here be dragons

Тёплые и безмятежные лучи луны как маяк просвечивают сквозь крыши домов города Токио. Воздух пахнет машинным газом, дымом сигареты, перекатываемой в его рту и убивающим его лёгкие, и чем-то горьким и горящим, потому что в этом ебучем городе всегда что-то горит. Никакого солоноватого оттенка, никакого очертания моря на горизонте. И Кобе находится в тысячах милях отсюда. — В другой жизни, — начинает Рёмен. — Нет, — прерывает его Тодзи, — сосредоточься на этой. Рёмен ухмыляется, остро, зазубренно и опасно, прямо как любая другая вещь о нём, и продолжает, где его перебили. — В другой жизни мы были бы врагами. — Да без сомнений, — он усмехается, — я ненавижу каждую часть тебя. — Не было на это похоже, когда ты заживо пытался меня сожрать с час назад, — парирует Рёмен. — Поверхностное суждение, — Тодзи вытаскивает сигарету из своего рта, оставляя её висеть меж своих пальцев. Он стряхивает пепел с её конца, и тот приземляется серой и тяжёлой массой на подоконник. — Больше не повторится. Из груди Рёмена вырывается грубый смешок. —Хах, это охренеть как смешно. Ты так говорил предыдущие, сколько, двадцать раз? Тодзи вяло пожимает плечами. — А кто считает. Ты прямо как ужасная зависимость. И однажды я с тебя соскочу. — Не соскочишь так же, как не соскочишь со своих сигарет, — его глаза мерцали в приглушённом свете, уголки рта приподняты в лёгком изумлении. — Но это правда. Я бы ненавидел тебя всем грёбанным нутром. Возможно, убил бы, подвернись шанс. Он фырчит. — Тоже мне новость. Ты бы своего пятнадцатилетнего племянника убил, подвернись тебе шанс. — Он слишком назойливый. — Ты тоже. Думается, яблоко от яблони, а? — Оу, да пошёл ты, — Рёмен усмехается и с силой пихает Тодзи в бок. Тот не дёрнулся, лишь пряча смешок в кулаке. Тодзи лениво наклоняет голову в сторону, выдыхая облако дыма, наслаждаясь отвращением в глазах Рёмена, когда тот морщится и отодвигает от него подальше. — Прости, я ещё не готов ко второму заходу. Дашь мне десять минут? — Полудурок. Зачем я вообще с тобой дело имею, — говорит Рёмен, но в его голосе всё равно сочится смешок. Он проходит между его острым, как нож, изгибом губ и исчезает где-то между ними двумя. — Вот, почему я сказал, что мы бы ненавидели друг друга всем нутром в другой жизни. Тодзи изгибает бровь. — Ты принимаешь факт нашего знакомства в другой жизни как данность. — А почему нет? — Контраргумент. А почему да? — переспрашивает Тодзи. Мягкий оранжевый свет на конце его сигареты догорает, и тот падает точно в пепельницу на том же подоконнике. Рёмен наблюдает за ним с едва читаемый отвращением, опасливо косясь на пепельницу. — Тебе хоть иногда нужно вычищать эту штуку. — Когда найдётся время, — фыркнул Тодзи. — У тебя никогда его не находится. — Именно. — Ты пиздец какой мерзкий, — Рёмен сообщает другому с кривой усмешкой. Тодзи ухмыляется. — Я думал, тебе во мне это нравится. — Не в этом смысле, тупой ты кусок дерьма, — отвечает Рёмен и фыркает в последний раз, отворачивая голову. Его взгляд цепляется за линию встречи города и неба, и Токио горит в его глазах — всеми этими неоново-голубыми, розовыми и фиолетовыми цветами лунного света. Где-то меж рёбер у Тодзи перехватывает дыхание, и оно никогда оттуда не выходит. — Ты сбил меня с мысли. Мы бы ненавидели друг друга всем нутром в другой жизни, потому что мы бы знали друг друга. Точно бы знали. — Ты не можешь этого знать, — шепчет Тодзи, подперев свой подбородок ладонью. Он этого не стесняется — смотреть на Рёмена, и только на него. Свет городского ночного неба может идти куда подальше. — Звучит так, будто у тебя слишком много веры в понятие космических сил. — “Космических сил”, заткни свою вычурную пасть. Богатенький золотой ребёночек, — он усмехается. — Просто говорю. Ты пиздецки мерзкий человек. И я в том числе. — Рад, что ты это хотя бы осознаёшь, — сухо отвечает Тодзи. Рёмен кидает на него взгляд, после чего отводит вновь. Голубой, розовый и фиолетовый свет. Переливается как рассыпанный блеск, как холодное золото. Целая вселенная, хранимая в глубоком багровом. — Просто замечательно, что ты решил поработать своими двумя клетками мозга и вынести такое изумительное замечание. Эволюция и вправду творит чудеса. — Ёб твою мать, — выдыхает Рёмен. — Ты вообще затыкаешься? Я пытаюсь донести до тебя простую мысль. И хватит уже казаться умником. Твоя семейка богата, и тебе незачем говорить как ходячий словарь, чтобы доказать это. Он проглатывает смешок. — От меня отреклись, ублюдок. — И? Ты был таким же богатым. Когда-то. У тебя всё ещё есть эти диковатые привычки, как у всех обеспеченных людей…Погоди… Блять, заткнись, — Рёмен скалится, — я не об этом. Пошёл нахер, ты опять меня отвлёк. — Ты действительно тупой, — резюмирует Тодзи. — А ты действительно ублюдок. Моя мысль заключается в том, что ты настолько невыносимый, что вселенная наверняка знает, что я — единственный человек, который может тебя терпеть, — отвечает Рёмен. — Вот, почему мы бы знали друг друга в другой жизни. Чтобы другим людям не пришлось страдать из-за твоей невыносимости. — Кто бы говорил, — Тодзи фыкрает. — Ты точишь зуб на собственного пятнадцатилетнего племянника. Он самодовольно ухмыляется. То самое бесящее выражение его лица по многим причинам — изгиб его губ, то, как оголяются его зубы — всё это заставляет нечто тёплое скручиваться у Тодзи внутри. — А я что говорю. Да мы уже родственные души, ну. Уроды притягиваются, или как там. — Я почти полностью уверен, что правильно “противоположности притягиваются”. — Семантика, — он небрежно пожимает плечами. — И кто из нас ходячий словарь? — спрашивает Тодзи. — Пасть закрой. Сучка. — Урод. — Ублюдок. — Полудурок, — говорит Рёмен, громко усмехаясь и проводя рукой по собственным волосам. Взгляд Тодзи задерживается на этом движении. Он с первого прикосновения знает, что его волосы удивительно мягкие при том количестве осветлителя и краски, что тот использует. — Чёрт, это так тупо. Тодзи ухмыляется в ответ. — Ага. Но по большей части из-за тебя. Рёмен фыркает, но не удостаивает другого ответом. Вместо этого он позволяет тишине тлеть, пока она не превратилась во что-то почти осязаемое. За окном, сквозь отдалённые гудки машин, доносятся поздние споры и тихое журчание разговоров. Он находит это не таким плохим — существовать здесь вот так, позволять себе передохнуть в неопределённом куске времени. Унылый, но не пресный и не пустой. Есть в этом что-то по-волшебному секретное, погребённое где-то между перерывами в их вздохах. Его плечо горит там, где Рёмен на него облокачивается, вопреки собственной непереносимости зловония дыма. Вопреки любой другой ебанутой части его души, вопреки его неотёсанным углам и распущенным швам. Вопреки его похожести на острый нож, а не на человека большую часть времени. Вопреки, вопреки, вопреки. Луна — текучее серебро, тихо и лениво просачивающееся сквозь зазоры между тёмными силуэтами небоскрёбов на горизонте. — Получается, я с тобой застрял, — бормочет Тодзи. Это был едва заметный вдох, едва заметный выдох. Он чувствует, будто раздробит и сломает что-то важное, что-то, что он предпочёл бы сохранить, если заговорит чуть громче. — Ага, получается так, — отвечает Рёмен, одаривая его косым взглядом из уголка своего глаза, и это звучит — боже, — это звучит как то что-то. Что-то. Что бы он очень, очень хотел сохранить. — Это ужасно, — говорит он вместо озвучивания своих предательских мыслей. — Разве? — спрашивает Рёмен и лишь слегка поворачивает голову. Достаточно, чтобы лунный свет отразился в его глазах, и чтобы Тодзи смог увидеть тихую улыбку, таящуюся на его губах. Отрезок холодного света покоится на его переносице, мимолётный, голубой и бесконечный. Он наполняется ночью. — Мне не кажется, что это настолько уж плохо. — Не знаю. Это ты. А это я. И это звучит, как ожидающая своего часа катастрофа, — Тодзи говорит это самым глухим голосом, каким он ни разу в жизни не чувствовался. Течение реки, протекающее в его горле. Реки, которую они могли бы знать в другой жизни. Реки, которую им предстоит узнать. — Не хочу с тобой соглашаться, но мы были бы врагами в любой другой жизни. — Ну, в этой всё не так ужасно, — Рёмен пожимает плечами. — Прояви хоть немного веры в нас, а? — Ты первым это сказал, кусок ты дерьма. И что ты имеешь в виду под “не так ужасно”? Как мы вообще… — он чувствует подбирающуюся усмешку, сглатывает её. Река, река, река, вода подбирается, как мокрый рот. — Не так ужасно? Мы трахаемся. На этом всё. — Но секс неплох, — Рёмен ухмыляется, остро и живо. — Да и ты не жалуешься. Разве моего тела в другой жизни не будет достаточно, чтобы затмить твою мысль о собственной ебучей ненависти ко мне? — Захлопни пасть, — Тодзи ворчит, но в его голосе вовсе нет злобы. — Я однозначно умнее в любой другой жизни. Я бы держался от тебя намного, намного дальше. Просто не повезло быть идиотом в этой. — Он хотя бы это признаёт, — дразнит Рёмен. Тодзи кидает грозный взгляд, пихая того в бок и выуживая страдальческое шипение. Он отодвигается, рот кривится в негодовании. — Расслабься, Господи блять. И держи свои грёбанные острые локти подальше от меня. — Я рассеку тебя своим кухонным ножом, — говорит Тодзи. — Они никогда не найдут твоё тело. — Ты такого никогда не сделаешь. — Нет, сделаю. — Не сделаешь. — Не пытай удачу, урод. — Не будь таким грубым. Тодзи хмурится, рот остаётся открытым, цепляясь за продолжение спора. Всё это работает у них, как часы, что-то цикличное и постоянное. Они ходят кругами, спиралями и всегда заканчивают здесь. Вот оно, что-то знакомое. В каком-то смысле успокаивающее. Здесь очерченная территория, без неизвестных, в которых можно было бы погрязнуть по самое колено. А потом… Рёмен поворачивается, а на его губах играет легкая усмешка. Есть что-то в том, как он двигается: эта плавное изящество и холодная самоуверенность. Кольца на его пальцах мерцают лунным светом. Вот он, стоит там, его волосы покачиваются на лёгком ночном ветру, и он выглядит настолько самодовольным, раздражающим и ужасно снисходительным, насколько это возможно. В той же затёртой футболке, которую Тодзи одолжил ему час назад, когда тот до нитки промок под дождём, добираясь до квартиры Тодзи, которая так сидит по его фигуре — всё же, она немного маловата. Очерченная территория: он – лишь паразит, Тодзи до сих пор хочет вдарить ему по лицу с той же частой периодичностью. В нём ничего не изменилось, но у Тодзи всё равно перехватывает дыхание. Он всё равно чувствует, что пропустил ступеньку, или даже несколько. В его животе чувство странной невесомости — будто свободное падение. И здесь начинается неизвестное. Вот и парадокс: человек. Простой человек. Рёмен не бог, да и не принц. Он даже не хороший человек. Но есть что-то, что-то. В нём точно есть что-то. Вдалеке мигает рекламный щит, означая начало своей ночной смены. Механическое гудение заполняет воздух, вплетаясь тихим течением в неустанный городской шум — почти напоминающее треск сверчков, если вслушаться достаточно сильно. Мягкая пелена света заполняет собой всё; очерчивает их силуэты призрачно-жевательно-розовым. Ему правда пора бы закрыть окно. — Ты выглядишь пиздец как тупо, — бормочет Рёмен, немного приближаясь. Тодзи глубоко вдыхает, едва заметно вздрагивая, и хмурит брови в полу-сформированном негодовании. — Заткнись. Рука сама по себе ложится на его поясницу, и он поддаётся. Позволяет Токио растворится в своём поле зрения, и чувствует, как линия соприкосновения неба и земли просачивается сквозь его пальцы как вода, как река, которую они когда-то знали. Губы Рёмена смыкаются на его: голодные, несмотря на привкус никотина, всё ещё присутствующим в его дыхании. Тодзи вонзает зубы в его нижнюю губу, наслаждаясь полученным в ответ тихим вздохом. Минуты, часы, целые жизни — лишь жар, неоновые огни и грудь Рёмена, прижимающаяся к его собственной. Когда он отстраняется, Рёмен не следует его губам. Он утыкается Тодзи в шею, носом зарываясь в её изгиб. Вместе они неровно дышат: толчок, притяжение. Лёгкий вес двух тел оседает в чём-то настолько знакомом, что они забыли его название. Здесь, тоже, очерченная территория. — Боже, ты просто отвратителен на вкус, — шепчет Рёмен. — Ты видел, как я курил. Почему тогда поцеловал? Придурок, — он вздыхает, укрепляя свою хватку вокруг чужой талии. — Ты тоже не цветок, так что хватит ныть об этом. — Господи боже, я не могу тебе и слова без пререканий сказать. У нас тут важный момент, — пробормотал Рёмен. — Важный момент закончился, когда ты решил открыть свой рот. Я терплю тебя только тогда, когда он закрыт. Или занят. Рёмен издал смешок, по-обманчивому нежно кладя руки на бёдра Тодзи. — Так и знал, что ты любишь лишь моё тело. Он поднимает взгляд, лицо украшено неприкрытым раздражением. — Ты настолько туп? Естественно, что я люблю лишь твоё тело. — И вот, снова рушишь весь грёбанный момент, — Рёмен хмурится, и даёт тому щелбан по лбу. — Я бы не вынес судьбы твоей будущей второй половинки. Ни капли романтики. Тодзи чуть отклоняется и тычет тому пальцем в грудь в отместку, но до конца не отстраняется. — Ох, да пошёл ты… Не делай так, я отсеку тебе руку. И ты бы не вынес судьбы моей второй половинки, но тебя устраивает быть моей… чем, родственной душой? И ты бы провёл со мной время в любой другой жизни. В твоих словах нет ни капли ёбанного смысла. — Это другое, — говорит Рёмен, — ты не поймешь. — Нет. И не хочу понимать, — он кидает сердитый взгляд. — Романтика мертва, — объявляет Рёмен. — Ты убил её. Он усмехается, с силой нажимая на его загривок. Рёмен охотно поддаётся, наклоняясь вперёд до тех пор, пока их дыхания не смешиваются в одно тёплое целое, наполненное обещанием между ними. — Да. Романтика — это тупо. — Боже, я тебя просто, блять, ненавижу, — произносит Рёмен, и они оба не обращают внимания на то, насколько ужасно, ужасно нежно это звучит. — Иногда я правда мечтаю о том, чтобы я никогда тебя не встретил. — Ага, как скажешь. Добро пожаловать в ебучий клуб. Ты готов на ещё один раз? Он одобрительно мычит. Это всё, что было необходимо Тодзи, чтобы вновь притянуть его ближе в еще один сухой поцелуй, который быстро превращается в разгорячённый. Толчок, притяжение. Очерченная территория, знакомые тропы. Рёмен языком проникает в его рот, и Тодзи выдыхает что-то низкое и невнятное. Как только его снова подталкивают к кровати, отблеск неоновой тьмы промелькивает в углу его зрения, смешиваясь с серебряным лунным светом — горизонт Токио горит бесконечным красным за окном. Рекламный щит вновь мигает. Руки Рёмена зарываются в его волосы, и они оба распадаются лесными пожарами. Его спина встречается с матрасом.