Зарево

Я проснулась от ноющей боли под лопаткой вдоль позвоночника. Разлепила глаза практически также тяжело, как и утром, но теперь это дополнялось еще и легким испугом от осознания, что уже вечер. В кухне горел свет, падал участком на мраморный керамогранит в зале, а в воздухе витал запах жареного мяса. И этот запах отзывался урчанием в пустом желудке, потому что я сегодня даже ничего и не ела.  Соколовский всегда хорошо готовил стейки. Он как-то делился, что в его детстве возможности поесть мяса было мало, а выбирать его – и вовсе из серии абсолютной нереальщины. Я не задавала вопросов особо, но радовалась, на самом деле, потому что Ян теперь телячьи стейки в мясном выбирал, как нектарины на рынке. Почти профессионально.  Я медленно поднялась с кресла, подтягиваясь и вяло поплелась в кухню, по пути натягивая на себя черные штаны от комплекта пижамы. С растянутой розовой футболкой – совсем никакого секса в отличие от Яна, который стоял у плиты в том же виде, в котором мой мозг его помнил: с обнаженным торсом, шрамами на плечах, спине и раскрасневшимся взглядом голубых глаз. Так, будто он и не спал вовсе. Масло журчало на сковороде. Ян аккуратно, касаясь мяса пальцем, перевернул стейк с одной стороны на другую, пока я включала чайник.  — Я все решил, апартаменты забронировал— произнес Ян, не отвлекаясь от процесса готовки. Монотонно, — Завтра у тебя вылет в три часа дня. Там встретят.  Я села за барную стойку позади него и провела ладонью по лицу, пытаясь скинуть с себя остатки сна. За окном все еще горело небо, как после заката и грозилось с минуты на минуту затянуться сумерками. Я перевела взгляд на его затылок, мысленно прикидывая какие вещи должна взять с собой.  — Ты проводишь меня? — немного подумав спросила я.  Он бросил кучу свежего нарезанного красного лука на сковородку, и этот жест остался прикусыванием кожи с внутренней стороны щеки, чтобы не улыбнуться. Я терпеть не могла розмарин, который обычно добавляют к стейкам и просто любила мясо с жареным луком. Не стала бы есть это на первом свидании с парнем ввиду каких-то предрассудков, но сейчас мы знали друг друга слишком хорошо. Настолько, чтобы не добавлять розмарин. — Провожу, — не оборачиваясь ответил Ян.  — А дальше что? — спросила я, спрыгивая с барного стула и двигаясь к закипевшему чайнику. Выудила из верхнего шкафчика две кружки и растворимый кофе, невольно метнув взгляд к сочному стейку, заворачиваемому Яном в фольгу, чтобы дошел. Остальные два остались обжариваться на плоском дне посудины. Я плеснула кипяток по кружкам, — Я приеду туда и… — Тебя встретит мой знакомый, — спокойно произнес Ян, наконец, посмотрев на меня. Холодно. Я вытащила коробку с нежирным молоком из дверцы холодильника и добавила его в свою чашку кофе. Ян пил без. Я поджала губы, перемешивая молоко и кофе чайной ложкой. Ян бросил взгляд на, журчащие на масле стейки, и потянулся к пакету с овощами. Я чиркнула зажигалкой, закуривая. Это было немного больно.  Потому что впервые за долгое время Ян находился рядом. Готовил ужин, мыл овощи под проточной водой и резал их на салат. Но завтра это ощущение близости должно закончится примерно за минут пять до регистрации. Я была готова поспорить, что мы проведем все утро в суматохе и идеального момента для того, чтобы поговорить, так и не настанет. И это ощущалось как ком в горле. — Ян, — я выдохнула его имя в чашку с кофе и сделав глоток, тут же прислонила сигарету к губам. Он все еще не смотрел на меня, — Поехали вместе. Ян замер на секунд тридцать, как от удара током. Я видела это оцепенение по его взгляду, упершимся в кухонный фартук из белой мраморной плитки с серыми разливами. Я придвинула к себе пепельницу и запрыгнув на столешницу, встряхнула сигарету, но Ян все еще стоял практически неподвижно. Он наконец отложил нож в сторону, так и не дорезав сливовидные томаты и уперевшись в ладонями в столешницу, повернул голову в мою сторону.  — Зачем?  — Я буду готовить тебе, — я мотнула головой в сторону мяса и облизнула пересохшие губы. Но скорее от нервов, чем от аппетита, — Будем…ходить на пляж, гулять и…все такое.  — О как, — фыркнул Ян, усмехнувшись краешком губ, — Ты пичкала себя антидепрессантами, чтобы выносить мое общество, а сейчас хочешь на пляж ходить вместе? — он покачал головой и сейчас в его усмешке действительно был смех. Надломленный, — Что изменилось, а? Я сделала очередной глоток кофе, будто бы это действие давало отсрочку перед ответом. Помогало набраться смелости, а затем снова затянулась, прогоняя табачным дым по трахеям, — Я скучала. Честно. И эта честность сковывала тело. Заставляла сжаться от страха и нервно затягиваться сигаретой снова и снова, пытаясь настроить себя на нужный лад. Говорить себе, что честность это хорошо. Так с детства учили. В жизни же понимаешь, что нет. Не всегда. — Скучала? — нервно переспросил Ян. Он протер лицо ладонью и дал себе секунд пять на то, чтобы собраться. У него тени пролегли под глазами, и это особенно видно было под холодным светом какой-то модной абстрактной люстры в его кухне. Соколовский отложил нож в сторону и оставив, разрезанный напополам томат на деревянной доске, выудил сигарету из той же пачки и закурил, поднося зажигалку к своему лицу дрожащими руками. Дрожь в руках. Это единственное выдавало хоть какую-то чувствительность, потому что его серые глаза отлили холодным металом, когда он взглянул на меня. — Да, по историям с клубов и покатушек в инстаграмме особенно видно, — он обхватил фильтр губами, затянулся и выпустил дым через нос, продолжив спокойно, — Я посмотрел, пока ехал сюда.  Я нервно дернула ногой, больно ударившись щиколоткой о серебряную ручку на дверце нижнего ящика, но пыталась говорить спокойно, — Не начинай. — Я и не собирался, — быстро проговорил Ян, — Мы оба развлекались. Я не осуждаю.  Он встряхнул сигарету над пепельницей рядом со мной и подошел практически вплотную, заставив мои колени невольно сомкнуться друг с другом, упираясь в его живот. Соколовский снова расположил ладони на столешнице, но уже по бокам от меня и буквально выдохнул дым в лицо:  — Но ты уже не моя, Мария, и это факт, — произнес он спокойно, но от этого спокойствия что-то холодело. И этот холод лизал кожу на позвоночнике, заставив невольно выпрямиться, наклонившись чуть ближе к нему, — Ты ведь была с другими. И я тоже. О чем теперь говорить?  И в этих его словах читалось горькое, как слюна в моем горле. Разочарование. —У меня никого не было, — твердо произнесла я, поддерживая зрительный контакт, — Я пила алкоголь, каталась на машине с Полиной и иногда проводила время с её друзьями, — я немного промолчала, прежде чем добавить, — Потому что было хреново. Полина до сих пор иногда звонила. И даже писала, приглашая провести время вместе, но я ссылалась на проблемы в клубе. Соколовский затушил недокуренную сигарету в пепельнице, все еще смотря мне в глаза, и фальшиво улыбнулся, наклонив голову в бок, — Да что ты говоришь? А выглядела, как будто все у тебя под контролем. Очень эффектно.  Я мысленно пронеслась по галерее видео и фото в актуальных историях в инстаграм. Тех, которые закрепляешь, и их видно другим даже спустя время. И я действительно выглядела эффектно. Слишком пьяной и счастливой для человека, который тосковал. — Очень удобно, — резко съязвила я, — Переебать половину Дубая проституток, а потом говорить мне, что я как-то не так жила. Ян рассмеялся. То ли от того, как непривычно резко это прозвучало. То ли от правды. То ли от всего вместе. Он наклонился ко мне чуть ближе, но в его взгляде смеха осталось наполовину. Потому что он уже знал, что ответит колко и больно. — Я хотя бы не говорю теперь о каких-то чувствах.  Я медленно втянула воздух через нос, как будто размеренное дыхание могло остудить разгоряченную обиду. Но она бурлила внутри по градусам не меньше горячего масла на сковороде. Я затушила бычок рядом с его недокуренной сигаретой и вонзила в Яна взгляд, мысленно желая, чтобы он был острым, как нож. — Пошел ты, Ян, — прошипела я, — Тебя похоже прикалывает, когда я тебя ненавижу больше, чем когда я тебя… Последнее слово застряло в горле, как не протолкнувшаяся кость. Соколовский все еще смотрел на меня внимательно, ожидая, когда продолжу, но я тупо молчала. Смотрела на его, сосредоточенное на нашем разговоре, лицо, находящееся в сантиметрах десяти от меня и дышала глубоко, пытаясь взять себя в руки хоть немного. Так и не понимая: для того, чтобы сказать или все-таки не сказать о любви, но определено точно сделать что-то из двух без бурлящих внутри эмоций.  — Нет, Мария, — настороженно произнес Ян, готовясь к тому, что я вот-вот выдавлю из себя признание в чувствах, — Это очень хуевая идея.  Я моргнула раза два от силы и уперлась ладонью в столешницу, пытаясь спрыгнуть с нее на пол где-нибудь сбоку от него. Машинально, пытаясь найти опору. Не смотря в глаза больше. И спрыгнула прежде, чем Ян успел удержать меня и оставить все также сидящей на столешнице. Униженно.  Голые ступни шлепнулись о холодную плитку. Шлепок. Вот с таким звуком мир делился на «до» и «после». Тихо. Аккуратно. Проявляясь только в тяжелом дыхании немного и расфокусированном взгляде.  — Мария, пойми, — спокойно произнес Ян. Даже немного мягко. Жалостливо. Как будто эта мягкость звучала снисходительно, но ощущалась даже больнее удара. Я невольно подняла взгляд но его лицо, но то потускнело. Отлило какой-то чернотой, — Мне придется убить Гришу. Ты это понимаешь? Он говорил почти шёпотом. Но в этом шёпоте была сталь. Ян отстранился, забрал пепельницу и отвернулся, будто уже всё сказал. А я нервно проглотила ком в горле. — Причем…причем здесь это? — надломленно произнесла я. — Притом, Мария, — выплюнул Ян, резко обернувшись. Он моментально сократил расстояние в два шага между нами так, словно начинал терять контроль. Черные зрачки сузились и сейчас привычно холодный взгляд напротив, будто бы искрился болезненно. Как оборвавшийся провод, проводящий ток. — Мне придется, — он облизнул пересохшие от волнения губы, — Убить. Своего друга. Ян растягивал слова на языке, пытаясь доступно объяснить мне, как обстояли реалии в его жизни, но говорил так, будто бы сам не до конца верил в сказанное. Как мантру, которую нужно осознать, чтобы что-то почувствовать. Проблема была в том, что Ян чувствовал, но похоже не хотел осознавать. — Ты ведь, — Ян нервно усмехнулся, наклоняясь ближе, но заговорил тише. Практически шипяще, — Ты ведь думаешь, что для меня это легко…убивать людей…Друзей. — Нет, Ян, — перебила я. — Раздавать долги, ворочать миллионами. Смотреть на ту единственную, которую хотел и понимать, что она не хочет меня, — продолжил Ян чуть тише, но не менее ядовито. Он говорил так, будто эти слова отравляли. Нас обоих, — Но правда в том, Мария, что каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду видеть человека, которого я убил. Близкого человека. А еще девушку, которая меня ненавидела. Кучу собственных ошибок. И нет, это не твоя вина. Только моя. И это самое хуевое. Ян отстранился резко и затушив бычок в пепельнице, достал из пачки еще одну сигарету почти автоматически. Он тут же подкурил фитиль и затянувшись, принялся нервно складывать грязную посуду в раковину. А я просто стояла, плотно поджав губы, сложив руки на своей груди и думая о том, почему не поняла раньше. Не задумалась о том, как во всей этой ситуации чувствовал себя Ян. Знающий каждую мелкую деталь об огнестрельном оружии, с опасным холодным взглядом и, выверенными до профессионализма, тактическими шагами в любой ситуации. Сейчас Ян стоял передо мной, в первую очередь, как человек, который совершил, как раз, тактическую ошибку. Первую, на моей памяти. И за которую ему придется слишком дорого платить. Слишком дорого даже для такого, во всех смыслах богатого, как он. Я сделала осторожный шаг ближе и врезалась взглядом в его профиль, — Я не хочу этого, Ян. И он усмехнулся в ответ, искренне, — Я тоже. — Я не хочу, чтобы ты жил с этим из-за меня, — произнесла я тихо, — Вообще, не хочу, чтобы ты жил с этим. Чтобы тебе было плохо. Он замер, поднял на меня пустой взгляд, — А чего ты хочешь? Губы дрожали, и я готова была поклясться, что совершала титаническое усилие, дабы не выглядеть жалко. Не прослыть нытиком или истеричкой, слабачкой в то время, как самому Яну, действительно было трудно. Наверное в нашем мире всем нам было трудно, и я все не могла дождаться, когда станет легче. — Хочу быть рядом, — честно призналась я, — Без всяких убийств. И…чтобы ты смотрел на меня, видя только меня. Он покачал головой. Прикрыл глаза на несколько секунд, будто мои слова доставляли физическую боль. Это не должно было прозвучать сейчас. Его вид кричал об этом. Я слышала. Понимала. Ян втянул воздух через нос и выдохнул обреченно, отводя взгляд куда-то в сторону. Он молчал, и не решался сказать то, что я сама говорила ему тысячу раз. Что это все. Конец. Мы простояли в тишине около минуты и действительно — больше слов не понадобилось. Его холод, его контроль, его равнодушие, которое горело в нём, как мне казалось, чем-то еще — всё это рвало воздух между ними. Я стояла босыми ногами на плитке и смотрела на Яна. И вдруг осознала, как сильно мерзнут ступни. Как тянет под лопаткой. Как он, на самом деле, так и не обнял меня за всё это время. Ни разу. С самого утра.  — Тогда всё, да? — спросила я. Голос предательски дрожал. Он кивнул. Легко. Как я бы кивнула раньше, прощаясь с ним. И этот жест заставил вспомнить меня о том, почему я так мало ела. Аппетит отбило напрочь.

***

  Ян ворочался всю ночь, и я слышала этот звук, доносившийся из приоткрытой двери, в его спальне. Несколько раз практически бесшумно проходил мимо меня, делающей вид, что сплю на диване в зале, в кухню. Не включал свет, стоял у окна добрых нескольких тихих минут, прерываемых только чирканьем зажигалки, а затем возвращался в свою постель, чтобы снова ворочаться. Я уснула, когда небо уже начинало светлеть, наверное в четвертом часу утра, и проснулась так резко, будто и не спала вовсе. Только прикрыла глаза на минут пять. От его голоса из кухни, звучащим буквально, как: — Мария, вставай.  Но глаза были засыпаны песком. Я целенаправленно игнорировала попытки разбудить меня криками из кухни, шумом работающей микроволновки и гудением индукционной плиты под металлической туркой. В конечном итоге, я ощутила запах его одеколона где-то между явью и навью.  — Мари, — тихо сказал Ян, касаясь теплыми пальцами моей щеки. Нежно. Почти также как раньше, — Вставать надо. Нам еще на твою квартиру нужно успеть за вещами заехать.  Я неохотно разлепила глаза, тупо пялясь в электронный, неработающий камин напротив. Ян аккуратно присел с краю дивана, и я готова была продать душу, за то, чтобы он не вставал. И это ощущалось болезненно. Как уколы кеторолака внутримышечно. Потому что первой мыслью по голове ударило воспоминание прошедшего вечера. Где он говорит: «все».  Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как внутри медленно расползается усталость — не от сна, а от бессилия. Ян держал руку на моей щеке чуть дольше, чем нужно, будто проверял, точно ли я проснулась, или всё же просто жива. — У тебя вылет через шесть часов, — тихо произнёс он. Голос ровный, как будто никакой вчерашней сцены не было. Ни сигарет, ни злости, ни фраз, которые делают трещину уже не сквозной, а окончательной. — Угу, — буркнула я, не поворачивая головы. В горле стоял ком, и казалось, что если я хоть слово скажу, то всё, весь контроль посыплется.  Ян встал с дивана. Тихо. Как будто вообще не хотел оставлять следов. Услышала, как отодвинул стул на кухне. Как сел. Как зажёг сигарету — первую за утро. Всё это было слишком… бытовым. Слишком спокойным для человека, которому должно быть больно. Я хотела, чтобы было больно. Также, как и мне, но лишь бы не все равно. Я поплелась в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Затем выпила кофе, впихнула в себя несколько кусков мяса, наколотых на вилку, потому что так и не поела вчерашним днем. Выпила кофе, но ни разу не подняла на него взгляд. Ян что-то спрашивал время от времени, но получая мои сухие ответы, в итоге продолжал сидеть молча, не прикасаясь к своей чашке практически. Только стуча ногтем по керамике. Раз-два, раз-два. Как нервный метроном. Поднялся резко и сухо мотнул головой в сторону двери, оповещая этим кивком о том, что пора выходить. Мы добирались до моей квартиры в такой же тишине, и эта тишина продолжалась даже тогда, когда мы оказались внутри. Когда Ян обвел взглядом разбитый телевизор, перевернутые ящики с одеждой. Когда под подошвой его дорогих итальянских ботинок захрустело стекло. И даже, когда он заговорил, мне казалось, что тишина все равно громче. Она теперь была не снаружи, а где-то внутри меня. Скручивала ребра. — Надень что-нибудь легкое, там жара, — произнес он, оценивающе глядя на беспорядок в моей спальне. Я стояла рядом, обняв себя руками за плечи. — И ветровку какую-нибудь накинь, если найдешь. — Спасибо за заботу, — передразнила я, — Не стоило. Ян задержал на мне взгляд в несколько секунд, будто оценивал стоит воспринимать мои слова как вызов или нет. Но в итоге нервно почистил горло, похоже, все еще не отойдя от шока после увиденного, и прошел в кухню, где обстановка малым была лучше. Я нашла поцарапанный серый чемодан с наклейкой из Турции в глубине шкафа-купе и принялась суетливо ходить по комнате, выискивая все летние вещи, которые смогла найти. Я закинула внутрь пару летних сарафанов, нижнее белье, сорочку и майку с летними брюками. Третий сарафан – белый с тонкими бретельками и длиной до середины бедра надела на себя. И это все выглядело до кукольного фальшиво. Как будто кто-то свыше решил, что все должно произойти именно так. Дергал меня за ниточки, заставляя совершать обыкновенные базовые движения, передвигаться по комнате, собирать вещи, даже искать что-то конкретное в то время, как все чего мне хотелось – лечь. Происходящее ощущалось как сон, быстро перемотанный, лишавший возможности заметить хоть что-нибудь помимо тусклых оттенков и размазанных образов. Я до сих пор чувствовала, что глаза слипаются от усталости. Раздался хруст стекла позади. Соколовский прошел в комнату, как будто нарочно наступал на осколки разбитой вазы, прикидывая пробьет ли какой-нибудь из них подошву его обуви. Я искала запасную зарядку на всякий случай. Он бросил взгляд на ящик, с силой вырванный из комода, перевернутый и скорее интуитивно присел на корточки и откинул его в сторону, чтобы рассмотреть, валяющееся на полу, содержимое. — Если бы я был грабителем, то забрал бы драгоценности, — хмыкнул Ян, собирая в ладонь, как мелочь, браслет, кольцо и фотокарточку. Рядом валялись золотые сережки, часы от Rado, которые мне дарила мама на восемнадцатилетние, но Ян взял их в другую руку и аккуратно положил на комод, зажав в ладони только то, что дарил мне. Он повернулся в мою сторону и сказал спокойно, — Наверное не захотел потом искать кому можно все это толкнуть. Я замерла, наблюдая за его действиями, впервые наверное задумавшись о том, почему все это действительно осталось на месте и не было украдено. Вникая в его предположение. Соколовский преступил через груду вещей, валяющихся на полу и протянул мне раскрытую ладонь, — Возьми. — Не нужно, — покачала головой я, — Можешь забрать назад. Это была вторая полноценная фраза, которую я смогла выжать из себя за сегодняшний день. После вчерашнего, на Яна было даже смотреть тяжело, не говоря уже о каком-то общении. Потому что я знала: он уже видел в моем лице своего убитого друга. Он видел девушку, которая накачивалась таблетками, чтобы жить с ним. Видел кого-то чужого, забывшегося и потерявшегося среди клубов, богатых друзей и вечного состояния «праздника». И я злилась, потому что хотела, чтобы Ян видел что-то, что было во мне раньше. Проблема была в том, что я больше не была прежней. Никто из нас. — Если уж сохранила, — хмыкнул Ян, — то храни и дальше. Я молча задержала взгляд на его раскрытой ладони, прикидывая хочу ли я в самом деле сохранить это. А потом протянула руку, чтобы забрать украшения с фотокарточкой из его ладони, но Ян ловко перехватил её. Зажал тонкие пальцы одной рукой и другой виртуозно одел браслет на мое запястье. Раздался щелчок. — К чему эта тактильность? — холодно спросила я, но чувствовала тепло от того, как фаланги его пальцев касаются кожи моих рук. Ян все еще не отпускал их, надевая мне, подаренное им в Кемере кольцо, на безымянный палец. Абсолютно не беспокоясь о том, как символично все это выглядело. На что это было похоже. — Ты же вчера ясно мне дал понять, что все кончено…Издеваешься? — Не издеваюсь. Просто не знаю как правильно разойтись. Не хочу, чтобы ты по мне страдала, — улыбнулся он. Почти без смеха, — Фея. Ян отпустил мои руки, как будто только сейчас вспомнил, что держал их, а я отступила на шаг, машинально потирая запястье. Браслет был холодным, тяжелым, но его слова по ощущениям обжигающими. Ян звучал так, будто мои вчерашние реплики равнялись добровольному покорению. Признанию того, что он дорог мне, а Соколовский в свою очередь, похоже чувствовал какую-то ответственность за эти чувства. — Уходят проще, — прошипела я. — Молча. Раз собрался расходиться – валяй, но даже не думай строить из себя ходячее сострадание, которое все хочет сделать правильно. Ты никогда ничего не делал…правильно. Я машинально отвернулась, все еще пытаясь найти зарядку среди груды вещей и прикусила язык, почти моментально начав съедать себя за сказанное. Я даже не могла понять в какой момент стала такой злой, но звучала резче, чем надо было и уже не могла остановиться. — А жалость мне теперь твоя не нужна, — выплюнула я, сухо улыбнувшись, — Раньше меня не жалел и начинать не надо. Соколовский хохотнул искренне то ли восхищено, то ли от недоумения, но эта эмоция быстро сменилось просто улыбкой. Грустной немного, но вмещающей в себя что-то еще. Как будто мой тон Яну все-таки не понравился, — Больно, Мария? Поэтому кусаешься? Он сократил расстояние между нами и снова схватил меня за запястье, притягивая ближе, заставляя практически встать к нему вплотную. Это ощущалось как удары током под двести двадцать. Прошибало не хило, хотя-бы от осознания, что он сейчас рядом. Ян рядом. — Отпусти, — процедила я, попытавшись вырывать руку, но Ян не сдвинулся. Даже на миллиметр. Только сильнее сжал пальцы на моей руке. Почти болезненно, но все еще для того, чтобы удержать, а не ранить. — Не хочу, — равнодушно произнес Ян, склонив голову набок, — А ты действительно хочешь, чтобы я тебя отпустил или только делаешь вид? — он хмыкнул насмешливо, — Теперь мы оба знаем о твоих чувствах. — Я тебя вообще не пойму, — произнесла я, нахмурившись, — За ночь передумал или что? К чему это все? — Не передумал, — сухо ответил Ян. Он наклонился чуть ближе, и я была готова поклясться, что шлейф его одеколона пропитает ткань моего платья за считанные секунды. Будет сопровождать меня даже в другой точке мира, в итоге. — Но тебя ведь тоже, сука, хер поймешь. То любишь, то не любишь…— его голос стал хриплее. Опаснее. Ян отчеканил, предупреждая, — Я не люблю такие игры, Фея. Я усмехнулась мысленно. Возможно потому что Ян желал этого. Моей любви в какой-то период времени. Но я была готова была отдать всю себя тогда, когда это оказалось уже практически невозможным и даже ненужным. Ян прожигал меня взглядом, и я понимала, что он ждал объяснений, которые донимали его всю ночь. Это было видно по, пролегшими серостью, участкам кожи под голубыми глазами. — Зачем сейчас обсуждать что-то, если ты все решил? — устало выдохнула я, — Согласна…Я приняла решение тогда, и мы все закончили. Потом пожалела. Дура, да? Я говорила быстро. Так, чтобы отвязаться. Чтобы не успеть дать Соколовскому пробраться глубже, как вирусу только попавшему на слизистую носа. В очередной раз предприняла попытку вырвать руку из его цепких и теплых пальцев, и теперь у меня это получилось. Ян отпустил с легкостью, смотря на меня пустым взглядом, но оставил ожоги на коже. И как будто бы не только на ней. Как будто бы его пальцы все-таки просочились немного глубже. И его пустые глаза в миг наполнились осознанием. Наши лица все еще были близки друг другу, и я физически ощутила его теплое, перемешанное с мятной жвачкой и сигаретами, дыхание, обжигающее щеки. — Да. Дура, — смаковал Ян на языке, наклоняясь еще ближе, — Скажи это еще раз. Я замерла, задержав дыхание на несколько секунд и опустила глаза вниз, когда его губы остановились в считанных миллиметрах от моих. Как будто бы сейчас поцелует. И эта мысль теплым узлом затянулась внизу моего живота. Ян положил ладонь на мой затылок, но все еще держал это, до смешного мизерное, расстояние между нами лицами. Взял все управление в свои руки. Так по Соколовски. — Хочешь унизить? — пролепетала я, из всех сил пытаясь сдерживать дрожь в теле. — Хочу. А ты унизишься для меня? — серьезно спросил он, хмыкнув, — Как это делал я сотни раз. Унижался. Бегал. Пытался что-то исправить, чтобы ты в конечном итоге порвала со мной, а потом сказала, что передумала, — Ян прикрыл глаза на несколько секунд и произнес обречено. Скорее выдохнул отчаянно, — Тогда, когда уже все поломано, сука. Меня не на шутку начало знобить. От его близости. От того, что Ян рядом. Не остался последним воспоминанием в виде образов на фотографиях над камином, а стоял рядом, тяжело дыша. Живой, настоящий. Я чувствовала, как его пальцы путаются в моих волосах, стягивая их сильнее, но все еще терпимо по ощущениям. Гораздо терпимее чем, все что происходило в наших жизнях. Я просто дрожала, вдыхая его запах, окружавший меня повсюду, и смотрела куда-то в пол, чувствуя, как Ян смотрит на меня. Просто смотрит и ждет. — Я дура, Ян. Да, — тихо выдохнула я, млея от его близости, — Просто идиотка. Сама не понимаю чего хочу…Прости меня…В этот раз я облажалась. — Облажалась? — прошипел Ян. Он цокнул, — Нет. Так не пойдет. Ты не просто облажалась в этот раз. Ты влюбилась в меня после того, как бросила…— Ян задумался на секунд десять, а потом произнес тише, — Скажи это, Мария…Что влюбилась в меня. Что любишь. — Что? — тихо прошептала я. — Я хочу слушать это от тебя, — прохрипел Ян чуть решительнее, издевательски перекатывая слова во рту. Смакуя их, пробуя на вкус, потому что говорил их впервые с такой уверенностью, — Озвучь. Я прикрыла глаза на несколько секунд, пытаясь хотя-бы отчасти взять себя в руки. Отрезвить помутненный рассудок и унять эту чертову дрожь в теле. Выгрести остатки гордости с какого-то дна внутри , чтобы действительно не остаться униженной, если Ян вдруг решит рассмеяться мне в лицо в конечном итоге. Но я не могла. Его голос звучал как гипноз. Соколовский отстранился на несколько миллиметров и открыто заглянул в глаза, сам не осознавая наверняка, каким томным стал его взгляд. В ожидании. — Вчера надо было слушать, — немного подумав, ядовито произнесла я. Ян эту борьбу не оценил. Хмыкнул, отстраняясь, и теперь кожа на местах, где были его пальцы, горела холодом, требуя еще. Соколовский произнес лениво, — Тогда может поедем в аэропорт? Ян издевался. Играл на чувствах, прекрасно понимая, что я готова сдаться. Прямо сейчас. Это было заметно по моим дрожащим губам, и в голове не укладывалось зачем Яну вообще все это было нужно. Этот разговор. Мои признания. Касаться меня. Соколовский засунул руки в карманы брюк, будто бы готов был вот-вот сорваться с места и уйти, если я продолжу играть в молчанку, но его глаза все еще горели ожиданием. Как последний шанс. — Я люблю тебя, — слова сорвались с губ почти невесомо. Тихо. Потому что говорить сил практически не было. Я выдохнула, обнимая себя за плечи. Как после укола, которого очень боишься. Признаваться в этом было легче, чем я ожидала. — Что? Я не слышу, — Ян снова приблизился, но все еще не касаясь меня. Делая это медленно, обдумывая мои слова. Он улыбнулся задорно, но злобы в этой улыбке было больше, чем забавы, — Повтори громче. Не стыдись. Это действительно ощущалось как издевательство. Как ждать, когда его размах наберет обороты, и Ян скажет мне встать на колени перед ним. Проблема была в этом, что Ян и так ставил меня на колени. Словесно. Ожидая беспрепятственной, самоотверженной покорности. Я втянула воздух через нос и выдохнула судорожно, а он пальцем мазнул по нижней губе, рассматривая лицо, и этот мазок остался ссадиной внутри меня. — Громче, — произнес Ян хрипло. Почти шепотом. Я метнула взгляд к его серо-голубым, обычно холодным, глазам, которые сейчас с вожделением, каким-то неприкрытым удовольствием рассматривали мое лицо. На его густые черные ресницы и оскалившуюся улыбку. Соколовский так много раз признавался мне в любви, и я ни разу не посмеялась над его чувствами. Мне стоило только надеяться на то, что он поступит также. Не рассмеется. Не смешает с грязью. Не поставит на колени. — Я люблю тебя, Ян, — сказала я действительно чуть громче. Чувствуя, как напряжение между нами гуляет токовыми мурашками по моей коже. Он помолчал несколько секунд, просто нагло рассматривая меня, затем прохрипел с каким-то самодовольным удовлетворением: — Вот так лучше. Но реальность на меня не снисходила. Я все еще стояла на ватных ногах, одурманенная запахом его одеколона, его тела и крепкого табака. Дрожь разгорелась сильнее, когда Ян подошел еще ближе, наклонился и провел кончиком языка по краю моего рта. Будто слизывал кислород, которым все еще могла дышать. Это ощущалось как падение на лопатки, выбивающее воздух. — Как сучка трясешься, — не без издевки заметил Ян, расположив руку на моей талии, чтобы прижать к себе ближе. Прошептал практически на обветренную кожу губ, — Хочешь поцелую тебя? — Ты точно издеваешься, да? — бросив на него взгляд исподлобья, обречено выдохнула я. — Немножко, — хмыкнул он, улыбнувшись, — Пойми и меня тоже, я так долго ждал этого…Теперь хочу послушать, как ты меня умоляешь. — Ты просто мудак, Ян, — прикрыв глаза, прохрипела я. — Знаю, — усмехнулся он. Соколовский провел кончиками пальцев по линии моего подбородка. Рассматривая темным и острым взглядом мое лицо, как что-то слишком личное. Сокровенное. Принадлежащее только ему. — Поцелуй, — тихо шепнула я. Он тут же понял. Наклонился, облизнул мои губы, прежде чем протолкнуть язык в рот. Грубо. Жадно. По-собственнически. И я почувствовала, как кружится голова от его вкуса во рту. Вкуса сладкой мяты и табака. Мне пришлось вонзить ногти в плечи Яна, чтобы не упасть, и он воспринял это как вызов. Я глухо пискнула, когда Соколовский зубами оттянул нижнюю губу, наваливаясь своим телом и впечатывая меня в холодную стену. Наверное это было чем-то единственным охлаждающим, потому что в какой-то момент нашего разговора действительно стало слишком жарко. — Расскажи, Фея, — он отстранился на несколько секунд, буравя меня обжигающим взглядом. Ян провел ногтями по коже на моем бедре, задирая складки белого платья, — Ты по мне скучала? Фантазировала обо мне? — Да, — пролепетала я, тяжело дыша. Честно. Сдаваясь. Потому что не хотела врать. Во мне почти зажглось это возмущение о том, в каком неравном положении мы находились. Как будто бы Яну было дозволено больше. Но под его взглядом, оно затухало. Потому что он смотрел подавляюще. Буквально. Его рука нырнула под платье, пальцы скользнули по ткани нижнего белья, задержались на резинке трусов. В один резкий уверенный жест Ян оттянул её и просунул руку внутрь, легко касаясь клитора. Холодные пальцы тут же встретили влажность, и я ощутила, как напряжение в теле взмыло до предела. Прикусила губу, стараясь не выдать себя. Не дать вырваться тому вздоху, что тянулся из глубины, ломая тишину комнаты. Ян смотрел на меня, и в его усмешке играла наглость, потому что он понимал, как сильно дразнит. Влияет на ситуацию. На меня. Его глаза горели тем состоянием, в котором он жил практически всю свою жизнь. Вызовом. Ян медленно провёл пальцем по самой чувствительной точке, будто чередуя прикосновения от легких, почти игривых до давящих чуть сильнее, заставлявших дергаться и дышать размашистее. Моё тело легкой дрожью реагировало на каждый его жест. — Какая ты мокрая, — прошипел Ян, сохраняя на своем лице легкую ухмылку, — Поделись, Мария, представляла как я трахаю тебя, пока меня не было рядом? Мне казалось, что если Ян продолжит ласкать меня пальцами, я ничем не смогу поделиться. Не смогу разговаривать. Буквально. Я посмотрела ему в глаза настолько открыто, насколько могла в силу затуманенного взгляда. И кивнула, прикусив нижнюю губу, чувствуя как щеки заливаются румянцем. Он скользнул взглядом по моему лицу: по красным щекам, по сбившимся, липким от его поцелуев прядям, которые упорно цеплялись за кожу. Его пальцы нырнули глубже, и я не смогла сдержать аханье, когда один из них медленно вошёл внутрь. Тело вздрогнуло, а дыхание перехватило остро. Неожиданно. Как от удара в солнечное сплетение. — Д-да, — сипло ответила я, прикрывая глаза, уже наплевав на хоть какое-либо смущение. На остатки гордости. Пальцы начали двигаться сначала осторожно, словно Ян боялся сделать больно, но затем что-то в его взгляде изменилось. Он прислонился своим лбом к моему и произнес тихо, постепенно наращивая темп, — И как это было в твоей голове…Нежно или грубо? Я выгнулась, цепляясь за его плечи, чувствуя, как каждая мышца натягивается и пульсирует. Ян оставил горячий поцелуй на моих губах. Влажный. Требовательный. Прежде чем отстранился на несколько секунд и позволил сказать. Я открыла глаза и посмотрела на него томно. Тяжело. И призналась честно почти на выдохе, — Грубо. Чувствовала, как поступившая информация бурлит где-то внутри его грудной клетки. Черт знает, что именно это было, но кажется что-то такое же темное, как и его зрачки, судя по тому, как к одному пальцу добавился второй, и как они ускорились, двигаясь во мне. — Грубо, — повторил Ян, смакуя, но его слова долетали до меня приглушенно, перебиваясь через собственные стоны. Ян усмехнулся, — А строила из себя недотрогу, да…Фея? Ян не отпускал взгляда, словно впитывая каждый мой вздох. Его вторая рука медленно скользнула по изгибам моей талии, плавно взбираясь выше, будто вспоминая каждый сантиметр кожи. Ладонь задержалась на груди — пальцы проникли под ткань лифа, сжались в чашечке, вырывая из меня болезненный стон. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул, а, сучка? — шепнул Ян глухо. — Хочу, — ответила я, дрожа. Соколовский сделал еще пару резких, почти жестких движений пальцами, а затем резко вышел из меня. Дал мне вдохнуть всего пару неровных глотков воздуха, прежде чем ощутить, как болезненно стягиваются его пальцы на моем предплечье. Я пискнула, когда Ян потянул меня вниз, толкая, заставляя коленями приземлиться на мягкие подушки в виде, разбросанной по полу, моей одежды. Я усмехнулась, потому что иначе не могла. Романтика. Мой взгляд встретился с его в отражении зеркала напротив. Железная бляшка звякнула, и кожаный дорогой ремень повис на его бедрах. Соколовский улыбнулся краешком губ, и я не могла понять о чем он улыбался. Раздался звук растягивающейся ширинки, но я уже не видела его паха, пристроившегося к моим бедрам. Я прикусила нижнюю губу, когда пальцы Яна обхватили резинку моих трусов, стягивая их до колен. Прикрыла глаза и прогнулась в пояснице, подстраиваясь под его тело и судорожно выдохнула, когда ощутила горячий шлепок на ягодице. Соколовский коснулся моих бедер влажной головкой члена и практически сразу, не давая привыкнуть, вошел внутрь. — Это ты себе представляла? — Ян вскинул бедра несколько раз, выдавая гортанный стон, а я сжала первую, попавшуюся под руку майку, дрожащими от адреналина пальцами, чувствуя, как все внутри закипает от его движений. Он толкнулся еще раз. Сильнее. Я слышала шлепки его тела об мое тело, и этот звук мешался с моими, сиплыми от сухости во рту, стонами. — Как…горячо, — хрипло протянула я, концентрируясь на ощущениях. Чувствуя эти толчки. Действительно грубые, горячие, но не слишком частые. Чтобы не кончила слишком быстро, скорее всего. Но это не сильно помогало. Я прикусила кожу с внутренней стороны щеки и дернулась, борясь с ненормальным, практически маниакальным желанием разрядки. Которое только подпитывалось от количества эндорфинов и адреналина, закидываемых в кровь. От осознания происходящего. Ян видел, как идут мелкой дрожью мои плечи. Его пальцы сжали копну волос на моем затылке, заставляя изогнуться сильнее. Посмотреть на его темное лицо в отражении зеркала. — Ты уже сказала, как любишь меня, — сбивчиво произнес он, наматывая мои волосы на кулак. Заставляя буквально простонать от боли и выгнуться сильнее. Он провел другой рукой по талии, двигаясь к моей груди, — Теперь покажи, как ты… хочешь меня. Он вошёл ещё глубже, хотя всего минуту назад казалось, что дальше — просто некуда. Тело напряглось, словно натянутая струна, а дыхание с хрипом вырвалось из груди. Ян склонился ко мне, горячее влажное тело прижалось к спине. Тяжелая грудь оперлась на мои лопатки, а дыхание легло на шею. Я не могла сдержать стоны. Каждый его толчок болью впивался в тело, оставляя внутри следы жара и…какой-то странной почти болезненной сладости. Глубоко. Грубо. Почти больно, но только почти. — Покажи, как тебе хорошо, Фея, — прошептал Ян, горячим языком скользя по моей коже у позвоночника. Его зубы едва коснулись меня, оставляя легкое покусывание кожи. И теперь это действительно ощущалось, как удар тока. Я издала полу-стон, полу-всхлип, когда Ян толкнулся снова. Соколовский двигался медленно, пытаясь растянуть процесс, но так ощутимо. Заставляя чувствовать его в себе. Полностью. Давать отдачу громкими звуками. Мое тело покрылось мурашками при очередном соприкосновении его зубов с кожей на моем плече. — Хочешь еще жестче? — внезапно сказал Ян, глядя на меня через отражение в зеркало. Серые глаза горели чем-то темным, и я только сейчас поняла, что Ян сдерживал себя все это время. Подстраивался. Я нервно прикусила нижнюю губу, сталкиваясь с его взглядом, но не смогла ничего сказать. Просто не смогла. Ян отпустил мои волосы, но сразу же сжал бедра так крепко, что пальцы впились в кожу, оставляя жгучий след. Взгляд Яна не отрывался от меня, и молчание, которое я выдавала, он принял за согласие. Еще один толчок. Тело напряглось, каждая мышца забилась от резкости движения. Попытка отстраниться была бессмысленна: его руки держали меня, и где то на задворках сознания промелькнула мысль о том, что останутся синяки. Его метки на моем теле. В стиле Соколовского. Ян врезался в меня резко, вгоняя боль глубже, заставляя выть от напряжения и желания. Дыхание перехватило, губы затряслись, а голос застрял где-то в горле. — Ян, я скоро… — прошептала я на остатках сознания, чувствуя, как мои колени втискиваются в разбросанные вещи. — Знаю, Фея, — выдохнул он. Тело выдавало всё — выгибалось, дрожало, искало хоть какую-то передышку, но её не было. Ян задвигался во мне быстро, ударяя по оголенным нервам каждой встряской. Я застонала, теряя остатки контроля, когда боль смешалась с жжением желания, которое не отпускало ни на секунду. Это все жглось на моих губах звуком его имени. Каждый толчок становился острее, сильнее, и я чувствовала как сжимаются мои мышцы. Голова закружилась. Последний движение Яна во мне осталось громким стоном и яркой вспышкой перед глазами в, трясущемся от кайфа, теле. Соколовский двинулся еще несколько раз и ослабил хватку только, когда я ощутила сильную пульсацию внутри себя. Плечи дрожали. Я прикрыла глаза, пытаясь унять судороги в коленках и уперлась ватными руками в пол, чтобы не упасть. Ян задержался над моей головой, его губы коснулись моих волос – легкий, почти невесомый поцелуй. Он медленно отстранился и поднялся, тяжело дыша. Практически также судорожно, как и все, что случилось между нами только что. Я упиралась ладонями в кусочки холодной поверхности пола, мельтешащие среди вещей. Пыталась не потерять равновесие. Всё произошло слишком быстро. Слишком резко. Голова звенела. Ощущение, что меня использовали мешалось внутри со слабой надеждой на то, что нет. Соколовский сел на пол, облокотившись спиной о подножье дивана и встретился с моим разбитым взглядом в отражении зеркала. Вытащил смятую пачку сигарет из кармана джинс. Раздался чирк, и он закурил. Я расправила платье и повернувшись к нему лицом, подползла ближе, присаживаясь сбоку. Он отдал мне свою сигарету и вытащил еще одну. Хотелось пить. Чертовски. Комната всё ещё дышала тяжёлым, стоячим воздухом. Плотным, как туман, с запахом пота, кожи, табака и чего-то другого, чего-то неуловимо личного, интимного, но теперь уже оставшегося только в судорогах наших тел. Ян выдохнул дым через нос. Медленно. Почти равнодушно. Сигарета висела между пальцев, будто он и не заметил, как она оказалась там. Его грудь поднималась ровно, без суеты. Как будто ничего не было. Ни шепотов, ни дрожащих рук, ни моих криков, ни горячего расплавленного взгляда. Только дым и тишина. — Как ты? Нормально? — спросил он вдруг, не глядя на меня. Голос почти ровный. Даже сухой. Как будто спрашивал о погоде. Я кивнула. Неуверенно. И тут же зачем-то поправила подол платья, хотя он уже и так был расправлен. Мне хотелось укрыться. Или исчезнуть. И не от того, как хорошо это было, а от мысли, что это был мираж. Просто секс. Без каких-либо чувств, обещаний и стремлений к большему. Неужели так?

***

Я опаздывала на самолет и все, что успела – это минуты две простоять под напором горячей воды, смывая с себя касания Соколовского, но у такого кратковременного душа не было практически никаких шансов в схватке с ароматом его одеколона. Хотя, нет, не практически. На самом деле, вообще никаких. Ноль. Эта весна была достаточно теплой по сравнению с прошлым годом, но я все еще плотно обнимала себя за плечи, пытаясь согреться, сидя на переднем сидении его автомобиля. Я знала, что могла попросить Яна включить печку, но молчала, потому что знала, если заговорю – станет тяжко. Мы оба молчали после секса. Так, будто его вообще не было и от осознания этой реальности, сердце сводило унижением. Чувством непонимания. В конце концов, пасмурная прохлада действительно все еще не была чем-то нетерпимым по сравнению со всем остальным. С абсолютно всем, происходящим в моей жизни. Соколовский мчал по трассе, неуклонно набирая километры. В салоне пахло его одеколоном и кофе из термоса, который он набрал перед выходом из дома. Почти остывшим. Я сжимала ремень своей сумки и думала о том, как все это гадко заканчивается. Наша история. Она осталась только в звуке работы двигателя и радио, потому что в этот раз никто из нас не захотел подключаться к аудиосистеме через блютуз. Вплоть до подъезда к терминалу. Когда машина затормозила возле стеклянных дверей, Ян вышел первым. Открыл багажник, молча вытащил чемодан и поставил вертикально, придерживая за ручку. И все это не глядя в глаза. Реальность накрывала именно так. Суетой. Звуком, катящихся по матовому покрытию дешевой плитки колесиков чемодана, сухими разговорами о рейсе, о скорой регистрации, предложении выпить кофе перед полетом и покурить в, до тошноты пахнущей табаком, курилке. Внутри аэропорта было прохладно и стерильно, как в хирургической: блеск, чужие голоса, и ни одной вещи, за которую можно было бы зацепиться взглядом, чтобы не чувствовать, как внутри всё сжимается. Я держала в руках бумажный стакан с кофе. Горячим, терпким, но не особо помогающим взбодриться. Ян шел рядом, но не слишком близко. Между нами оставалось буквально полметра воздуха, и этот воздух был тяжелее, чем любой разговор. Где-то над головой раздался характерный двойной сигнал громкой связи, и из терминала поплыл голос: — Уважаемые пассажиры рейса EК один три три авиакомпании Emirates, следующего в Дубай, регистрация на рейс открыта. Просим пройти к стойке регистрации номер двадцать семь. Я невольно перевела взгляд на табло. Надпись «регистрация открыта» горела ровными буквами. Я остановилась, и Ян тоже. И впервые с момента нашей близости посмотрел на меня не холодно, а болезненно. Остро. Прикусил нижнюю губу. — Время еще есть, — произнес Ян, бросая взгляд на, толпившуюся у терминала, очередь. Он нервно прочистил горло и вонзил в меня опустошенный взгляд, — Немного. Я кивнула, поджимая губы. — Я позвоню тебе, как решу все, — произнес Ян глухо, — Потом ты можешь вернуться обратно и жить дальше…Или остаться в Дубае, если захочешь до конца месяца. Соколовский вытащил пачку помятых купюр и ловким движением сунул мне их в сумку. Так суетливо, как действует человек, который пытается сделать вид, будто все хорошо. Будто ему не больно. —Тебя Дамир будет ждать у выхода из аэропорта с табличкой, а это…— произнес он, закрывая мою сумку. Соколовский облизнул пересохшие губы, — Это дирхамы, тут их нормально. Если что говори Дамиру, что нужны деньги. Я переведу, а он их разменяет через наличный арбитраж и привезет к тебе… Сама ничего не меняй. Особенно в разменниках. Невыгодно. Я прикрыла глаза на несколько секунд, пытаясь не расплакаться, но глаза зажгло. Соколовский заметил эту влагу по краям моих глаз. Заметил, как плотно я сжимаю губы, пытаясь не плакать. И они дрожали больше не от удовольствия. Скорее выдавая. Ян медленно втянул воздух через нос и отвел взгляд куда-то в сторону. Снова пытаясь совладать с эмоциями. Силуэты, снующих мимо нас посетителей аэропорта, сейчас мельтешили перед моими глазами, вызывая какую-то непонятную тревогу. Ян задержал взгляд на моем лице. На котором вот-вот грозилась разлиться тяжелая истерика. Я натянуто улыбнулась, поджимая губы. Как будто бы улыбка могла отвлечь от, струящихся по щекам, слез. — Ну ты чего, котенок…— сдавленно произнес Ян, обнимая меня за плечи. Так, как будто его горло тоже сводило спазмом. Но слезы в случае Соколовского приравнивались к позорно слабому выстрелу в собственный висок. Я отрицательно помотала головой, как будто просила время для того, чтобы успокоиться, но по закону любого жанра, как правило, после этих покачиваний головой и прикрываний глаз, исчезает возможность вообще сдерживать всхлипы. Так и вышло. Но я хотя бы могла все еще сдерживать слова за сжатыми зубами. За пальцами плотно сжимающими ручку чемодана. За привкусом металла во рту. — Это я мудак. Просто…конченный, — выплюнул Ян, гладя меня по волосам, — Это не ты виновата, Фея. Я все испортил. Привел нас к этому. Я вонзила ногти в его спину. Как будто это могло помочь. Задержать здесь на месте, в наших объятиях. Прицепить друг к другу. Переживать наше расставание было гораздо легче до того, как Ян вернулся. Просто проснуться утром, открыть глаза и понять, что его больше нет, радуясь и горюя одновременно. Теперь же это ощущалось, как осколки стекла в груди и удушающее ощущение безвыходности. Как его образ, который растворится из моей жизни через минуту. Как ненормальное желание удержать. Соколовский гладил меня по волосам, дышал тяжело и грузно, как будто каждый вдох причинял боль. Запах амбры, черного перца, сигарет и горького кофе. Запах своего родного человека. Сейчас мой мозг не дорисовывал это. Я чувствовала его беспрерывное глубокое дыхание в изгибе моей шеи. Интуитивно ощущала, что Яну не почти все равно. Ему больно. Наверное даже очень. — Мария, если это судьба, я еще приеду к тебе, — Соколовский отстранился, обхватывая мое лицо руками, заглядывая в глаза, хотя в своих была резь. Красная влажная краска, — Может все еще сложится иначе, а если нет, то… Он замолчал, прикусив нижнюю губу, а я тупо смотрела на него, стеклянными от слез глазами, вжимаясь щеками в теплые ладони. До одури теплые. И больше даже не задавала себе никаких вопросов о том, как и почему это произошло. Я просто любила. А прощание меня ломало, как и должно в норме ломать любящего человека. Хоть что-то было нормальным в моей жизни. Соколовский наклонился ко мне. Оставил поцелуй на губах. Глубокий. Нежный. Продолжительный. Пока я пыталась запомнить на вкус его немного мятные кофейные губы. — Я тебя люблю, фея, — он улыбнулся, но эта улыбка никак не вязалась с его влажными глазами. Красными. Но все еще, пытающимися из последних сил, не пролить из себя эту влагу. Ян вытер слезы с моих щек и поцеловал в лоб мягко. Прощаясь, — Иди…я подожду. Я кивнула коротко, прикрывая глаза. Стараясь сделать все, чтобы не расплакаться вновь. Слабо улыбнулась поломанной улыбкой и сделала шаг назад в противоположную сторону. Развернулась. Прошла к стойке, чувствуя, как каждый шаг выбивает из меня воздух. Протянула улыбчивой молодой девушке со светлым высоким хвостиком загранпаспорт и показала электронный билет. Она смотрела на мое заплаканное лицо с каким-то пониманием в карих глазах. — Приятного полета, — произнесла девушка механически, но с теплой почти искренней улыбкой на лице. Я кивнула в знак благодарности и натянула на лицо слабую, чуть дрогнувшую в уголках губ улыбку. Обернулась, чтобы посмотреть, но Яна уже не было в аэропорту. Я ставила на то, что он ушел гораздо раньше, чем моя регистрация завершилась.