here be dragons

Его первое впечатление о принце сложилось примерно таким же, как о статуе — словно вырезанный из яркого золота, очертания его безжалостны напротив кровавого рассвета. Его фигура величественна, даже если половина её оттенена жадным фиолетовым восходящего солнца. Ранний час красит его туманной дымкой; той самой, избежать которой не способны даже тираны, воины или поэты. Тодзи становится на колено, его голова по обыкновению низко опускается вместе с телом. Позвоночник кривится вперед, изображая фальшивое поклонение — настолько же обыкновенное. Обыкновенное в том смысле, в котором его вбивали в тело; в том смысле, которым насквозь пропитался весь его род. Смысл, который никогда не давался легко кому-то, кто был бы настолько же непокорным. «Исполняй, иначе тебя убьют,» — твердила его мать. «Рыцарь должен почитать своего правителя». — Поднимись, — командует принц. Голос его звучал раздражённым, налитый напыщенностью и циничной жестокостью, что были так привычны выходцам царских кровей, как он. Тодзи сжимает челюсть, но не смеет ослушаться. Он поднимается — плавно, как его учили. Поднимает голову высоко, пальцы стальной хваткой сжаты на рукояти его меча. Первое, что Тодзи замечает о принце, это его глаза — тёмные, как ледниковая расщелина, наполненные багровым гневом. Было предельно ясно, что он был именно такого рода правителем; рода, который Тодзи ненавидел больше всего — с ежовыми рукавицами, жестокие и безразличные к крови, что они проливают, к ужасу, что они приносят; деспотичны к их служителям и незначительной жизни, что они живут. Самая возможная вероятность состояла в том, что Тодзи не сможет долго жить под его предводительством — у таких людей несчётное количество врагов, и они не имеют ни капли уважения к своим рыцарям и солдатам. Вполне возможно, что Тодзи умрёт здесь, на чужеземье, холодный, одинокий и очень, очень далеко от родного дома. — Мой принц, — говорит Тодзи низким голосом с оттенью фальшивого почтения, не отрывая глаз от человека перед ним. Лёгкое неподчинение — все, что у него осталось. Едва лицо принца меняется, но Тодзи заметил что-то похожее на интерес, плывущее в пучинах его тёмного взгляда. — Ты мой новый рыцарь? — Да, Ваше Величество, — Тодзи отвечает, сжимая рукоять меча сильнее. — Я родом из- — Довольно формальности, — он разворачивается, подол его плаща почти свистнул от резкого движения. Свет, сочащийся из балкона перед ними, растекается красными волнами, разбиваясь об острые углы чужого силуэта. — Мне не нужно этого слышать. Тодзи прикусывает язык, и он знает, что сейчас самое подходящее время для извинения. Опуститься вновь на колено и склонить голову, дать сожалению, приученному ему с детства, растечься. Это будет правильным решением, должным. Не важно, насколько грубым, не важно, насколько Тодзи его презирал, но он все еще был принцем. Он — принц, и это всё, что значит в этом мире. Стоя, тихо и бесстрастно, он сглатывает. Открывает свой рот, закрывает его с вновь стиснутыми зубами. Почётное извинение не изрекается его губами. Если принц не заметил, он ничего не скажет. Он просто стоит, силуэт его иссиня-темный на фоне разбивающегося рассвета, и наблюдает, как позолоченная дуга солнца поднимается из-за хребтов дальних гор. Тень, настолько же недвижимая, как и он сам, опасно тихо притаилась на каменном полу — отблеск фиолетового холода. Тодзи думает, что это выглядит как оружие, он выглядит как оружие. — Ваше Величество, — Тодзи начинает, прочистив горло. — Не называй меня так, — тот рокочет. Каждый слог, опадающий с его губ, как обрывок жестокой точности, как старинная монета, падающая на дно колодца. Это — опасность, это — настоящие зазубрины в виде речи. В груди Тодзи что-то встрепенулось — нечто, похожее на почти унылое очарование. Он даже не трудится заглушить его. — Как я должен называть Вас? — Моё имя Сукуна Рёмен, — произносит он. — Называй, как хочешь, но только не так. Сукуна Рёмен. Су-ку-на. Даже его имя беспощадно; достаточно острое, чтобы резать. Тодзи задумывается, почувствует ли он ту самую жестокость в своем рту, порежет ли он свой язык, даже если едва изречёт это имя. Задумывается, слышал ли он его где-то ранее. — В таком случае, мой принц. — Приемлемо, — приглушённо отвечает Сукуна. Тодзи проглатывает почти сорвавшуюся колкость, и вместо этого переводит взгляд на далекий горизонт. Горы стоят холодно и непокорно. Реки медленно кружатся промеж вершин-близнецов, и глубокие долины рассыпаются полями диких цветов на пышном пейзаже. Он так наполнен жизнью и так налит солнцем. Это удивительно, но не в плохом смысле. Контраст недвижимого, беспощадного силуэта Сукуны с красочным небом, пропитанного мягкими облаками — все это заставляет что-то скрежетать у Тодзи в груди. Он наблюдает, как утреннее солнце протягивает свои длинные лучи поперек каменного пола. Тот проржавел, светясь как янтарь. Капля света попадает на рыцарский меч, и когда Тодзи поворачивает свою руку, позволяя теплому сиянию дотронуться до грубых мозолей его кожи, он наполняется солнцем.

Четыре года спустя.

— Это правда необходимо? — Тодзи бормочит, пробираясь сквозь густую как грязь воду. Его штаны, задранные до колен, все равно пропитались влагой и покрылись засохшим слоем грязи. — Разве ты не мог… Не знаю, достать эти цветы от куда-то ещё? — Неповиновение, мой рыцарь, — лениво тянет Рёмен. Он вальяжно раскинулся на камне, осанка ленива и свободна, прямо как характеристика его как принца. Его ухмылка широка и мрачна. — Знаешь ли ты значение этого слова? — К сожалению, — ворчит Тодзи. — Я также знаю значения слова «мерзкий, отвратный, богатенький отпрыск»… И ох, посмотри-ка. Это ты. — Это четыре слова. — отвечает Рёмен. — Возможно, нам стоит вложиться в уроки чтения для тебя. — Возможно, тебе стоит… — взгляд Тодзи цепляет выступ на противоположной стороне. Он уже зарос водорослями, меж которых на на длинных стеблях колышутся фиолетовые цветы. — О, черт, я, похоже, нашел их. — Фас, пёсик, — выкрикивает Рёмен позади, до кучи присвистывая. — Однажды, — Тодзи кряхтит, не без труда продираясь к назначенному выступу. — Однажды я точно вознесу над тобой меч, пока ты спишь. Рёмен не смеётся — это не та вещь, что он когда-либо сделает. Но, скорее всего, он ухмыляется за спиной Тодзи, в той его тупой, отвратной, раздражающей манере. Той самой манере, разжигающую в Тодзи желание выбить ему зубы. — Разве так можно говорить со своим принцем, рыцарь? — Я надеюсь, что тебя кто-нибудь да отравит. Очень на это надеюсь. — Твоя обязанность — служить мне, не кому-то другому. Куда ты денешься, если меня не станет? — Я найду себе другого ебучего принца. Какого-нибудь менее невыносимей тебя. Сукуна фыркает. — Неужели? Уверен, что любой другой принц бы уже отсёк тебе голову за твою склонность быть надоедливым куском дерьма. И за… — Неповиновение. Я в курсе. Закрой пасть, — Тодзи огрызается и ругается, почти падая при попытке взобраться по скользким камням на уступ. — Блять… Блять, я тебя ненавижу. — Ах, неужели пёсик разозлился? Он злится, потому что не может выполнить команду «фас»? — говорит Рёмен, в его голосе ластится снисходительность. — Или потому что… Блять, урод, что за хуйня. Тодзи стоит, его руки мокрые от воды и грязи, и смиряет того взглядом. — Что? Царский выходец злится, потому что он испачкался? Поэтому? Потому что теперь он грязный, как грёбанный крестьянин? — Ты кинул в меня грязью, — Рёмен произносит, оттягивая испачканную рубашку, как его нос кривится в отвращении. — Ага, — легко отвечает Тодзи, — и я попал. Рёмен сверлит его долгим взглядом, сжимая челюсть. Черты его лица напряжены, мышцы плотно натянуты, и кто угодно бы был в ужасе, подумал бы, что тот охвачен гневом. Во дворце блеск его алых глаз бросил бы в бегство всю прислугу. К счастью, после стольких лет, проведённых бок о бок, Тодзи виднее, и потому он едва сдерживает насмешку. — Это… — Сукуна открывает рот. — Я тебя, блять, прикончу, если ты это скажешь. — произносит Тодзи через стиснутые зубы. — Клянусь всеми богами, Рёмен. Я сделаю это. — Неповиновение, — заканчивает Рёмен. Уголки его рта на секунду дёргаются вверх, но он сглаживает выражение своего лица в нечто нейтральное. Тодзи не упускает блеск в его глазах: острый, при этом изумлённый. — Самое настоящее. Тебе стоит заканчивать с этими угрозами, знаешь ли. Однажды кто-нибудь воспримет их всерьёз. Разворачиваясь, Тодзи фыркает, возвращаясь к попыткам взобраться на выступ. Все идёт более гладко в этот раз, и у него получается дотянуться до верхушки, голыми пальцами ног упираясь в расщелину камня. — И кто же это сделает? Королю и королеве глубоко фиолетово до наших занятий, а коронованный принц — ребёнок. — Другие слуги, например, — голос Рёмена приглушен, словно тот говорит через слой ткани. Тодзи не нужно оборачиваться, чтобы понять, что тот стягивает с себя грязную рубашку. — Они уже на нас странно смотрят, а ты даже не удосуживаешься выбирать выражения при них. Тодзи подтягивается на углу выступа, взбираясь и садясь на колени, чтобы рассмотреть куски зелёной травы и исследовать её на предмет злосчастного цветка. Ему пришлось повысить голос, чтобы его было слышно из-за журчания реки. — Ты совсем соображать разучился? Они на нас странно смотрят, потому что мы спим в одной кровати, Рёмен. Сухой смешок. — И что с того? Ты мой рыцарь. Это имеет смысл, потому что тебе нужно предотвращать любые попытки покушения на мою жизнь, будут ли они совершены днём или ночью. — Похоже, правда разучился. Рыцари не спят в одних покоях со своими принцами, — он ворчит, вырывая один более-менее выглядящий цветок между волнующимися стеблями. — Постарайся использовать свой ебучий мозг хотя бы раз. Позади него раздаётся всплеск воды и тихое бурчание. Тодзи продолжает свои поиски цветов, выбирая еще несколько и связывая их вместе сухим куском длинной травы. Они немного гнутся, но их лепестки все еще мягкие и так же налиты глубоким фиолетовым напротив его покрасневшей кожи, капли утренней росы еще стекали с их листков. Цветы не совсем подходили для принца, и они бы выглядели намного лучше на прилавке какого-нибудь ларька деревенского рынка, добытых с меньшим количеством усилий, но Рёмен хотел достать их прямиком с диких полей. Собранные вручную. И Тодзи был беспомощным перед потаканием своему принцу. — Знаешь, — его голос внезапно раздаётся намного ближе, чем раньше. Тодзи не дрогнул, но был близок. Очевидно, пока он был немного потерян в мыслях, Рёмену удалось пересечь реку и взобраться на выступ без каких-либо проблем. — Сегодня ты ужасно любезен. — Разве? — Тодзи бормочет, не отводя взгляд от цветов. — Это было неосознанно. Что ж, прошу прощения. Я позабочусь о том, чтобы завтра угрожать Вашей жизни большее количество раз. Быть может, даже предприму несколько попыток собственноручно, если буду достаточно щедр, мой повелитель. Рёмен приближается ещё. Рука обхватывает Тодзи за талию, и его затылок обдаётся теплым дыханием. Он продолжает разглядывать цветы, подавляя дрожь, что пробегает у основания его позвоночника. — Это не то, что я имел в виду. И не называй меня так. — В таком случае, мой принц, — бубнит он. Его голос ощущается как нечто, что липнет к нёбу его рта. — Я прошу прощения за недостаточную грубость к Вам, мой принц. Я исправлюсь. Хмыкнув с изумлением, Рёмен утыкается носом в мягкую кожу чужого загривка. — Я в этом не сомневаюсь, — он замолкает, затем снова открывает, закрывает рот. Его нагая грудь тяжёлым пластом лежит на согнутой спине, тело близко к телу, и кровь тепла другой. — Обычно, ты приказываешь мне довольно жестоко покончить с собой, когда я прошу тебя о чём-то таком, — он протягивает руку, чтобы указать на цветы. — Почему повиновался в этот раз? — Ты прекрасно знаешь, почему, — Тодзи фырчит. — И отпусти меня уже. Спина пиздецки болит. — Нет, — отказывает Рёмен. — Почему ты это сделал? Тодзи мрачнеет, его голос звучит натянуто из-за таящейся злости. — Ты не тупой. Ты твердолобый, недалёкий, медленный и истинный ублюдок. Но ты не тупой. Ты прекрасно знаешь, почему. А теперь отпусти меня, пока я не отпихнул тебя в воду. — С такой высоты? Ты не посмеешь, рыцарь, — он цокает языком, отстраняясь и выпрямляясь с легким ворчанием. Тодзи следует его движениям и хватает Рёмена за руку, пока тот не успел отойти. Легкое удивление касается лица того, но он вновь его сглаживает. — Что ещё? Со вздохом, Тодзи всучивает тому в руку цветы. Кожа Рёмена ощущается мягкой по сравнению с его закалёнными боями, заскорузлыми руками, и это чувство не даёт последнему отстранится. Он замечает, что их касание слишком затягивается. — Если ты заставляешь меня пахать ради этих чёртовых цветов, то будь любезен хотя бы взять их, — парирует Тодзи. Рёмен ничего не говорит, но другой знает, что если он поднимет взгляд, то встретит ту легкую кривую усмешку на чужих губах. И тот блеск алых глаз, который не скроет ни одна тень. — Знаешь, они мне не слишком нужны. Он чувствует, как его глаз дёрнулся. — Что? — Они мне не нужны, — Рёмен повторяет, но все равно проводит пальцем по влажным стеблям. — Я просто хотел убраться из дворца. В моменте, Тодзи почти совершает убийство. — Я правда, правда… — Тодзи сжимает челюсть. — Теперь я понимаю, почему столько людей пытаются всё время тебя отравить. — Лишь теперь? Ты угрожал мне целую вечность. — Сейчас я говорю это всерьёз. — Значит, раньше ты не был серьёзен? — Я утоплю тебя. Утоплю, и никто не найдёт твоё тело, потому что оно настолько далеко от замка. И плевать, если меня в итоге поймают. Когда Тодзи поднимает глаза, он лицезреет слегка изогнутые губы. Улыбка Рёмена крива и остра. Опасна для любого другого, для всех. Тодзи хочется отрезать другому язык из-за неё. Сейчас он скажет что-то тупое. Что-то, что зажжёт в Тодзи желание поставить ему фингал под глазом или даже несколько. — Это неповиновение. Вот оно. Тодзи вновь думает об убийстве. Сейчас может быть самый подходящий момент. Он раскрывает рот, чтобы вновь изречь что-то колючее и жёсткое, чтобы втоптать этого невыносимого урода в метафорическую грязь, поскольку он не может этого сделать физически. Однако вместо этого он чувствует предательское нечто в своём сердце. Взмах мягких крыльев, тепло заседающий в пучинах его живота. Он не сдерживает надрывный смех. — Боже. Я тебя ненавижу. Правда ненавижу. Ухмылка Рёмена расползается шире, становясь ещё более острой. — Я знаю, — говорит он, звуча бесяще довольно. — Ты говоришь мне это каждый день. И я тоже тебя глубоко презираю. — Я должен был сделать нечто ужасное, чтобы оказаться здесь, — произносит Тодзи, рукой проводя по своему лицу. — Похоже, совершил страшный грех в своей прошлой жизни. — Потому что я чертовски притягательный? — Потому что ты — непрекращающаяся, беспрерывная боль внизу моего позвоночника. Я ненавижу тебя. — Да, ты это уже говорил, — урчит Рёмен, прислоняясь к тому ближе. Их носы соприкасаются, а лбы легко трутся друг о друга. — Искупайся со мной. Он хмурится. — Рёмен… — Искупайся со мной, — тот бормочет, прижимая большой палец к губам Тодзи. — Мы и так оба уже мокрые, так какая разница? Взгляд Тодзи предательски скользит вниз, пробегаясь по чётким границам обнажённой груди другого. По тому, как вода скатывается вниз по коже и собирается в его ключицах, тонкий свет отражается от дорожки пота на янтарной от солнечного света коже. Его рот пересыхает, и он отрывает свой взгляд, поднимая его снова наверх. Рёмен наблюдает за ним с открытой беспечностью, но всё же что-то самодовольное есть в том, как блестят его глаза. — Блять, ладно, — Тодзи выдавливает, отталкивая от себя Рёмена. Он разворачивается на месте и направляется к краю выступа. — Ты просто невыносим. — Я услышал тебя еще с первой сотни раз, Тодзи, — произносит Рёмен с изумлением, следуя за Тодзи и затем свешивается с края. После несложного маневрирования, они оба слезают с обрыва, вновь ступая в воды реки. Прохлада отдаётся приятным покалыванием в спине, а голова очищается от непонятного ступора. Его щёки слегка наполняются теплом, но он не обращает на это внимания. — Мы идём вверх по течению, — предупреждает Тодзи. — Я не потерплю грязи в своих волосах. Рёмен хмыкнул и следует позади, начиная пробираться сквозь воду, даже не удосуживаясь взобраться на берег. — Как пожелаешь. Веди. Тодзи в ответ фыркает, закатывая глаза, но не говорит ничего едкого в ответ, предпочитая позволить летнему лесному шуму заполнить его разум, делая его необычно спокойным. Небо, просачивающееся между несчетных тёмных крон деревьев, кажется ужасно, ужасно синим. Лучи солнца просеиваются сквозь прорези деревьев и наполняют лесной покров мёдом. Водный поток холоден, он мчится меж его ног, отдельные струйки пузырятся на кривых уступах и мокрых камешках. Тодзи глубоко вдыхает, его лёгкие наполняются нежной влагой, оседающей глубоко в его душе — словно пещерные воды, собирающиеся в спокойной бассейне. Никакой ряби, никаких волн, лишь бесконечно тяжёлая безмятежность. Она остается в его костях, и он словно освобождается вместе с этим чувством. Их путь был тихим, но спокойным. Рёмен с легкостью поспевает за ним, с выученным изяществом ступая по острым камням: ни разу не оступаясь и ни разу не спотыкаясь. Их тени отбрасываются через реку, колышутся вместе с потоком воды, неровно поблескивая. Краем глаза Тодзи замечает движение тел мчащихся рыб, их чешуя ярко и мягко светится от монетно-золотого солнечного света. Ладонь Тодзи касается той Рёмена время от времени с сухим шуршанием их кожи. Он не делает ничего, чтобы зацепиться за этот жест, но даже так тень улыбки прокрадывается на лицо Рёмена. В конце концов, Тодзи находит достаточно крутой поворот не так далеко от течения. Большой, плоский булыжник, потемневший от слоя мха, торчит прямо посередине. Потоки реки лениво оборачиваются вокруг, протекая плотными, резкими и, что самое главное, чистыми струями. Вода, поднимающаяся до талии, прозрачна, даже ярко-голубая — почти как кусочек неба или жидкий сапфир. — Здесь сойдёт, — говорит Тодзи и, не оборачиваясь на Рёмена, начинает снимать с себя одежду. Его руки с легкостью скользят по пуговицам, и вот он уже отбрасывает на камни свою рубашку, чтобы проделать то же самое со всем остальным. — Тодзи, — произносит Рёмен. Несмотря на явную раздражённость в его голосе, он звучит приглушенно на фоне шуршания ткани, когда он — пусть и более расторопно — избавляется от остатков своей одежды. — Блять, давай помедленней. — Заткнись, — он кряхтит, неустойчиво прыгая на одной ноге в попытках снять свои бриджи. Несколько нехитрых манёвров спустя, и они наконец отстают от него, присоединяясь к рубашке и создавая влажную кучу на том же булыжнике. — Я весь грязный и мерзкий. Кроме того, еще и потный. В то время как ты, выходец из благородной семейки, распивал чаи, играя в дочки-матери со своими личными гардеробщицами… Пока я по-настоящему работал. Занимался физическим трудом, в рамки которого входит чуть более, чем посиделки в покоях весь день за разговорами с потенциальными кандидатами для вступления в брак. — Держу тебя в курсе, что управление королевством — это тяжкий труд, — говорит Рёмен, в его голосе сочится изумление. — Едва ли ты что-то делаешь, — фыркнул Тодзи. — Ты даже не являешься королём. Твой брат — да. Раздается тихий всплеск воды, когда Рёмен, похоже, заходит в неё глубже. — Напомни мне, кому приходится нянчиться с его отпрыском, пока тот не занят своими обязанностями? Тодзи оборачивается, и ему перехватывает дыхание — в таком изображении обнаженной, широкой спины Рёмена есть что-то. Что-то ужасное, ужасное, ужасное, что заставляет его сердце сжаться и уйти куда-то вниз в пучины его тела. Его взгляд жадно исследует каждый выступ и изгиб медных мышц. Выемка его позвоночника, куда Тодзи жаждет примкнуть свой рот. Куда желает вдавить большой палец, наблюдая, как тот изогнётся как натянутая тетива. Здесь, в господстве дневного света, сам концепт запретного кажется несуществующим. Недосягаемым. Здесь, так далеко от закромов замка, так далеко от шаек прислуг и потенциальных жён для Рёмена, голод Тодзи отращивает клыки. Желание цветет, пока он наблюдает, как Рёмен разворачивается в полуобороте, поднимая бровь, губы изогнуты в опасном предвкушении. Он знает, он знает. Рёмен знает, и Тодзи голоден. Сглатывая жажду, Тодзи отлипает свой язык от собственного нёба. Он говорит, и, слава богу, его голос остаётся ровным. — Не тебе, ты грёбанный лжец. Для этого есть прислуги. И ты все равно его ненавидишь. — Он невыносимый сопляк, — Рёмен ухмыляется. Его глаза сверкают на солнце — пронзающие, алые и по-львиному свирепые. — Конечно, я его ненавижу. — Ему пятнадцать, — Тодзи усмехается, пересекая расстояние между ними. Метры, шаги, сантиметры, расстояние их соединяющихся вздохов. Кожа обнажённой груди Рёмена обжигающе-горяча, когда он кладёт на неё свою ладонь. — Ясное дело, что он невыносимый сопляк. Ты, вероятно, был даже хуже в его возрасте. — Ложь и клевета, — отвечает Рёмен. — Я ничем не хуже ангела, и никогда ничем кроме не был. Настоящий источник счастья, правда. — Ты наихудший человек, с которым мне доводилось водиться. Самый настоящий ублюдок из всех людей. Я презираю каждую грёбанную секунду, которую мне приходится проводить в твоей компании, — Тодзи уведомляет того, пока что-то страшно, страшно теплое нарастает в его груди. Их носы сталкиваются, когда они приближаются друг к другу, и он едва ли чувствует холод речной воды. Это тепло, разъедающее чувство грозящего потребления. Секунды перед полным поглощением, перед торжеством голода. — И ты целуешь свою мать этими губами? — Рёмен урчит. Его глаза — бассейны, наполненные чистым рубином. — Не упоминай мою мать, когда мы стоим вот так, — бухтит Тодзи, пиная другого где-то под водой. Рёмен едва усмехается и обхватывает мозолистой ладонью край челюсти Тодзи, притягивая его до невозможного близко. — Знаешь, мне больше нравится, когда ты затыкаешься. Ты становишься невыносимо надоедливым, как только раскрываешь свой рот. Он оголяет зубы. — Хватит трепать языком и сделай уже что-нибудь. Чужие губы вновь кривятся, Рёмен кладет свою руку тому на поясницу и притягивает в медленный поцелуй. Поцелуй влажный, как сама река. Теплый, как чужое тело, и острый, как всё о Рёмене — наполнено кусающими зубами, сжатыми полу-вздохами и теснотой их прижавшихся тел одно к другому. Руки Тодзи скользят, большие пальцы упираются в выемку на бедрах Рёмена, после чего поднимаются вверх и приземляются на чужую спину: жёсткие, упругие мышцы перекатываются под его пальцами, и он одобрительно мычит, растворяясь в чувстве. Время замедляется, застревает, уплотняется и застывает. Сознание Тодзи переменяется, впадая обратно в самую первородную, животную его часть. Язык движения плоти, наливающаяся кровью и воспалённая от клыков. Горький, солёный запах пота, скатывающийся и накапливающийся у ключиц Рёмена. Ничто, кроме него и жадной до боли химеры, что словно растет в глубинах его живота. Каждое чувство, каждое ощущение словно увеличено десятикратно — замешанное в гниющий коктейль, оттененный страшным чёрным из-за ужасающего чувства запрета, и потому до невозможного вызывающий зависимость. Пока они отстраняются, проходят маленькие вечности. И бесконечности. Верхушки деревьев качаются в его взгляде, и глубокие голубые тени покрывают воду, как и их переплетённые силуэты. Рёмен не отпускает его еще одну секунду. — Как-то так? — он говорит, голос слегка задыхающийся. Тодзи фырчит в раздражении и утыкается кончиком носа в мягкие мышцы чужой шеи. — Как-то так, — он шепчет. — Но мы не должны этим заниматься. — С каких пор тебя волнует что мы должны делать, а что нет, Тодзи? — скрипучий рокот его голоса заставляет пробежать приятную дрожь с кончиков пальцев Тодзи. — Ты самый неподходящий для этого человек, за исключением меня. И едва ли это первый раз, как мы таким занимаемся. — Заткни, блять, свой рот, — он ворчит, но без настоящей злобы. — Сейчас все по-другому. Ты женишься. И уже скоро. — Помолвка всё ещё не завершена, — Рёмен бормочет в ответ, прильнув ещё ближе. Его горячее дыхание теплится на сухой коже губ Тодзи, и тот очень, очень пытается держать себя в руках. — Ты слишком далеко мыслишь. — Я не мыслю. Это факт. — Тише, — Рёмен мимолетно взмахивает большим пальцем напротив чужих губ, и Тодзи пытается, пытается, пытается. — Опасения тебе не к лицу, мой рыцарь. Я скучаю по временам, когда ты мог бездумно врываться в любое действие, не обременяя себя лишними размышлениями. Он усмехается. — Я всё ещё так делаю. — Тогда почему ты так боишься этого? — Рёмен многозначительно окидывает их обоих взглядом. — Существуют вещи, очень важные вещи, которые требуют должного обдумывания. И ты должен знать это лучше всех, — он отвечает, позволяя своему пальцу пробежаться по выемке чужих ключиц. — Тебе нужно быть осторожным с таким, иначе закончишь в могиле раньше времени. Рёмен издаёт звук, похожий на краткий смешок. — Это не вопрос жизни и смерти, тупоголовый ты кретин. Неужели у тебя поубавилось интеллекта с нашего прошлого разговора? — Закрой пасть, — он выдавливает сквозь сжатые зубы. — Ты знаешь, что я прав. — Они даже не нашли подходящую… — И как долго осталось до того, когда найдут? — Тодзи оголил свою зубы. Что-то тёмное, иссине-тёмное покрывает лицо Рёмена, и он смотрит в ответ. Алый, пылкий. Горящий, горящий так, как Тодзи безнадёжно любит. — Никогда. — Ты не можешь мне этого обещать. В этот раз Рёмен действительно усмехается. — А если могу, то что тогда? Перестанешь меня упрекать в этом? — Не можешь. Ты не можешь ничего с этим сделать, — Тодзи огрызается. — Ты грёбанный принц. У тебя есть обязанности, у тебя долг перед королевством, тупой ты кусок дерьма. — Я не коронованный принц, — хмурится Рёмен. — На мне меньше ожиданий, чем на сопляке. Я могу делать, что пожелаю. — Ты не можешь… — Могу. Тодзи сдерживает рычание, пихая Рёмена в грудь, сильно. Он — недвижимая скала в лице человека, и поэтому это не заставляет его отшатнуться. Он не отрывает своих глаз от Тодзи, взгляд нечитаемый. — Послушай, Рёмен. Ты титулован, ты член королевской семьи. И, что самое важное, ты единственный мужчина. Одинокий. Не важно, сколько пустых обещаний ты мне сделаешь, ты просто-напросто не можешь опрокинуть многовековую традицию, просто потому что хочешь угнаться за запретной гомосексуальной любовной связью с собственным рыцарем. Тебе нужно жениться, тебе нужно завести детей — и я не буду какой-то интрижкой на стороне, я отказываюсь держать тебя за закрытыми дверями. Я не буду жить как наложница. Я пиздецки жадный, и ты это знаешь. Либо я буду иметь тебя полностью, либо никак, — ярость, яркая как пламя, разгорается в его глотке. Его грудь тяжелеет, как он продолжает и продолжает. Плюясь желчью, полу-бессмыслица, что только заполонит его туманный разум глубокой злостью. — Я отказываюсь жить как наложница, я отказываюсь быть живущим грязным секретом, который ты тащишь за собой. Я отказываюсь. В первую очередь я твой рыцарь, потом уже любовник, и всё останется именно так. Он замолкает, рвано выдыхает, как дыхание хрипит в его легких. Рёмен ничего говорит секунду, затем вторую. Он внезапно поднимает руку, проводя ладонью по верхней части груди Тодзи. Там, где куски ткани её плотно стягивали, оставляя видимой лишь порозовевшую часть. — Рёмен, — Тодзи зовёт, пытаясь не потерять крупицы самообладания. Пытаясь не сломаться. — Рёмен, что ты делаешь? — Твоя нагрудная перевязка, — наконец он произносит, голос расчетливый и ровный. Не мягкий, потому что тот просто не умеет таким быть, но осторожный. — Тебе нужно её сменить. Уже прошло сколько, несколько часов? Ты сломаешь себе рёбра, если оставишь всё так. — Ты вообще услышал хоть что-нибудь, что я только что… — Я прекрасно тебя слышал, — он говорит, позволяя своим пальцам дотронуться до чужой спины, где была завязана ткань, плотно обёрнутая вокруг чужого торса. — Тебе нужно её сменить. Тодзи делает вдох, дважды, трижды. Глаза Рёмена встречают его… И они красные, красные, красные. Красные, как восход. Красные, как плоть. Красные, как кровь, которую Тодзи прольёт за него. За него, за своего принца. Моё. Думает он, едва ли, и пытается запрятать эту грузную мысль в своей глотке. — Могу я? — говорит Рёмен. Он усмехается, но разворачивается, наклоняясь вперед. — Дерзай. Быстрый рывок за ткань, следуемый шуршанием умелых пальцев. Бинты спадают с его груди, и он вздрагивает, когда прохладный воздух касается его теперь обнажённого тела. Поток воды пробегает меж его ног, и он смотрит на своё отражение: искажённое и кривое, синеватая копия его самого. Его грудная клетка чувствуется иначе, слишком тяжёлой. Он демонстративно не смотрит вниз на неё, разворачиваясь обратно к Рёмену. — Это охуеть какое плохое извинение, — ворчит Тодзи, но вновь вступает в чужое личное пространство, вновь в бесконечный круг его рук. — Ты ужасен в своих попытках казаться хорошим. Просто сразись со мной в следующий раз, и я прощу тебя. — Я не извиняюсь, — отвечает Рёмен, но наклонённый вниз уголок его рта говорит Тодзи, что тот лжёт. Его рука тяжёлым грузом оседает на чужой талии. — Ты грёбанный лжец. Он фырчит. — Разве так можно обращаться к собственному принцу? — Закрой, блять, рот, — говорит Тодзи, прислоняя ладонь к чужому загривку, затягивая Рёмена в медленный поцелуй, наполненный кусающими зубами и насыщенным голодом. Его собственное извинение, в некотором роде, ведь они оба охуеть как плохи в них. Рёмен отстраняется, и есть что-то благоговейное в изгибе его губ, что-то, что вновь крадёт у Тодзи вздох. — Мне казалось, ты сказал, что мы не должны этим заниматься. — Я знаю, — он шепчет, — я знаю. Протяжный момент тяжёлой тишины. Река течёт, медленно и лениво, наполненная поздней летней водой, оборачиваясь вокруг выступов их лодыжек. Их силуэты растворяются воедино на поверхности. Вдали птица издаёт свою трель — сладкую и протяжную песнь, на которую отвечает другая. Листва на покачивающихся ветвях ловит солнечный луч, отливая монетно-золотым на краю поля зрения Тодзи. — Я найду выход, — говорит Рёмен. — Клянусь, Тодзи. Найду. Сладкая, сладкая ложь — вот, что это такое. — Закрой пасть, кусок ты дерьма, — он шипит, пока отчаянно пытается тому не верить. — Ты пиздец какой упёртый… Я найду, — настаивает Рёмен. — Я вытащу нас отсюда. Нас обоих. Тодзи не удосуживается ответить, вместо этого наблюдая за яркими кусками неба сквозь лесную листву. Они выглядят такими, такими синими. И такими, такими бесконечными. Одна из форм безграничности в самой себе. Как горизонт, если они приглядятся достаточно близко. Рука Рёмена укрепляет свою хватку на его бедре, и на секунду они сами — бесконечны и также безграничны.