Зарево

Это началось через час после отбоя, как заранее оговоренный детьми план сбежать из дома гулять по ночным улицам в поиске адреналина. Никто из нас не мог уснуть, ворочаясь на кровати. У Соколовского был ортопедический матрац с идеальной для меня жесткостью, и я подумала, что мне будет его не хватать. Я любила спать на жестком. В конце концов, мы просто оказались повернутыми друг к другу лицом к лицу. Я смотрела на слабый свет, отбрасываемый луной на его скулы. На горящий в темноте аквамарин его таких редко спокойных глаз. От того, каким необычным был этот момент, что-то в груди било током. Отзывалось нервной болью, какая бывает, когда ударяешься локтем или типа того. Я положила ладонь на покрытую слабой щетиной щеку и погладила большим пальцем обветрившуюся на морозе кожу. Так как это делал Ян. Соколовский только смотрел на меня в ответ практически ничего не делая. Нет, абсолютно ничего не делая. — Что…что мне нужно сделать? — робко спросила я. Меня действительно волновал этот вопрос, потому что я хотела со всей ответственностью подойти к соблюдению наших договоренностей. Где-то внутри меня, как огонь свечи размеренно горела уверенность, что это не фальшь. Женщины чувствуют такое. Когда вы видитесь, как будто бы в последний раз. Головой вроде бы все понимаешь, думаешь, что так и должно быть, но сердцем…такое чувство, будто ты прощаешься. От этого у нас всегда ни с чем несравнимый страх в груди. Мы боимся только тогда, когда что-то внутри нас уже знает точно – оно случится. Разлуке быть. — Если ты боишься или не уверена…я могу сделать все сам, — мягко произнес Ян. Его рука перехватила мою ладонь, лежащую на его щеке, и Соколовский подтянул к губам фаланги моих пальцев, — Главное не отталкивай, хорошо? Я громко выдохнула, пытаясь справиться с цунами, бушующим в грудной клетке, и отрицательно помотала головой, придвигаясь ближе. — Не беспокойся, — шепнула я, мазнув губами по его щеке. Я аккуратно нависла над Соколовским, наверное впервые в своей жизни. Расположив ладони на его плечах, мягко коснулась его губ своими, заставив его немного приоткрыть рот. Поцеловать меня в ответ. Несколько секунд. Я обхватила сначала его нижнюю губу, затем еще через какое-то время верхнюю. Растягивая поцелуй, как мятную жвачку. Чем медленнее мы целовались, тем больше горчило на языке, но я должна была почувствовать эту горечь. Что-то внутри подсказывало, что это было последним моментом нашей близости, поэтому плевать на боль. Если мне больно, то пускай болит. К черту. Соколовский почти невесомо коснулся моего позвоночника через тонкую ткань черного атласа ночнушки. Приобнял, прижимая ближе, и кожа под тканью и касанием его пальцев начинала нагреваться. Я двинулась ниже. Поцеловала край колкого подбородка и опустилась к шее, коснувшись губами места, где под кожей пряталась яремная вена. Облизала одну из ключиц – ту, над которой замер едва заметный давний шрам, и Соколовский шумно выдохнул, когда я спустилась еще ниже – к его животу. — Нет, — хрипло шепнул Ян. Он приподнялся на локтях и обхватив мое запястье, резко потянул на себя, прежде чем я успела высказать недоумение, — Иди сюда. Ян подтянул меня выше, обхватив кольцом руки мою поясницу. Соколовский ловко, но бережно перевернул меня на спину и подмял под себя, облизнув и без того влажные губы. Поддерживая зрительный контакт. — Почему? — тихо шепнула я. — Просто, — он прикрыл глаза на несколько секунд, глубоко вдохнув. Ян провел ладонью по моей талии, медленно опускаясь к бедру. Все еще смотря в глаза, — Не нужно, — выдохнул он. Я нервно сглотнула, подначиваемая адреналином и легким возбуждением. Во мне пропитанный болью взгляд голубых глаз отзывался еще чем-то. Какой-то вспышкой гармонов или смешанными эмоциями, которые почти невозможно было распознать. Ян накрыл мои губы своими и задрал край ночнушки, чтобы положить ладонь на бедро. Мягко, почти невесомо провести несколько линий по моей коже, прежде чем натолкнуться на преграду — резинку черного кружевного белья. Я открыла рот, позволяя его языку протолкнуться внутрь, и обхватила крепкую шею обеими руками. Я чувствовала, как твердел его пах, упираясь куда-то в район внутреннего бедра. Чувствовала оголенной кожей, как намокла ткань его трусов в том месте от выделяемой смазки, но все происходящее все еще оставалось бережным. Трепетным. Аккуратным. Ян медленно отстранился и спустился нежными влажными поцелуями к грудной клетке. Оттянул пальцами ткань сорочки и сжав грудь, облизнул её, начав сжигать этим страх и неловкость, осевшие на коже. Я издала тихий стон, когда его язык коснулся родинки над соском. Становилось тяжело дышать. У нас слишком долго не было близости, чтобы растягивать прелюдии, и в то же время никто из нас не хотел торопить другого. Не хотел позволять этому моменту протекать быстро. Дать наступить рассвету. Соколовский задрал сорочку еще выше, расположив ткань на талии, и немного подумав хрипло произнес, — Сними. И я сняла. Стянула её через вверх с его помощью, оставшись почти обнаженной под этим чертовым болезненным взглядом голубых глаз. Я ощущала этот взгляд даже в темноте. Видела его, слабо освещаемый светом луны, пробивающимся через оконные стекла в комнату. Ян поцеловал кожу на животе, медленно спускаясь ниже. Я дернулась, когда его язык оказался прямо над моим лобком. Горячий и влажный, обжигающий. — С-стой, — тихо выдохнула я, когда его пальцы обхватили резинку моего белья. Моя рука замерла в воздухе где-то над его затылком, так и не решившись зарыться в темно-русые волосы, чтобы остановить. — Тише, фея, — шепнул Ян, стягивая с меня трусы. — Я хочу, чтобы тебе было приятно. Я резко втянула воздух носом, когда язык Соколовского коснулся клитора. Впервые за все время ласк, сейчас я не сдерживала себя в стонах и издаваемых звуках. Колени задрожали. Он чиркнул языком меж половых губ. Затем еще несколько раз. Эти мокрые касания отзывались током по всему телу, превращались в более громкие звуки, балансирующие между легкой болью от сильной чувствительности и удовольствия. Ян протянул руку к моей груди, не прекращая ласкать языком и губами клитор, и мягко сжал, заставив меня прогнуться в пояснице. Это было уже чересчур. Как будто продолжи он еще немного, я кончу, прежде чем Соколовский окажется внутри меня. — Ян, — хрипло прошептала я, — Я сейчас… Он немного отстранился и усмехнувшись, шепнул в ответ, — Я понял. Соколовский навис надо мной, побираясь ладонью под затылок, поглаживая как кошку. Сейчас боль в почерневших затуманенных глазах ненадолго отступила. Отдала место предвкушению. Ян прислонился головкой к входу, помогая себе второй рукой и заставив меня немного шире раздвинуть ноги. Я глубоко и шумно вдохнула, когда он мягко скользнул в меня. Практически беспрепятственно, но все же немного больно. — Ты стала такой узкой, — шепнул Ян, вяло толкаясь глубже. Почти лениво. Я прикусила нижнюю губу, стараясь совладать с ощущениями, но его затуманенный взгляд ковырнул что-то в груди своим одобрением. — Моя девочка. Ты и вправду еще моя. У меня получилось издать только сдавленный стон из-за образовавшегося кома в горле, когда Ян начал медленно двигаться во мне. Нежно, трепетно. Глядя в глаза. Это было так глупо, так наивно чувствовать боль от того, что давно уже должно быть забыто. От слов, что я все еще его. — Мария, — выдохнул он, делая очередной толчок, — Блять…как я тебя хотел. Я шмыгнула носом, чувствуя резь в глазах. — Я так по тебе скучал, — сладко произнес он, касаясь пальцами моих щек. Бережно заправляя за уши, выбившиеся из пучка волосы. Не содержавшись Соколовский, провел языком по моей скуле, все еще двигаясь не спеша, — Какая же ты сладкая. Это не могло быть планом бросить, изголодавшейся по теплу мне, порцию ласки и таким способом вернуть все, что было год назад. Откинуть этими словами нас в горы Кемера, страстные ночи, и совместные ужины. Может быть, я хотела, чтобы это в итоге оказалось планом, но Ян прощался. И я тоже. Это был однозначный конец, приближение которого ноет где-то под ложечкой. Я в очередной раз шмыгнула, чувствуя как влажная дорожка скатилась из края глаза в краешек губ. Какая же идиотка. Так глупо было плакать о том, чего уже не вернуть. Оплакивать свою же свободу. Высшая форма кретинизма. — Ян, — произнесла я, прикрыв глаза. Позволив лицу намокнуть от слез, — Не говори всего этого, — я снова шмыгнула. Почти всхлипнула. И голос мой прозвучал до жалкого сдавленно, — Пожалуйста. Мы ведь все равно не будем вместе. Не сможем. Мы просто оплачем то, что между нами было и похороним это в смятых простынях на восходе солнца. Так будет правильно. — Кошка, ну ты чего? — ласково протянул Ян, — Тише, девочка, все хорошо…Сейчас у нас все хорошо. Я открыла глаза, когда почувствовала откровенную фальшь в бодрости его голоса. Он ни хрена не был бодрым. Нихрена не был собранным. Соколовский не мог дать мне поддержку, потому что сам буквально умирал внутри. Я видела это по тому, как заблестели его глаза. Поняла, когда моих губ коснулась такая же солоноватая капля, упавшая с его лица. — Не говори, что плачешь, потому что хотела грубого секса, — рассмеялся Ян. Шмыгнул носом. Я прыснула сквозь слезы. Почему-то это действительно рассмешило меня. Соколовский почти сразу накрыл мои губы своими, будто и сам пытался собраться с силами. Отключиться. Не думать о том, что будет завтра. Моя кожа покрылась мурашками еще до того, как Ян начал двигаться активнее и втягивать напряженный воздух через зубы. Каждый новый толчок отзывался каким-то феерическим, неконтролируемым желанием ощутить его в себе еще глубже. Я качнула бедрами ему навстречу, вонзив ногти в кожу на лопатках, заставив практически лечь на меня. Ян пару раз сбил темп, прежде чем задвигался еще быстрее, остервенело. Вбивая мой копчик в жесткий матрас. — Ян, пожалуйста, — попросила я, предчувствуя окончание, — Быстрее. Хватило около секунд десяти, прежде чем его имя смазалось дрожью кайфа на моих губах. В глазах потемнело и я обмякла, все еще наслаждаясь спазмами в паху от каждого его быстрого движения. Соколовский издал гортанный звук и качнулся внутри меня еще несколько раз, прежде чем вытащил член, прикрывая головку рукой. Кончив в свои сжатые пальцы. Я свела трясущиеся ноги, когда Ян тяжело дыша поднялся с кровати и направился в ванную. Больно больше не было. Как будто эйфория от оргазма, от следов его запаха на моем теле и взмокших простынях сейчас работала, как таблетка обезболивающего, попавшего в организм. Соколовский вернулся быстро. Не включая свет, запрыгнул на кровать слева от меня и развел руки в стороны, подзывая к себе. Ближе к его груди. — Это было…это было здорово, — прошептала я, кладя голову на его грудь. Ян вытянул, скомканное под ногами одеяло и накрыл нас по мои плечи. — Ну еще бы, — хмыкнув, произнес Ян. Он оставил легкий поцелуй на моем виске, когда я прикрыла глаза, — Пообещай мне, что будешь хорошо есть и перестанешь травиться своими таблетками. Тело превратилось в вату. У меня не было абсолютно никаких сил, чтобы сейчас оторваться от этого теплого человека рядом и пойти в душ например или собирать вещи перед возвращением к себе. Ян поглаживал меня по волосам, щекам только убаюкивая. Так, будто все это был сон. Как будто последние два года моей жизни были просто наблюдениями из комы. Галлюцинациями. Иллюзиями. — Угу, — произнесла я. — На счет развода…— тихо произнес Ян, — Я постараюсь сделать все так, как сделал до этого. Главное тебе придти в ЗАГС с паспортом, когда я дам знать…Вася даст знать. Нас разведут. Я прижалась ближе, чиркнув носом по изгибу его шеи. Сладкая дремота начинала окутывать. Его слова звучали смазаннее, чем обычно, а подсознание начало приукрашивать образы в голове, делая их сюрреалистичными. Практически нереальными. Но кое-что я услышала слишком четко, пускай и сказаны эти слова были тише всех. — Я очень люблю тебя, Мария, — Соколовский медленно втянул воздух через нос, вдыхая запах моих волос, оставляя теплый поцелуй на затылке, — Я пиздец как люблю тебя. Я буду скучать.

***

Солнечные лучи приятно лизнули кожу, вынуждая с неохотой разлепить глаза, но уже чувствовать себя бодрой при пробуждении. Я провалилась в сон ночью накануне, как в яму. Обессилено. Но сейчас это утро было похоже на утро выходного дня. Спокойное, размеренное. Когда не нужно было никуда бежать, но на самом деле ведь, нужно было. Бежать. Я лежала на кровати, сверля потолок взглядом, прислушиваясь к наличию посторонних звуков в доме, к наличию жизни. И только когда поднялась с кровати заметила открытую нараспашку дверцу шкафа, которую забыли закрыть. Половины его вещей не было. Полки казались полупустыми. Сердце отбило два глухих удара. Я поднялась с постели, кутаясь в простынь, которая все еще пахла нами и босыми ногами прошла в кухню, игнорируя холод плитки. На столе лежали папки с документами, мой паспорт и водительское удостоверение, которые я не видела со времен Сибири. Ключи, судя по всему, от квартиры и машины. Дарственная. Я облизнула пересохшие губы, пытаясь пересилить в себе желание закурить. В воздухе все еще витал призрачный шлейф его одеколона вперемешку с легким, едва уловимым запахом кофе. Все еще немного нечеткое от сна зрение уловило стрелку, приближающуюся к полудню на циферблате настенных часов. Горло свело комом. Я почти машинально натянула на себя одежду, но уже более вяло принялась складывать свои вещи в чемодан. Их было не так много, как казалось, но я потратила на это ни меньше двух часов, делая все медленно, давая себе время на кофе и перекур. Так, будто мир вокруг ненадолго застыл. Вместе с чем-то внутри меня. Я даже успела сходить в душ, но отдушки саважа все еще остались на волосах. Ощущались где-то под носом в течение всего времени. Какой же, мать его, стойкий одеколон. Я сложила все документы и ключи в дамскую сумку и повесила её за длинный ремень на плечо, обхватив обеими руками ручку небольшого кожаного чемодана. Ощутила укол ностальгии, когда загружала его в багажник, делая все аккуратно, стараясь не перегружать спину. Я уже уходила так. Убегала и тогда времени на то, чтобы о чем-либо думать и пить кофе не было. Сейчас его было даже слишком много. Сейчас у меня была целая жизнь впереди. Спокойная, размеренная, наверное даже счастливая. Я завела машину и закурила еще одну сигарету, давая ей время прогреться. Под яркими солнечными лучами за утро успела оттаять какая-то часть снега, превратившаяся в извазюканную грязную слякоть. Я переключила передачу, и машина тронулась, выезжая через автоматически открывающиеся ворота. Какая-то часть меня все еще не могла поверить в то насколько все это реально. Мозг отказывался работать, будто бы скидывая на меня всю ответственность за собственное будущее: Теперь разбирайся сама, что делать дальше. Отголоски того, что в организме все же что-то работает проявлялись в шуме собственного сердцебиения, бьющего по барабанным перепонкам и редким судорожным вздохам. Наверное это боль от шока или типа того. После ампутации какой-либо зараженной части тела, которая грозилась поразить весь организм, если вовремя не принять меры. Типа как шок, перемешанный с осознанием, что все сделано правильно. Только все равно на душе как-то дерьмово. Скорее даже не дерьмово. Пусто. И я не понимала почему.