Виноватыми можно сделать всех

– Слушай, насчёт группы... – не знаю, что я хотел тогда сказать. Просто какая-то идея проскочила в моей голове, и она показалось такой важной, такой правильной, что я поспешил её озвучить прежде, чем обдумал. Может, это было какое-то предложение или искренность, а может, я хотел у него что-то уточнить. В любом случае, теперь это было не важно. Ведь в то мгновение, когда я заговорил, когда губы сами задвигались, извлекая слова, мой взгляд переместился в сторону. И я увидел их. Из головы тогда исчезли любые мысли. В одну секунду стало оглушительно тихо, словно я внезапно оказался в вакууме. Казалось, что все процессы жизнедеятельности замерли вместе со мной: кровь перестала циркулировать, сердце прекратило биться... Они не были далеко. Достаточно для того, чтобы не видеть лица, но достаточно для того, чтобы можно было различить их куртки. А, точнее, символы на них. Эта эмблема, этот знак отчётливо отложился в собственной памяти. Я мог бы зарисовать его с закрытыми глазами, воссоздав его до каждой чёрточки. Было немного удивительно так быстро найти других выживших. Выживших... Я поморщился от этого слова, но ведь иначе их назвать было и нельзя. Сейчас никто не жил, а выживал, и бороться за жизнь было ужасно сложно. Нам повезло найти кого-то так быстро. Нет, город не был полностью мёртвый, но всё же никто лишний раз старался не высовываться на улицы. И, несмотря на это, нам посчастливилось встретить их достаточно скоро. Как говорится, кто ищет, тот найдет, да? Но всё не может быть так просто. И всё не было просто. Ведь я их узнал. Я их знаю. А они... знают меня. Это будет полной катастрофой, если они меня узнают. Хотя... Нет. Не совсем. Если он узнает. Я рвано вдохнул, осознавая, какой ужас может случиться, если Лололошка вдруг узнает. Я уже убедился в том, что это должно обязательно остаться в стороне от него. Что бы не случилось, пусть он останется в неведении. Тогда я смогу прожить оставшиеся дни без осуждения, ощущая к себе простое, человеческое отношение... И ему так тоже будет лучше. Я же видел, что мысли о JDH вызывают в нём тоску. Нельзя, чтобы этот секрет вышел на поверхность. И я сам мог бы скрыть это. Но где гарантия, что мои старые знакомые сделают это? Нет. Нет, нельзя к ним идти. И когда Лололошка зашевелился, явно желая как-то привлечь внимание группы, мои руки дёрнулись вперёд, крепко хватая его. Нет. Нет-нет-нет. – Не надо, – мой голос дрогнул. Дрогнул?.. Я почувствовал, как пересыхает в горле, а мой пульс подскакивает. Когда я вдруг увидел полное замешательство на его лице, сомнение навело меня на мысли, что он всё понял. И я почувствовал, как холодеет кровь в жилах. Он не должен узнать. Мой взгляд переместился на собственную руку. Она тоже подрагивала. Внезапно я понял, что я весь дрожу, и боль в груди вызвана быстрым биением. Дышать с каждой секундой становилось сложнее, будто воздуха вокруг почти не было. В его глазах застыло непонимание. Он попятился, а его голова повернулась в сторону, когда он взглянул на группу. И я не контролировал свои руки, когда они взметнулись вверх и крепко схватились за воротник куртки. – Не надо. Давай не их. Кого угодно, но только не их... – Не смотри на них, идиот. Мои руки крепче ухватились за него, словно от этого зависела моя жизнь... Но так ведь и было! Я не знаю, как после этого смогу находиться рядом с ним, если он узнает. Лололошка вновь сжался, прямо как тогда, когда мои нервы были на пределе, и я просто не мог никак успокоиться. Во всех его движениях прослеживалась неуверенность. Его вопросы заставили во мне что-то зажечься. В порядке? Он что, действительно думает, что я могу быть в порядке? – Не в порядке я, не в порядке! – как только слова сорвались с моих губ, я замер. Это был простой вопрос, но от него мне стало так.. Не по себе. Я закусил губу, весь сжимаясь и коря себя за такую импульсивность. Нервы вновь были на пределе, но я постарался как можно спокойнее продолжить.– Просто... Нельзя к ним. Только не к ним. Мои глаза хаотично бегали по его лицу, пытаясь найти хоть намёк на согласие, столь нужное мне. И я даже не заметил, как его рука внезапно поднялась к моему лицу. Дыхание замерло вместе со мной, когда он осторожно снял с меня очки. Душа опустилась. Мне вдруг показалось, что прямо сейчас он захочет стянуть с меня маску, и тогда всё. Всё. Это будет конец, а я даже не могу пошевелиться, чтобы предотвратить это. Я не хочу этого. Но не в моих силах было поднять руку или сделать шаг назад. Те несколько секунд, что он смотрел в мои глаза, показались мне вечностью. Было ощущение, словно весь мир вокруг замедлился. И мне почудилось, как его губы скривились в отвращении, когда он смотрел на меня, ведь он узнал. Он нахмурил брови, понимая, кто стоит перед ним. Но это было лишь недолгое замешательство, потому что Лололошка свою руку опустил и сказал: – Ладно. Он не стал спорить со мной, не стал докапываться, а поверил. Мои плечи в то же мгновение расслабились, когда я понял это. Облегчение вырвалось из моей груди выдохом. Весь мой страх, окутавший меня, словно одеяло, показался для меня теперь такой глупостью. Я вернул очки на место, пытаясь унять сердцебиение в груди. Лололошка, конечно, не всегда был покладистым, но в нужный момент он всё-таки соглашался со мной. Однако облегчение было недолгим. Потому что Лололошка не унимался, пытаясь узнать, что заставило меня дрожать. – Это.. – я вздохнул. Разве это теперь имеет значение, если он согласился? – очень сложно объяснить. Просто забей – это не твоё дело. – Не моё? – в его голосе прозвучало раздражение. Оно волнением отдалось в моей груди. – Джон, мы без перерыва шли несколько часов, чтобы найти группу. И я согласился отпустить её из-за тебя. Изволь объяснить причину, по которой она тебе так не понравилась. Мы не могли просто так такой шанс упустить. Шанс. Шанс заработать нервный срыв, разочарование в жизни. Шанс впасть в апатию. Я закатил глаза. Ну что же ты спорить пытаешься, Лололошка? – Какой шанс? Думаешь, они бы действительно помогли мн... – я осекся и быстро исправился, – нам? Поверь, это было бы просто пустой тратой времени. – Джон, это совсем не смешно, – его слова начинали раздражать меня. – Эти выжившие могли нам помочь. Если ты хочешь сказать мне, что мы упустили их из-за того, что ты просто в них не уверен, я тебя ударю. Какая угроза. Особенно от того, кто на ногах еле стоит. – Я не уверен в них? Может, это ты слишком в них уверен? – Лололошка, ну что же ты за дурак. – Может, тебе стоит быть более осторожным к другим. Ты доверчивее ребёнка. Твоя наивность до добра не доводит. Повзрослей уже и пошли. Мои доводы были верны. Только сейчас они немного неуместны. Но как иначе можно было приструнить Лололошку, не бросив лишнего? Да и он слишком много придает этой группе значение. Раз смогли одну найти, отыщем и другую. И раз Лололошка протянул до сих пор, протянет и ещё немного. Не знаю, что было в его голове, но его взгляд мне не понравился. А последующие слова – тем более. – Хорошо. Отлично. А сейчас мы пойдём искать тех выживших. Они далеко уйти не должны были.. – я чуть не поперхнулся. – Ты не слышал, что я сказал? Мы не должны... – Эта группа нужна не нам... – в его голосе была слышна злость. Много злости. Что сейчас не так? Почему он злится? Из-за того, что я не хочу говорить? Раньше его это не так сильно напрягало. Из-за старухи? Да ничего с ней не случится. Из-за меня? Потому что я думаю о себе? Да что за вздор!.. Я его почти не слушал. Внимание обратил лишь тогда, когда Лололошка хотел было пройти мимо меня, но пошатнулся. Его тело повело назад, и он едва успел облокотиться о стену, по которой сразу же съехал вниз. До меня дошёл его тихий стон, полный муки, и я заметил, как он хватается за собственное бедро, а лицо его искажается. И в этот миг я вдруг осознал одну истину, ударившую по мне с размаху. Личное поведение показалось таким... глупым. Неестественным. Чужим. Да это же был совсем не я. Что за слабость? Откуда страх? Для них ведь вообще не было причин. Нет, конечно, говорить так не совсем верно – причина была, причём не одна. И всё же... Да, не сказать, что я сам себя уважаю. Но неужели я довел себя до того, что не могу здраво мыслить, нервничаю и.. боюсь? Как бы мне не хотелось забыть о прошлой жизни, нельзя просто выбросить те годы учёбы и ведения бизнеса. Нельзя выбросить те знания и опыт поведения в критических ситуациях. Нельзя выбросить и то, что я всегда мог взять себя в руки. Но куда всё это делось после взрыва? Это так сильно задело меня, или всё пошло через одно место чуть позже, когда последнее, что связывало меня настоящего и прошлого, тоже погибло? Неужели вместе с Сашей умер и тот гений, что мог творить невозможное? Наверное, именно так всё и было. И теперь разбираться со всем осталось лишь Джону, слабохарактерному и изнеженному, что потерял всю рациональность и смекалку, поддавшись стрессу и всеобщей меланхолии. Я был собою недоволен. Даже если я и доказал, что докторские стипендии мною незаслужены, что наука – не то, куда мне нужно лезть, всё-таки решимость и здравомыслие всегда были неизменным показателем того, что из себя я что-то представляю. Нельзя винить меня в том, что я тоже не выдерживаю всего этого. Но я сам знаю, что не имею права сопли распускать. Я сам виноват в том, что довёл себя до такого. Сам виноват в том, как теперь сложилась моя жизнь. И единственное, что я могу сейчас сделать – это достойно провести последние дни своей жизни. Помочь тем, кого не угробил. Сделать так, чтобы хотя бы Джона запомнили хорошим человеком. Получить уважение за дело, а не за громкие слова и обещания. Но что в итоге? Тот один, кто знаком со мной и может вспомнить с теплотой... умирает. Может, и не прямо сейчас. Может, даже не через неделю. Но я действительно собираюсь подвергнуть его ещё большей опасности, просто потому что испугался заслуженного наказания?Потому что думаю о себе, и думаю в самом эгоистичном из возможных направлений? Это нездоровый эгоизм. Я привык считать, да и знаю, что часто оказываюсь прав, что решения могу принимать верные. В большинстве случаев. Но такое самомнение... Оно всегда было таким сильным? Даже после всего, что я сделал, я всё ещё надеюсь на благоприятное отношение ко мне и уважение. И я тащу за собой Лололошку для того, чтобы он был свидетелем моей благодетели. Я же собирался делать это не из-за того, чтобы получить хвалу и благодарности. Врать не буду, что для меня это способ вымолить грех, показать, что я не настолько ужасен, как обо мне говорят. Но показать себе, а не другим. И главная причина, по которой я это всё затеял – чтобы помочь другим, раз могу. Но уверенности в этой мысли больше не было. Я смотрел на Лололошку, осевшего на пол от боли, и понимал, что такой святости, как у него, во мне не было. Вот он помогал из искренности, я же... В основе моей помощи был заложен эгоизм. Внезапно и точно я это понял. И эта мысль ужаснула меня, заставив ступить назад. Мне от себя стало тошно. Противно. Отвратно. Неужели я мерзок настолько, что делаю всё только из-за себя? Куда подевались мои понятия о высоком и благородном? Или их... Никогда и не было? Нет же. Ну быть того не может, что это всё – лишь нарциссизм. Но обманывать себя было сложно. Мне внезапно стало понятно о себе абсолютно всё. И очевиднее всего, что те проблемы, что опустились на меня... На весь мир сейчас – следствие моего самолюбия. Ведь именно самолюбие, излишняя самоуверенность довели меня до ошибок и, что самое ужасное – до их непринятия. Не принимая свои оплошности, я в итоге не смог исправиться. И до сих пор по моей вине страдают все вокруг, но даже когда я вижу, что это происходит, я всё ещё думаю о себе. Здоровье Лололошки волновало меня, ведь мне было важно, чтобы он остался жив. А почему? Да потому что он был олицетворением прощения и добролюбия, потому что рядом с ним я чувствовал себя кем-то, и становилось так спокойно, когда он искренне переживал. Не будь он таким, был бы я так сильно взволнован его присутствием? Старался бы я сделать что-то, чтобы ему было легче? И даже так. Даже несмотря на это, я был готов распрощаться с этим... И вновь из-за себя. На этот раз потому, что был напуган возможностью потерять всё это. Но будто я заслужил спокойную жизнь и доброту. И я собирался пожертвовать им, именно пожертвовать, ведь жизнь его была в такой опасности... Пожертвовать и возможностью всё разрешить, лишь бы не потерять нагретое место. Лишь бы не узнали мою постыдную тайну. Раньше меня не беспокоило то, что я ставлю себя выше других. Ведь это был разумный эгоизм, когда ты не прогибаешься под других и не делаешь того, что не нравится. И это не было даже эгоизмом – просто отстаивание личного желания. Но действительно ли это было так, как кажется? Деградировала ли эта черта со временем, или всегда была такой? То, что было сейчас... Неразумное. Несправедливое. Глупое. Слабое. Жалкое. И опасное. И почему это проявилось только сейчас? Хотя... Нет. Нет, это было уже давно. Просто незаметнее. Или сдержаннее. Но это не могло больше скрываться внутри меня ни после того, как Саймон перестал поднимать трубку, ни после того, как раздался взрыв. И окончательно оковы сорвались тогда, когда она погибла. Это стало причиной для многих страданий. Даже когда не разразилось так сильно, это уже убило их всех. Не будь бы этого, быть может, не случилась бы и катастрофа. Но этот эгоизм, самолюбие... Они были всегда. И они остаются, и до сих пор лишь приносят вред. У меня нет больше ничего. Мне больше некуда идти. И я не вижу смысла в жизни. И, казалось бы, лучше стать уже не может. Но тут появляется он, и, даже если мне всё равно на его жизнь, отрицать те спокойные моменты рядом с ним было нельзя. О нём хочется позаботиться, даже если и причина этому не его радостное выражение лица, а собственное удовлетворение. И хоть он нужен мне для личной выгоды... В этом-то дело и было. Лололошка был мне нужен. Эгоистично. Но дальше было только хуже. Ведь исполнять свой эгоизм мне мешает... свой же эгоизм! Как это смешно звучит, да только весело мне совсем не было. Сколько раз я уже успел испортить себе жизнь, хотя, казалось, пытался лишь сделать её чуточку лучше? Скольким близким я навредил? Всем. И это неудивительно, ведь близких у меня было совсем немного. Теперь причина этого мне стала понятна. Я готов обречь его на смерть, лишь бы он не узнал о том, что я JDH. Я готов убить ради мира в душе человека, продолжающего идти рядом со мной всё это долгое время. Да я благодарить его на коленях должен за то, что он рядом со мной, ведь что было бы, будь я один? А я что делаю? Быть может, мысль о том, что мне всё равно на других людей, неприятна, но не противна. Но убивать других из-за... Чего? Просто потому что боюсь? Потому что не уверен? Разве это не было тем, что я сам осуждал ранее, когда читал новостные статьи о различных убийцах? Так как же я сам смог стать таким? Идеальность мне чужда. И мне всё равно на то, как стать идеальным. Все время меня интересовала наука и нечто более глобальное, чем простые чувства и приземлённые размышления. Но никогда раньше я не хотел становиться ужасным человеком. Во время исследований границы дозволенного всегда казались мне глупостью. Я прав, когда говорю, что ради науки, ради достижений можно чем-то пренебречь. Пожертвовать одним ради большинства. Перейти черту, если это необходимо. Но всё же была разница в этих расчетах и в становлении плохим человеком. Ведь во втором случае не было никаких причин и целей. Это был ты сам, твое самое ужасное нутро. Это был я. В груди что-то заболело от такой мысли. И я почувствовал, как становится хуже мне от этого осознания. Я чувствовал себя растерянно. Словно меня высадили посреди пустыни, и я не знал, что делать и куда идти. Мысли в голове путались. Когда, когда я так сильно пал? Как я стал тем ничтожным созданием, которых так презирал раньше? Человек не может жить, не представляя из себя ничего. Я же оказался не таким важным, как мне казалось ранее. Вся моя жизнь вдруг показалась бессмысленным, бесцельным существованием. И я вдруг так убедился в том, что должен умереть, что на мгновение захотелось подойти к краю этажа и просто спрыгнуть. В одно мгновение это могло решить все мои проблемы. Но это был бы ещё один эгоистичный поступок. Ведь Лололошке нужна была помощь. И я не должен его бросать. Из-за меня он пострадал, так что я обязан помочь ему. Но что мне делать? Что я могу сделать, если бессилен? Я отрешённо наблюдал за тем, как он пытается встать. На несгибаемых ногах я подошёл ближе и помог ему подняться, не чувствуя его веса от слова совсем. Я не знаю, что делать. И также был не уверен в том, что собственные действия не навредят ему ещё сильнее. Слабость после стресса, аффекта и волнений были кандалами, сковывающими мои мысли. Но одно я понимал. Я бессилен. Так глупо было думать когда-то, что я способен на всё. Я ничего, ничего не могу изменить. – ..Давай-ка спустим тебя, пока ты ещё стоишь на ногах, – мой голос казался далёким воем, и звучал он отстранённым копьём. Таким же острым, ведь я привык говорить с какой-то остринкой, нахальностью в голосе. Последнее, что осталось от меня. От JDH'а И конечным. Потому что именно сейчас я осознал конец своей личности. От этого не хотелось плакать. Не хотелось выпустить пар, отвлечься от этого. Не хотелось делать ничего. Внезапно мне стало всё равно на это, и внутри себя я ощущал лишь пустоту. Поудобнее схватившись за Лололошку, я стал помогать спускаться ему, но из движений пропала прежняя аккуратность. Сосредоточиться на поставленной задаче не получалось. Все мысли покинули меня, оставив лишь блуждающую оболочку. Шаг за шагом мы спускались вниз. Его дыхание было сбившимся, и взгляд был опущен на ногу. Неудивительно, что всё стало ещё хуже. С тем, как он постоянно скачет, травмирует её и совсем не отдыхает, его нынешнее состояние было достаточно щадящим последствием. Он сильнее налёг на меня, прижимаясь боком, второй рукой пытаясь найти опору в виде стены. Кажется, я вошёл в какой-то туманный поток, ведь совсем не заметил, как мы оказались на первом этаже. Ступая через тени, я почти что тащил Лололошку на себе. Не из-за того, что он не мог ступать сам. Просто я не подстраивался под его шаг и не ждал его, а любые протесты оказались слишком слабы, чтобы быть услышанными. Наконец, мысли вернулись в голову. И одна из них была громче всех. Зачем. Зачем дальше что-то делать? Разве это не бессмысленно? Разве можно изменить что-то, если ничего и не осталось? Бесполезно. Этот мир уже давно был обречён. И за что только остаётся бороться, если всё давно кануло в небытие? Улица встретила привычным холодом. Ничего не изменилось, и изменить не получится. Пока я вёл Лололошку к оставленным вещам, вдруг ясно понял, что больше нет никакого смысла жить. Не мне – другим. Довести до вещей Лололошку не составило труда. Я не обратил внимания на съёжившуюся в углу старушку, на раскинутые сумки. Помог ему сесть и тотчас отстранился. Лололошка жмурился, сжимая ткань штанины на бедре. Повязка была красно-коричневой, ведь рана вновь открылась. Её бы зашить, да не было ничего нужного с собой. Он молчал, переводя дух. А я просто смотрел на него, ничего не делая. Снова. Когда он умрёт, это будет на моей совести. Бессмысленная смерть хорошего человека. Из нас двоих он был тем, кто мог бы поменять этот мир своим отношением. Даже если ему не хватало расчётливости и опыта, его добросердечность многого стоила. И именно это могло дать надежду другим. Его жаль. Поистине, именно такая человечность заслуживает уважение. Работай он над собой, мог бы стать куда более значимой личностью. Возможно, именно сейчас у него был шанс всё изменить в своей жизни. Но в итоге он умирает, просто потому что я не готов сделать что-то ради другого человека. Моя слабость – его погибель. Сам того не замечая, я перекрыл ему доступ к кислороду. Как это иронично, что после всех моих слов об опасности других людей, о том, что нельзя доверять другим... Все беды принёс ему только я. Плечи ослабились, голова опустилась. С губ сорвалось тихое: – Прости. Мне стоило уйти, пока не сделал ещё хуже.