуживала себя сама, вся забота о ней состояла в том, что мама раз в неделю отправляла меня читать старушке вслух Священное Писание в переводе короля Иакова.       Бабушка Эльза ходила в церковь святого Маврикия, при которой действовала одноименная католическая школа-пансион для мальчиков. Мы с мамой сразу стали прихожанами той церкви, а в пансион я был потом отправлен учиться, так как мама считала непедагогичным, чтобы я ходил в ту же школу, куда она устроилась работать учительницей младших классов.       Настоятелем церкви святого Маврикия и директором пансиона был отец Бенедикт Джонсон, старший брат нашкодившего в Кракове отца Бенджамина. Фактически Бенджамина отправили к старшему брату на поруки и лишь по этой причине не лишили сана и не запретили в служении.       А мама, по всей видимости, вообразила себя героиней романа, придумала себе трудную любовь и последовала «на край света» за священником, который сначала обрюхатил прихожанку, а потом довёл до суицида подростка и снова сбежал с места преступления, как трусливый заяц.       И почему я был таким же трусом и не заглянул в отцовский ларец сразу!? Узнал бы про поющих в нашем терновнике ещё двадцать лет назад, успел бы съездить в Дюнкерк и плюнуть покойному падре Бенджамину в лицо — прямо в церкви во время их с мамой венчания. Кто знает, вдруг это принесло бы мне облегчение? Но, похоже, трусость — семейная чёрта, передающаяся у нас от отца к сыну... От отца-священника, который вообще не в праве был передавать дальше свои гены из-за обета целомудрия…       Господи Иисусе, и мне ведь теперь, помимо всего прочего, придётся переписывать самое начало первой главы своих мемуаров и вместо «Я родился в семье инженера и учительницы младших классов» писать «Я родился от внебрачной связи истовой католички и священника, который не захотел признать отцовство ребёнка».       Кстати, почему Бенджамин все-таки отказался в итоге от священного сана и женился на моей матери? Его на старости лет заело чувство вины?...       Нагуглить информацию о событиях, случившихся двадцать лет назад, уже в эру повсеместного распространения интернета, оказалось значительно проще. Я нашёл отдельный сайт, где собирали информацию о злоупотреблениях со стороны священнослужителей в Старой Англии, а также сообщество на Фейсбуке, посвящённое этическим скандалам конкретно в пансионе святого Маврикия.       Инцидент, после которого отец Бенджамин уволился из школы для мальчиков в Дюнкерке, где руководил хором для мальчиков, сложил с себя священный сан и женился на моей матери, на первый взгляд, напоминал казус в Кракове, с той лишь разницей, что британскому юноше-алтарнику Фреду Аткинсону, сблизившемуся с капелланом пансиона, было пятнадцать. Однако, этот юноша попыток суицида не предпринимал, а лишь перевёлся в другую школу, и, по всей видимости, смог уговорить своих родителей не подавать на пансион св. Маврикия в суд.       Некоторые комментаторы писали, что сердечный приступ директора пансиона, отца Бенедикта, был спровоцирован вовсе не его слабым здоровьем и НКП, а новым скандалом вокруг его младшего братца и угрозами судебных тяжб.       Сколько же людей Анна Мечиславовна Войцех и её возлюбленный свели в могилу...       Фейсбук юноши-алтарника Фреда Аткинсона, ныне тридцатипятилетнего бессемейного мужчины, Алина отыскала очень быстро. Его профиль был открытым и изобиловал фотографиями с отчётливым гей-вайбом, включая селфи с прошлогоднего прайда в соседнем с Дюнкерком Кентербери. Под селфи Фред сокрушался, что его loved one не смог сопровождать его по состоянию здоровья. Скорбный пост с сообщением о смерти loved one Фред опубликовал в день смерти отца Бенджамина; под парой соболезнующих смайликов светился залайканный комментарий «Glad this child molester died, hope he gоes to hell», на который автор поста никак не отреагировал.       Интересно, знала ли обо всём этом мама...       Но как она была счастлива двадцать лет назад, когда наконец заполучила горе-священника в мужья. А теперь она еще и убеждена, что он попал в рай и радоваться ему там среди сонма ангелов мешаю только я со своей содомией... Господи Иисусе, чем этот мерзавец так запал ей в душу? Ральф де Брикассар недоделанный...       Я вдруг почувствовал обиду за моего небиологического отца и достал из конверта его письмо и наше семейное фото.       Мой лимузин тем временем подъехал к Тульской эстакаде и поднялся в воздух. На большом цифровом экране снова показывали Влада — он напоминал, что движение автомобилей в центральной части города ограничено под угрозой штрафа, и благодарил всех, кто пользуется общественным транспортом, от своего лица и от лица планеты. Его лицо явно было сгенерировано нейросетью и, несмотря на заверения тех же нейросетей о почти стопроцентном сходстве с оригиналом, на мой взгляд, отличалось от него так же, как каменная статуя от живого человека. Ни на одном из великого множества созданных искусственным интеллектом изображений муж не выглядел таким, каким знал его я — тёплым, искренним, слегка измочаленным безумным графиком своей работы, но всегда готовым посмеяться и над вечным цейтнотом, и над самим собой.       Впрочем, портреты Влада, написанные людьми, тоже казались мне неудачными. Из сотен полотен по нраву мне пришлось только одно — его маслом по холсту написал художник Олег Рихман из издательства «Памятник», который оформлял обложки всех моих книг. Ему удалось ухватить характер Влада, передать его энергию и жизнелюбие. На картине Влад сидел в своей любимой позе, положив ногу на ногу и вытянув руку с императорским перстнем вдоль велюровой спинки дивана, в белоснежной рубашке, придерживая левой рукой залихвацки закинутый на плечо тёмно-серый пиджак. На сиденье рядом, уравновешивая композицию, лежало второе издание моей книги «Чётки экзорциста» с белой дланью на обложке, отражавшей, как в маленьком зеркале, кипенно-белый цвет рубашки Президента.       Ту же позу потом попытался повторить скульптор, ваявший памятник Президенту для «Аллеи Царей». Но его творение было сродни тем, что выдают нейросети — при феноменальном внешнем сходстве душу оно не отражало ни на грамм — лицо бронзового Влада выглядело как маска. Тело его усадили на лавочку в костюме, но без книги, а рядом с ним установили фигуру Орловой-Подольской, выглядевшей как девочка-подросток, что превращало скульптурную композицию в какой-то нелепый фарс. Влад тоже остался недоволен, но его возмутила не столько сомнительная художественная ценность изваяния, сколько отсутствие рядом с ним на лавочке статуи, изображавшей меня.       Комиссия пропагандистов и имиджмейкеров статую одобрила, сказав, что символически Президент в браке с возглавляемой им страной и лавочка рядом с ним должна оставаться пустой, чтобы любой гражданин мог сесть на это место и сфотографироваться. Присутствие рядом странной фигуры женщины-девочки также сочли преимуществом: «Это избавит всех нас от обвинений в гендерной дискриминации со стороны КЗЖ». Портрет же кисти Рихмана эксперты сочли слишком неформальным, «не отражающим статус», и даже отказались выделить из казны обещанный автору гонорар. Влад заплатил художнику сам и забрал картину в нашу коллекцию живописи и каждый раз, когда я ловил устремлённый с картины на зрителя взгляд Влада, мне казалось, что он вот-вот зашевелит губами и с нежностью проговорит: «Я люблю тебя, солнце мое».       Я посмотрел на фотографию отца у меня в руке. Он тоже любил меня, хоть и не был мне кровной родней. А мои кровные родители метались, одержимые своими страстями, и могли лишь цепляться за меня удушающей хваткой, как за спасательный круг, рискуя утянуть в черные омуты своей душевной боли.       Когда мой лимузин опустился на парковку возле здания Галереи, солнце уже клонилось к горизонту; пышные серые облака обволакивали его со всех сторон, словно пытаясь обеспечить заходящему светилу приватность.       Напоминание о ежемесячном денежном переводе для Mom на сумму 300 тысяч рублей. Для подтверждения операции…       Выйдя из машины, я коснулся коммуникатора и деньги улетели на мамину карту в Дюнкерке, сам же я остановился возле входа в Галерею, снова одержимый предчувствием.       Что-то поменялось…       А, розовые флоксы на клумбе заменили на траурные темно-фиолетовые петунии.       Антарес подошёл ко мне и подсунул шелковистую макушку мне под руку. Милейшее существо моё…       По-прежнему ощущая какую-то непонятную тревогу, я отпустил охрану, приложил к двери магнитный ключ и дёрнул золоченую ручку.       В основном зале рядом с макетом здания Галереи стоял ещё один стол, где лежала нераспакованная картина. Сквозь мутные слои плотного полиэтилена я разглядел знакомые очертания врубелевского «Шестикрылого серафима» и сердце у меня радостно заколотилось. Но почему Влад не заказал для него бокс?... Я обвёл взглядом другие боксы — все 15 принадлежавших мне врубелевских работ исчезли из безбликовых витрин, в своём хрустальном гробу осталась только «Прозерпина» Россетти.       Он... решил выставить меня отсюда с вещами, а про то, что ждёт моего возвращения наврал, дабы усыпить мою бдительность?       Моё дыхание стало прерывистым, а ладони вспотели, я велел Антаресу лечь под стол с макетом, поднялся по ступеням в коридор, услышал чьи-то шаги и отступил в ванную, оставив дверь приоткрытой.       Через щель я увидел, как по коридору проходит Вадик.       — Он ещё не приехал и пока не в курсе... Босс сказал, что сам ему всё расскажет, — негромко проговорил его голос, а мне в нос ударил резкий запах химозной клубникой. Распространялся он, правда, не из коридора, а от унитаза у меня за спиной.       Да что же это такое? Стёпа забыл про мою просьбу? Или, может, он считает, что мои просьбы уже ничего не значат, поскольку мое место занял подлый Вадик, который эту мерзкую клубничку обожает?       Новое голосовое сообщение от Mom.       Алина, включи.       — Мальчик мой, совершенно неважно, кто твой отец. Не говоря о том, что терзать женщину подобными бестактными вопросами просто неприлично. Но твой… муж, видимо, требует от тебя какого-то отчета и поэтому ты… — я еле сдержался, чтобы не выдернуть коммуникатор и не утопить его в унитазе, но голосовое вдруг оборвалось.       Новое голосовое сообщение от Mom.       Алина, включи.       — Я еще раз повторяю тебе, — назидательно продолжила мама. — Все люди желают тебе зла, хотят тобой воспользоваться и только мать бескорыстно желает тебе счастья…       — Да, все хотят воспользоваться, но не могут, а ты — смогла. Потому что я был беззащитен и верил тебе. Потому что я любил тебя всем своим маленьким детским сердцем, а ты... — я замолчал и через три секунды сообщение ушло неоконченным.       — Ты никогда меня не любил, — почти сразу ответила мама. — И смертельно меня разочаровал.       Сейчас она снова начнет пенять мне за мою сексуальную ориентацию...       — Все говорили мне: «Родишь ребеночка и он будет любить тебя безусловно», — вдруг запричитала она. — Но ты оказался таким корыстным.       А это что-то совсем новое…       — Ты становился тихим и довольным, только когда я давала тебе грудь, а до этого орал как ненормальный. Я была нужна тебе только как источник пищи, — продолжила она со слезами в голосе. — И всё время смотрел на меня из своей кроватки осуждающим взглядом, прямо как моя мама… Это нанесло мне такую травму, такую травму!! — она стала всхлипывать. — Многие люди смотрели на меня так, но мой сын не должен был позволять себе подобное! Он должен был принимать меня, а не осуждать! — продолжила она. — Я надеялась, что ты искупишь свои грехи, став священником или монахом, но ты только усугубил свое и без того плачевное положение. И теперь, когда Господь в раю спросит меня, как у такой благочестивой матери мог родиться столь греховный бесчувственный сын, я не буду знать, что Ему ответить!! Несносный мальчишка, ты позоришь меня и моего дорогого Бена!!       Твоего дорогого Бена и позорить не требуется, он благополучно опозорился сам.       Окончание маминого голосового потонуло в рыданиях, в ванной комнате, где находился я, вдруг сильнее запахло химозной клубничкой, а я ощутил рвотный позыв такой силы, что едва успел добежать до унитаза.       Под звуки смыва воды я прошагал к раковине, вымыл руки, прополоскал рот с мятным эликсиром, мельком взглянул на отражение своего гладко выбритого побледневшего лица в зеркале, затем вернулся к унитазу, опустил крышку, чтобы оттуда меньше несло мерзкой клубникой, в изнеможении присел сверху и закрыл лицо влажными ладонями.       Господи Иисусе, лучше бы эта сумасшедшая сделала аборт…       Я потер глаза, пощупал свои перстни, принюхался и понял, что клубничный душок так и не уменьшился. Только теперь мерзкое амбре распространяется откуда-то с пола…       Я бросил взгляд на плитку из натурального серого мрамора, увидел незакрытый пластиковый флакон ярко-розового геля-освежителя для унитаза с надписью «Дикая магнолия» и поднёс его к лицу — в нос ударил тошнотный запах клубники. Черт знает что... Может, на заводе перепутали упаковки?       «Алина, поищи информацию об отзыве партий этого геля по браку», — проговорил я вполголоса и поднес флакон с ярко-розовым содержимым ближе к глазам.       Найдено 156 статей.       Прочитай их и сделай краткий пересказ содержания.       Компания «Henkel», которой принадлежит бренд гелей-освежителей для унитаза «Bref», с 2020 года начала получать многочисленные жалобы от покупателей на несоответствие ароматов заявленным на упаковке. Лабораторные исследования отбракованных потребителями образцов не выявили в составе никаких отклонений от нормы. Потребители заподозрили компанию в подстасовке результатов исследований и собирались подавать на нее в суд, но ситуацию спас технолог компании. Он предположил у недовольных клиентов нарушения обоняния после НКП. Опрос подтвердил, что все жалобщики действительно перенесли НКП и страдали от искажений обоня…       Господи Иисусе, так, оказывается, дело во мне?…       …ароматизатор, который используется для создания цветочных ароматов, казался им ягодным…       Я закрыл крышку флакона с псевдоклубничной магнолией и вспомнил, что оставил в лимузине голубику. Из коридора снова послышались шаги.       Остановив Алину, которая продолжала вещать про то, как дешевые парфюмерные отдушки воспринимаются людьми с нарушением обоняния, я быстренько переместился к двери.       — Мне очень понравилось, как ты целовала меня утром, — послышался из коридора томный голос Вадика. — И, я надеюсь, мы сможем повторить поцелуи вечером, когда я вернусь с работы...       «Целовала»? Он сказал «целовала»?... Он что, бисексуал?       Я дождался, пока предполагаемый бисексуал прошагает мимо ванной, и как только его шаги стихли, вышел в коридор и направился в центральный зал.       Вадик стоял возле бокса с «Прозерпиной» Россетти спиной ко мне, продолжая вполголоса с кем-то разговаривать, и создавалось впечатление, что он беседует с изображенной на картине Владычицей Тартара.       Покажи мне своё сердце…       Ощутив отток энергии, я увидел духовным зрением начертанное на его сердце имя «Алëна», а также, что Вадик равнодушен к мужчинам.       Черт подери, да он натурал!       И ведь мне не пришло в голову проверить его ориентацию ни во время собеседования, ни в нашу первую встречу в бутике «Jo Malone», настолько я был уверен, что он гей и метит на мое место рядом с Владом. Похоже, у меня расстройство не только обоняния, но и доверия — я чую запах предательства там, где его нет. И в этом я тоже похож на маму, которой повсюду мерещится осуждающий взгляд моей покойной бабушки…       Вадик наконец заметил меня, торопливо завершил телефонный разговор и коснулся пальцем своего коммуникатора.       Я поздоровался и протянул ему руку, которую он пожал сразу обеими.       — Вы для меня образец для подражания, — сказал он с детским восторгом. — Я... собрался жениться и очень хотел бы, чтобы мой брак с моей избранницей оказался таким же крепким, как ваш союз с Владиславом Игоревичем.       Господи Иисусе, какой же я идиот… Я принимал свою паранойю за бдительность и которую неделю подряд отравлял жизнь себе и мужу, хотя он ни в чем не виноват. Мысль, что я на протяжении двадцати лет предавался схожей паранойе по поводу связи Влада с Корзуном обожгла меня так, что у меня запылали щеки. Я всей душой ненавидел Ивана и при жизни, и после его смерти, а ведь он в сущности не сделал мне ничего дурного…       — Здесь сегодня душновато, — сказал я вслух, касаясь тыльной стороной пальцев своей горячей щеки, и, уточнив у Вадика, где Влад, взял с собой Антареса, быстро поднялся по ступеням и прошел к двери в самом конце коридора.       Раньше там была гардеробная, но после переезда из Путевого дворца мы решили переоборудовать ее в рабочий кабинет. Сам переезд имел символический смысл — после победы на первых в стране президентских выборах Влад хотел подчеркнуть переход от самодержавия к республике — и его тогда широко освещали в СМИ.       Дверь была приоткрыта. Я хотел постучаться, но понял, что Влад разговаривает по телефону со своей бывшей женой, и решил подождать в коридоре, пока он закончит. Заодно и щеки перестанут гореть…       — Да, Викуля, на старости лет снова оказался в кабинете у психолога, — рассмеялся из кабинета Влад. — Прости… Прости, я забываю, что мы одногодки. Мне все кажется, что ты меня младше лет на пять, а то и на все десять... Нет... Нет, потому что выглядишь свежо... Я? Скажем так, я не такой свежий... Психолог?... Да, к знакомому специалисту ходим. Он, как меня видит, цепенеет весь, боится лишнего сказать. И, ты будешь смеяться, но я тоже боюсь… Мало ли... Вон, в Италии президент начал ходить на психотерапию, а закончил в дурдоме. Слышала?... Да, диагностировали социопатию и манию величия и упекли на лечение. Вскрылось еще, что он всех своих жен абьюзил, так что теперь ему из лечебницы выходить небезопасно — феминистки растерзают его, как менады. Его последняя жена разводится с ним. А?... Ха-ха-ха! Нет, я не абьюзер... Чего тогда бояться? Ну, мне иногда кажется, что наш доктор видит меня насквозь, хотя он вроде НТП не практикует... Проекция? Не знаю, черт его разберет. Но в итоге чуть ни после каждого сеанса приходится делать ему внушение о неразглашении... Да...       Может, именно поэтому Святослав так настроен против Влада?...       — Нет, после захвата яхты мы на сеанс еще не ходили… — Продолжил голос моего мужа из кабинета. — Хотя, по-моему, даже я травмировался, а ведь был всего лишь наблюдателем... Что ты говоришь? Травма свидетеля?... Возможно, возможно… Я не испытывал такого ужаса с того времени, как Витя заболел НКП и лежал с подключенными к нему трубками аппарата ЭКМО… Почему не боялся заразиться тогда? Потому что очень боялся его потерять и для других страхов места в сердце уже не оставалось… И теперь его жизнь снова была в опасности, а я мог только бессильно наблюдать за происходящим и молиться, чтобы спецназ успел во время… Как наблюдал? Через Витину робособаку…       Вот так, милейший Антарес невольно оказался предателем Каином… И ведь его «предательство» спасло мне жизнь.       Я рефлекторно погладил пса по шелковистой макушке.       — …нет, Викуля, я слежу за ним не из ревности, — продолжал Влад. — Мне пришлось пойти на эту крайнюю меру, потому что он в последнее время взял моду пренебрегать мерами безопасности. Да... Да, прямо как Ваня Корзун... То не вышлет передовой отряд проверить место, куда направляется, то бронежилет забудет, то сбежит от охраны. Я подумал, что добром это всё не кончится… Нет, Викуля, он не пытается пощекотать себе нервы, он просто смертельно устал жить в золотой клетке. Ему хочется почувствовать себя свободным человеком, хозяином своей жизни. И я понимаю его как никто другой. И не смею упрекать…       Викуля, а как... как у тебя дела с твоим fiancé?... Кого не отличает?... Поленова от Верещагина? Ха-ха-ха! А Рембрандта от Эль Греко?... Что-что? Что Бакст талантливее Эдуарда Мане?... Тогда снижай планку, Викуля, и не требуй от человека невозможного… — Влад мельком взглянул в сторону двери, у которой стоял я. — Викуля... Викуля, прости, Виктор Александрович мой вернулся. Да, пойду его обрадую… — он тяжело вздохнул, а мне снова стало тревожно. — Взаимно, Викуля. Спасибо ещё раз за помощь с приобретением Врубеля. Не пропадай. Всë, отбой.       Я в сопровождении Антареса вошел в кабинет, Влад повернулся в мою сторону и в первый момент я даже его не узнал — на его лице не было ни усов, ни бороды. Он не только выглядел моложе, но казался строже, чем обычно, а еще я увидел у него на подбородке ямочку, которая все эти годы скрывалась под эспаньолкой. Она придавала его лицу какую-то особенную утонченную чувственность и я поймал себя на том, что любуюсь этим его новым лицом, как если бы именно я, а не он, был старше по возрасту. И я вдруг подумал, что все эти годы воспринимал его больше как отца, чем как равного себе мужчину. Был ли причиной его президентский имидж или же мое подспудное стремление найти себе после смерти моего отца родительскую фигуру, я не мог понять. Зато сразу понял, что именно этот вайб — мужчины, а не родителя — привлекал меня в Вале.       — Как дорóга, kochanie? — поинтересовался Влад, когда мы обнялись и он, как обычно при встрече, поцеловал меня в щеку.       — Всë благополучно, — отозвался я и снова притянул его к себе. — Я соскучился и хочу тебя целовать.       Мы какое-то время целовались и я наслаждался ощущением гладкости его кожи и тем, с какой готовностью его губы отвечали мне, а потом задержал его руку в своих:       — Милый, я… случайно услышал, чтó ты говорил Вике про Антареса. Выходит, ты всё это время был в курсе про мои уловки с охраной… Я не знаю, что сказать в своё оправдание. Мне... очень...       — Kochanie, стыдно должно быть мне, — перебил меня Влад и другой рукой погладил Антареса. — За эту вынужденную слежку. И за то, что я столько лет держал свою Жар-птицу в клетке, не желая считаться с её стремлением к свободе. Но всему этому положен конец, — он замолчал и виновато отвел взгляд.       Господи, нет... Только не это...       — Словом... В общем, Витенька, я решил уйти.       И именно в тот день, когда я осознал, как мне с ним повезло!… Его достала моя ревность. В его глазах я, наверное, такой же абьюзер, как Ромкин Фернандо…       — От меня?... — выдавил я, отпуская его тёплую руку, и зажмурился так, что из глаз у меня брызнули слезы.       — Ты с ума сошёл? — Влад обнял меня за плечи. — Я решил уйти с поста президента. — Я... — продолжил он таким тоном, словно собирался исповедоваться. — Скажем так, я перестал понимать этих людей. Сначала они хотели стабильности и сильной руки, я дал им это. Не хотели войны — и за все годы, что я был у власти, мирное небо над их головами ничто не омрачало. Я решал все вопросы дипломатическим путем, проявлял выдержку, когда меня провоцировали на силовые методы. Потом люди захотели большего равноправия в обществе. Я отменил 7-ю поправку в Конституцию, принял закон о гендерном равенстве и провел соответствующую реформу. Параллельно ты занялся экоповесткой и таким образом продолжил дело, начатое Корзуном. Это были новаторские и поэтому не слишком популярные у народа идеи, но они были необходимы, чтобы сохранить внешнеэкономические связи и не погрязнуть в изоляционизме. И чем они отплатили нам за наши труды? Убийством Ивана? Захватом твоей яхты? Пластидом на Дворцовой площади? — он устало потер пальцами глаза. — Мой отец по-прежнему считает, что всë это просто провокации и что я должен оставаться у власти пожизненно, чтобы не нарушать status quo. Он утверждает, что так будет лучше для страны. Только вот я сомневаюсь в его искренности. Я вижу, что он не хочет жить в эпоху перемен. Он всегда ненавидел перемены, а сейчас к тому же переживает тяжелую утрату, и, похоже, просто манипулирует моим извечным стремлением заслужить его любовь.       Я был его единственным законнорожденным сыном и он так боялся меня избаловать и чувствовал такую вину перед моими единокровными братьями, что был со мной всегда холоден и излишне строг. А я всю жизнь старался подпрыгнуть повыше, доказать ему, что я лучший из его сыновей. Мне казалось, что если я стану главой государства и стяжаю народную любовь, он наконец оценит мои старания по достоинству, но увы…       Влад замолчал, а я, промакивая глаза бумажным платочком, вдруг подумал, что никогда не спрашивал у него, почему он решил делать политическую карьеру. Мне казалось, что он искренне считает себя Избранным, что он идет на это от полноты, а не от дефицита и уж точно не из стремления доказать что-то родителю. Получается, несчастного мальчика, жаждущего отцовской любви, я тоже в нем не замечал…       — Народ на словах вроде бы меня любит, а на деле постоянно саботирует наши договоренности, — продолжил Влад. — И норовит причинить вред самому дорогому мне человеку, — он коснулся моего плеча. — Что до отца, то он всë равно мною недоволен. Если я следую его советам, он упрекает меня в неспособности принимать самостоятельные решения, если же я им не следую, он называет меня самонадеянным глупцом, который не прислушивается к мудрости старших. И я пришел к выводу, что его сверхтребовательность — не воспитательный прием, а следствие его собственных внутренних проблем. Он не хочет решать их сам и предпочитает бичевать меня, чтобы я претворял его мечты в жизнь. Ведет себя нарциссично и при этом всю жизнь кичится, что думает только о других…       А я-то считал, что под нарциссичными родителями Влад всегда имел в виду мою маму, а он, оказывается, говорил в том числе и об Игоре Владиславовиче…       — К сожалению, Витенька, тебе тоже придётся завершить политическую карьеру. Оставаться на своих постах тебе небезопасно, а обеспечить тебе достаточную подстраховку как частное лицо я, увы, не смогу. Придётся тебе назначить преемников или поставить этот вопрос на голосование.       — Главой Эконадзора можно со спокойной совестью назначить Валю. А насчёт своей партии мне надо подумать.       — Подумай, друг мой, время есть — я буду исполнять свои обязанности до конца июля. Только в протокольных мероприятиях участвовать больше не буду, в СМИ и по телевизору будут показывать «консервы»… — он с нескрываемым удовольствием провел рукой по своему гладко выбритому лицу. — А мы с тобой могли бы… — Он осёкся. — Я... купил трехэтажный особняк в спокойном районе на юге Третьего Рима. Можно открыть на первом этаже частную картинную галерею, а жить прямо над ней. Получится почти так же, как здесь. Я... всегда хотел стать галеристом... Деньги можно выгодно инвестировать одновременно в несколько перспективных эко-проектов и в разработку того месторождения янтаря в Японии, про которое я тебе рассказывал. Будешь писать свои книги. Или заниматься чем захочешь.       Вот так, Виктор Александрович, ваша мечта о свободной жизни сбылась без всяких радикалов. Может, надо было просто признаться Владу, что мне тяжело, и не строить из себя героя?... Может, в этом не было ничего постыдного?       Влад отошёл к окну и скрестил руки на груди, а я подумал, что за годы совместной жизни перенял у него эту привычку. И множество других привычек. И его любимое выражение «скажем так». И даже французский выучил…       — Если... ты откажешься последовать за мной, я... — фраза повисла в воздухе. — Всë совместно нажитое разделим пополам. Захочешь перебраться заграницу, я помогу тебе с получением вида на жительство. Мне... Мне, конечно, будет больно, но ты... — он обернулся и посмотрел мне в глаза, а я по светлому цвету его радужек понял, что он снял ментальную защиту. — Ты столько сделал для меня за эти годы и я так тебе благодарен, что просто не имею права не то что настаивать, но даже просить тебя принести ещё одну жертву... Если... Если тебе нужно время, чтобы...       Я подошёл к нему и погладил по плечу:       — Я согласен уйти вместе с тобой, милый.       — Ты даже не станешь обдумывать варианты?       — О чем тут думать? Ты всë уже так чудесно обдумал, что я готов начать собирать вещи хоть сегодня.       — Видимо, я сделал в прошлой жизни что-то достойное, раз в этой небеса послали мне тебя, солнце мое...       — Ты и в этой жизни вёл себя как благородный муж. А где расположен наш новый дом?       — В Чертаново. В том же квартале, где была твоя старая квартира. Я подумал, что в этом есть что-то символичное. А на верхнем этаже особняка есть оранжерея и предыдущие владельцы оставили там ящики с твоими любимыми розовыми пеларгониями. Как будто специально для тебя, ангел мой, — он взял мою руку и поднёс к своим губам.       — Ангел возвращается домой, — улыбнулся я.       — И у меня есть для тебя ещё один небольшой сюрприз, — он запустил руку в карман своих брюк из светлого эко-льна и достал мой перстень с «Глазом Бога», с которым я уже попрощался.       — Его смогли каким-то образом отыскать на дне морском? — уточнил я.       — Всë прозаичнее, kochanie. Младший сын Алфеева прикарманил его, а как только оказался заграницей, продал.       — И как же он попал к тебе?       — По счастливому стечению обстоятельств, его продали через даркнет тому же самому ювелиру, у которого я приобрел этот перстень двадцать лет назад. Он узнал своё творение и вернул мне. Даже денег не взял. Сказал, что купил его за треть его реальной стоимости.       — А я... ознакомился с делом Корзуна, — сказал я, надевая драгоценного потеряшку на указательный палец правой руки. — И побывал на Благовещенском мосту не только в компании Пэриса.       — Ты уловил там энергетический след? — спросил Влад с надеждой в голосе.       — Он хлещет там во всё стороны, только успевай уворачиваться. Без заморозки я даже потерял из-за него сознание.       — Витенька, ангел мой, — Влад стал целовать мне руки.       — К сожалению, я могу добавить к материалам дела не так уж много, — продолжил я. — Время смерти было установлено неправильно. Корзун… Иван погиб гораздо раньше, в 01:07. И это значит, что Земцова не имеет к его гибели прямого отношения.       Влад вздохнул:       — Я объявлю ей амнистию.       — Но других подозреваемых нет.       — Это не повод удерживать невиновных.       — Перед самой смертью Иван ответил на телефонный звонок, о котором нет сведений в материалах расследования. Кто-то сообщил ему по телефону о подтасовках на выборах градоначальника.       — Ваня обратился к этому человеку по имени?       — Не успел. Его убили, когда он произнёс «лë».       — Неужели ему звонил Лëня Подольский?       — Я не знаю, милый. Может, это был Лëня. Может, Лëша — так зовут известного петроградского радикала, который вместе со своими подельниками угрожал Корзуну расправой.       — Ты про Лешего?       — Да.       — Непохоже на него… — Влад привычным жестом потер свой непривычно гладкий подбородок. — Он не из тех, кто глумится и угрожает, он из тех, кто молча действует, — добавил он со вздохом.       — Тогда, может, был еще какой-нибудь неизвестный нам Лëва, который решил осчастливить Корзуна перед смертью вестью о компромате.       — Я всë время думаю, мог ли я предотвратить это...       — Милый, прошлого не исправить. С ним можно только смириться, — вздохнул я.       — Есть ещё какие-то новости? — обеспокоенно спросил Влад.       — Есть. Но уже про меня, а не про Ивана.       — Говори, kochanie.       — Во-первых, я был зачат вне брака. А, во-вторых, мой отец не Александр Сергеевич Говоров.       Я достал из кармана пиджака конверт и протянул Владу.       — И проблема не только в том, что я оказался бастардом священника, но и в том, что мой биологический папаша, похоже, был геем с педофилическими наклонностями, — добавил я, когда Влад просмотрел все документы.       — Да уж, открытие не из приятных… Удивительно, что твоя мама нашла в себе силы рассказать тебе правду. Вы с ней помирились?       — Нет. Она по-прежнему считает меня содомитом и ничего не желает мне рассказывать. Я начал догадываться сам, решил отдать волосы отца на генетическую экспертизу и наткнулся в своей старой квартире на этот конверт. Там было ещё одно письмо — мне от отца. Не от Бенджамина, а от Александра Сергеевича Говорова.       Я передал мужу листок.       — По крайней мере у тебя был любящий папа, — сказал Влад, пробежав глазами по тексту письма. — Я бы многое отдал, чтобы получить подобное послание от моего отца. Он, в отличие от твоего, всю жизнь запрещал мне даже называть его папой.       — Сочувствую, милый… А мне с Александром Сергеевичем и впрямь повезло… Только вот в свете последних открытий мне придётся переписывать начало своих мемуаров и вместо простого и элегантного «Я родился в семье инженера и учительницы младших классов» писать всю эту мерзость про падре Бенджамина…       — Думаю, в этом нет необходимости, — возразил Влад. — Твоя мать родила тебя, когда была замужем за Говоровым, значит, ты родился в их семье и это не ложь. А про Бенджамина можно для очистки совести упомянуть где-нибудь в примечаниях.       А ведь это хорошая идея.       — Ты… прав, милый, — сказал я вслух.       — Как твоё эмоциональное состояние, kochanie? — Влад вложил письмо в конверт и вернул его мне. — Может, хочешь сходить к Святославу на парную терапию?       Я покачал головой и положил конверт на край письменного стола:       — Я не стану продолжать работу с ним.       — Из-за того, что он не позвонил тебе в Петрограде и не поинтересовался твоим самочувствием?       — Не только из-за этого. Он убеждён, что ты ведешь себя как абьюзер и намеренно подвергаешь меня опасности.       — И что думаешь об этом ты?       — Что он проецирует на тебя что-то своё. Или ему не нравится, что ты делаешь ему внушения о неразглашении. А, может, он просто устал от меня за все эти годы и нашёл повод освободиться.       — Но ты говорил, что считаешь его авторитетом...       — Мне сорок семь лет, милый. И недовольство психотерапевта я как-нибудь переживу. Тем более, что теперь он мой бывший психотерапевт.       — Хочешь, найдём нового? — предложил Влад.       — Давай попробуем разбираться сами. Тем более, что у нас теперь будет больше свободного времени. А если уж не получится, то...       Влад кивнул:       — Проверку будем проводить? Я уже снял защиту...       Теперь уже я отошёл к окну, где за слоем полупрозрачной тюли возвышались на подоконнике горшки с розовыми пеларгониями.       — Милый, я... — я отодвинул белую кисейную ткань, оторвал подсохший листок и ощутил горьковатый маслянистый аромат. — Я... не стану больше тебя проверять. Ты ни в чем не виноват, а вот я... — я сглотнул, чтобы справиться с комом в горле, мысленно составил с помощью Алины список своих прегрешений перед Владом и повернулся к нему лицом. — В общем, я... прошу у тебя прощения... Во-первых, за то, что редко говорю тебе о чувствах. Хотя я очень тебя...       — Kochanie, — отозвался Влад, глядя мне в глаза (а они уже наполнились влагой). — Я научился считывать твои чувства по глазам. Твои глаза порой красноречивее языка.       — Ещё я прошу прощения за то, что ревную тебя, но не говорю об этом прямо, а просто вымещаю на тебе зло. Хотя ты не даёшь мне поводов и вообще... После смерти Корзуна я отказался ехать с тобой на его похороны из ревности. Я должен был справиться со своими чувствами или хотя бы рассказать тебе о них после, но не смог…       — Друг мой, где любовь, там и ревность. Это очень по-человечески. А признаваться, что ревнуешь, бывает непросто даже самому себе.       — В-третьих, я прошу прощения за...       — Витенька, — Влад подошёл и погладил меня по плечу. — Я всë тебе прощаю, что бы ты там ни занёс в свой список. Ты же составил список, солнце моё? — улыбаясь, уточнил он.       Мои губы тоже дрогнули в улыбке, я протянул руку, коснулся его скулы, провёл подушечками пальцев вниз по непривычно гладкой коже и спустился ещё ниже, к чувственной ямочке на подбородке, которая много лет скрывалась от меня.       Пусть его хотят столько людей, но касаться его лица могу только я...       Я скользнул пальцами у него под подбородком и нащупал несколько недобритых волосков.       — Да, я знаю, что не очень чисто побрился. И, похоже, это не единственный бытовой навык, который я за эти годы утратил... — смущённо сказал Влад, что тоже показалось мне весьма чувственным. — И тебе придётся терпеть м... — я прервал его, коснувшись его теплых губ, предвкушая, как сейчас снова буду их целовать, а «Глаз Бога» у меня на указательном пальце сверкнул в последних лучах заходящего солнца:       — Ты всему научишься, милый. Это не сложнее, чем управлять государством.

-----

Конец второй части книги