Все свои таблетки

Если бы он знал, что Санг Ву будет преследовать его даже после смерти, он боролся бы усерднее: с большей силой повалил бы его на землю и дальше отбросил бы столовый нож, после чего точно заставил бы того согласиться на ничью и уйти ни с чем, зато обоим и живым. Он бы применил грубую силу, если б понадобилось, лишь бы его лучший друг жил, и неважно, если эта жизнь была бы незаслуженной и насаждённой, но он этого не сделал и сейчас страдал, изводимый за всё — ни помощь мальчику, ни помощь маме Санг Ву не освобождали его от ответственности и не снимали с него его грехов: он по-прежнему был виноват и непрощён, ни Сэбёк, ни своим другом. Они оба старались, чтобы он об этом не забывал. Таблетки, которые ему назначили от постоянных галлюцинаций, помогали, но истощали, так что исход всегда был один — полная кошмарами ночь и полный ломоты в костях день. На языке тогда всегда ощущались недоготовленный кровавый стейк и вино. Или сырое мясо со свежей кровью, если ни Санг Ву, ни Сэбёк в тот день не были спокойными. Тошнило в любом случае, но это не было большой проблемой, ибо насколько сильно или слабо она ни отражалась на его жизни, он к ней привык. Его тошнило, когда он пил таблетки, его тошнило и без них… Только чаще. Но он адаптировался и искусно чередовал тренировки с походами в нужник. Даже не проливался ни разу на пол, что было похвально. Сейчас его тошнило тоже. Сильно. Он крепко держался за дужку и извергался, а Санг Ву стоял позади него — смотрел, без каких либо эмоций. — Ты жалок. Ки Хун это знал, поэтому не воспринял, как оскорбление. Скорее, как факт и истину. Санг Ву всегда говорил истинные вещи. Гений, в конце концов, всегда правый. Что с ним спорить? Толку в этом нет — выставишь себя идиотом. С Санг Ву всегда только так и получалось, но Ки Хун никогда не обижался — просто так было всегда: умный Санг Ву и смешной Ки Хун. Никогда наоборот. — Не игнорируй меня, когда я с тобой разговариваю, — Ки Хун дёргается, вытирает рукавом студнеобразную кашицу с уголка своих дрожащих губ. — Продолжишь в том же духе и я тебя точно не оставлю. Составлю тебе компанию в следующей игре. — Спасибо, не стоит. Мужчина наконец-то оборачивается, встречается с «гостем» взглядом — на языке смешивается горечь желудочного сока и сладость вина. — Ты сегодня в неплохом настроении, да? — Можно и так сказать, — он фыркает. — Боль уже не такая сильная. Ки Хуну было его жалко, даже если тот и был всего лишь плодом его воспалённого мозга и покалеченной фантазии. До своей смерти мужчина получил множество ранений, и у этой его версии, одетой в тошнотворно изящный чёрный костюм с пришитым номером «218», было каждое из них: одно на бедре, одно на низу живота… пара на руке и густо кровоточащее на шее. Слава богу тот не задел ни одну артерию — видеть Санг Ву с фонтанчиками крови то оттуда, то отсюда было бы довольно… зрелищно, но не желательно — тот и так оставляет после себя большие следы, иногда пачкая кровью и самого Ки Хуна, каким-то образом, даже не касаясь. Сейчас ему снова потребовалось вымыть руки — они ожидаемо оказались покрыты не только подсохшей рвотой, но и кровью. — Надолго здесь? — он бурчит, водный поток ударяется о его ладони. — Не думаю. Это был пустой разговор, но Ки Хун радовался, что он был именно таким, ибо обычно его приятель доводил его до паранойи и невроза. Сейчас он просто тратил его время. Поэтому Ки Хун вяло, как делает всё, что не связано с борьбой против власть имущих, заворачивает кран и потряхивает руками. Туда-сюда, туда-сюда — несколько капелек попадают прямо на чужие лакированные туфли. Шикарные туфли. Выглядело это всё так реально и по-настоящему, что мужчина ненароком даже и залюбовался, опёрся бёдрами об умывальник. — Скоро уйдёшь? Вино тут же посолоновело. — Я только появился, и ты меня уже выгоняешь? — Санг Ву сделал шаг вперёд, по пути пошатываясь. Подошва простучала. — Я здесь, — его костистые пальцы брезгливо постучали по плитке общей уборной, — не просто так, знаешь ли… Хотел поговорить. — Ты? — Разве это так удивительно? — Мужчина застопорённо опускается на соседнюю раковину, и Ки Хун практически точно слышит глухой удар чего-то твёрдого о керамику. Санг Ву, наверное, сам на ощупь был таким твёрдым, заскорузлым и наверняка холодным. Проверить это он не смел. — Не думаешь ли ты, что жизнь мертвеца интереснее разговора с тобой? Ки Хун молча пожимает плечами и слегка отсаживается, отстраняется не только физически, но и морально, не желая давать себе лишнюю надежду на хоть какую конвергенцию. — Без тебя довольно тоскливо. Там. — Хочешь, чтобы я к тебе присоединился? Он снова пожимает плечами и отсаживается ещё дальше — с Санг Ву у бока становилось холодно, и болотисто-бирюзовая форма от этого не спасала, как и вынужденное расстояние. Ки Хун не знал, как на ощупь был сам покойный, но воздух вокруг него в любое время дня и ночи был именно что холодный. — А ты нет? — Хочу, — он признаётся, но только потому, что друг его никому ничего не расскажет. В любом другом случае он бы не стал, ибо «герою» негоже ни бояться, ни хотеть сбежать, даже если этот побег и означает путёвку на далёкую радугу. — Но мне пока рано умирать, Санг Ву… Я ещё ничего не сделал. — Ты и не должен. В прошлый раз пытался… И что? Есть что хорошее в том, что ты «что-то» сделал? — Я помог твоей матери, ты неблагодарный… — И оставил свою умирать в одиночестве. То же мне, «помощник», — мужчина холодно фыркает, его сгорбленный указательный тянется к переносице, поправляет очки, ему ненужные. — Как думаешь, есть ли ей хоть какое-нибудь дело до того, что ты помог другим, но не ей? Не обижена ли она? —…Если бы она знала, она была бы этому рада. Тому, что я помог кому-то, — голос его твёрд, как кремень, но ни в нём, ни в его взгляде нет ни уверенности, ни слепой в это веры. Только обида и желание закончить этот нежелательный разговор как можно скорее. — Ты же мой друг… Так прекрати уже меня мучить. … — Ты стал причиной смерти более четырёхсот человек и теперь пытаешься пробить меня на жалость? Кончай оправдываться — меня это злит. В комнате становится не так холодно. — Разозлишь сильнее — точно эти игры не переживёшь. Упадёшь на землю в конвульсиях и слезах, подведёшь себя и свою команду в самый неподходящий момент… Ты этого хочешь? Ки Хун отрицательно машет головой. — Тогда прекращай строить из себя героя и попытайся уже им стать. Смотреть тошно на твои псевдопотуги… — Я не пытаюсь ни стать, ни притвориться героем, Санг Ву. Просто делаю то, что считаю нужным, — что есть нужное, если быть точным. Он не говорит это, но знает, что Санг Ву всё услышал. — Столько времени провёл со мной рядом… Мог бы уже и понять. Санг Ву кладёт руку ему на плечо — она подозрительно горячая и мягкая. Касание такое же: мягкое, словно прощупывающее почву. Ки Хун не отстраняется и чужие пальцы рыхлят его с большим усердием. –…Да? — голос Санг Ву резко потеплел — Ки Хун не возмущается. — А мне казалось ты делаешь и то, и то… Да ещё и удовольствие от этого получаешь. Мм? Он не хочет разговаривать и снова отрицательно машет головой. Он не хочет иметь с этим дело. Он хочет, чтобы он от него наконец-то отстал и оставил в покое с самим собой. Он этого не делает. — В этом нет ничего плохого, знаешь ли. В том, чтобы быть героем… Это глупо, но не плохо, — Ки Хун хотел, чтобы он замолчал. — Но ты… Ты же просто играешь. Не так ли? — Санг Ву, прекращай. Я не заслужил этого. Я не хочу тебя слушать. — Если бы ты действительно хотел, чтобы я прекратил, я бы это уже сделал. Ты это знаешь, — уверенность, начиняющая его голос, кажется, течёт по его полым венам вместо крови. Это было единственным объяснением жара, заполнившего пространство вместо первоначального холода. — Я же плод твоей фантазии и делаю только то, что ты хочешь, чтобы я делал. Ты плохой друг, плохой сын и отец. Ты плохой человек. — Тебе нравится, когда я тебя мучаю, когда не даю тебе покоя, — его рука соскальзывает с плеча, опускается чуть ниже, касаясь рёбер, сжимает так сильно, что они хрустят. Ки Хун с удовлетворением представляет их сломанными. — Это поддерживает тебя на плаву и не даёт утонуть. Я прав? Наверное. Мужчина не был уверен, поэтому не спорил и не соглашался. Он не мог пойти против его слов, он никогда так не делал. В конце концов Санг Ву всегда был его умнее. — А мне казалось, ты хотел, чтобы я утонул. Безликий мужчина, теперь плотно прижатый к его боку, кажется, усмехается. Ки Хун не был уверен. — Нет, — рука, кажется, двигается ещё ниже: соскальзывает с острой тазовой кости и ползёт по внутренней стороне бедра. — Ты сам этого хочешь. Утонуть. —…А ты? — А я тебе этого не позволю, 456. Внезапный укол в шею, где у Санг Ву было вспорото горло, пронзает Ки Хуна и тот подпрыгивает. Если бы другой мужчина не удерживал его так сильно, он бы соскользнул с раковины, упал бы и разбил себе что-нибудь о холодный кафель. Но даже не падая, он разбился в дребезги: его сердце было разбито. У него было сотрясение мысли и разума, он замер и захотел разрыдаться на месте, пусть ни один мускул на его лице и не сдвинулся. Одно напряжение сковало его — образовало на месте округлой псиной физиономии монолит. — Ты же ещё ничего не сделал… — А должен был? … — Ты обязан. Мне лично. Ты обещал. Будь Санг Ву живым, он никогда бы такого не сказал и никогда не стал бы противоречить своим словам. Этот же делал это безропотно, потому что Ки Хун этого хотел. Ему нужно было, чтобы Санг Ву натолкнул его на путь истинный, чтобы тот был его товарищем и стоял с ним рука об руку в этой войне, но будь тот живым, он бы никогда этого не сделал. И трогать его между ног, даже через спортивные штаны, Санг Ву тоже не стал бы, и руки его, даже если б он и был бы вынужден это делать, не были бы такими мягкими и горячими, как сейчас. Ки Хуну хотелось бы чувствовать их холодными и окоченелыми, чтобы не предаваться той заново зародившейся в нём юношеской тоске. Ки Хуну нужно было, чтобы Санг Ву здесь был мёртвым, делал всё механически и даже не смотрел на него. Он просил его об этом — Сделай свои руки холодными… мне так проще. Рука скользит под ткань и Ки Хун нервно смеётся, когда жар вокруг него не усмиряется. — Санг Ву, я попросил- Его плечо с силой ударяется о плитку, выстилающую стены. Больно, но это хорошо. Санг Ву и не должен с ним нежничать. Боль освежает и не позволяет утонуть. Ки Хун снова чувствует укол, снова сжатие рёбер и снова они ломаются. Они ломаются и теперь он может дышать полной грудью: он больше не задыхается. — Не называй меня по имени, — Ки Хун чувствует чужое дыхание и ему хочется его прервать — придушить этого самозванца и вернуть своего Санг Ву, но он не может. Чужой голос горячее и живее — желание спорить издохло. — А если не можешь, так лучше вообще молчи… Он кивает, опустив взгляд в пол, накрывающая его член рука словно оживает и скользит то вверх, то вниз, но это не приносит никакого удовольствия и стоны, покидающие его горло, делают это механически. Он чувствовал себя заведённой шарманкой и исполнял всё в соответствии с обращением вокруг ручки. Кончил он тоже без всякого удовольствия. … Уходящий из комнаты силуэт смазывается как и раньше, как и всегда, когда Санг Ву бросал его одного. Только стук туфель о пол не раздаётся.