here be dragons

Поезд задерживается. Он переминается с ноги на ногу и позволяет своему взгляду скользнуть по горизонту. По фиолетовой полосе ничего; по ощущению, что там горы, которых нет. Вдалеке опущена дымка, единственный барьер между синевой, разбитой на две — небо и бесконечно море, что пытаются встретиться. Здесь нет облаков — никогда не было и никогда уже не будет. Здесь, в этом “между”, всё постоянно. Ничего не меняется и никогда не поменяется. Даже в море нет намёка на волны, его поверхность бесконечно блестит, тихо и навсегда неподвижно. И сложно сказать, где точно расходятся небо и море. Он знает только потому, что он здесь был слишком много раз. Он стоял здесь слишком часто, вслушиваясь в тихий, далёкий шелест воды, который почти слишком неощутимый, чтобы быть замеченным. Здесь, в этом “между”, всё синее, и безграничное, и бесконечное. Ни дождя, ни облаков — вообще ничего. Единственное, что выделяется, это железнодорожная платформа — ветхая, как и всегда. Даже называть это “платформой” было бы преувеличением: она состоит из одного-единственного куска бетона с забеленным навесом над ним, что держится на двух ржавых столбах, которые могут рухнуть в любой момент, от любого дуновения слабого ветра. Помимо этого — высокий шест, тянущийся из-под воды и вытягивающийся на свою длину на тревожную высоту. С него свисают пересекающиеся провода, что исчезают где-то вдалеке, если он попытается вытянуть шею, чтобы взглянуть. Здесь, в этом “между”, всё вдалеке. Всё случается единовременно, и здесь— это везде. Здесь, в этом “между”, Тодзи может сделать миллион шагов и вернуться прямиком на эту же платформу. Или же он может шагнуть лишь раз, и достичь края всего мира. Время тягуче, и время здесь совсем не то, чем кажется обычно. Оно не здесь, или там, или где-нибудь ещё. Не более, чем ненастоящие горы на горизонте. Пара ботинок шаркает по неровной поверхности бетонной платформы. Слышится мягкий шелест одежды. Тодзи вздыхает, но не оборачивается. Ему и не нужно — он видел здесь лишь этого человека. — Ты опоздал, — хмыкает он вместо приветствия. Тень, которая перекрывает его собственную: голубая, холодная дымка темноты падает на него. Он поворачивает голову лишь слегка, и его взгляд цепляется за легкую ухмылку на лице Рёмена. Острая, зазубренная и опасная. Она достаточно знакомая, чтобы заставить его почувствовать тёплый трепет крыльев в его горле. — Ты пришёл слишком рано, — фырчит Рёмен и дарит ему косой взгляд. Его глаза — глубокий багряный, что сверкает на извечном дневном свету. — Поезд ещё даже не пришёл. — Отъебись, — Тодзи мрачнеет. — Боже, без тебя было так тихо. Рёмен приподнимает бровь. — Разве? — он спрашивает, мягко и изумлённо. Тодзи пристально на него смотрит. — Да. — Хорошо, — шепчет Рёмен. Он сводит брови с подозрением. Рёмен продолжает улыбаться Тодзи, веселье здесь и там поднимает уголки его рта. В сердце Тодзи чувствуется странное тепло, то самое, что прожигает и которое невозможно игнорировать. Однако у него как-то получается, и он вновь переводит взгляд на море и нависающую над ним линию горизонта. Поезд всё ещё не пришёл. — Итак, мы вновь делаем это? — Рёмен наконец разрушает тишину. — Мы всегда это делаем, — Тодзи усмехается. И Рёмен усмехается в ответ. — Я в курсе. Это называется риторический вопрос, урод. — Он туп, — заключает Тодзи. — И это довольно умное выражение для тебя. Неужели руки дошли прочесть грёбанный словарь в нашей прошлой жизни? — Закрой, блять, пасть. Я тебя не выношу. — О, прекрасно, я уж подумал, что один так себя чувствую. Рёмен поднимает руку, чтобы помассировать свою переносицу. — Какого хера из всех возможных людей мне довелось застрять с тобой? — Ох, ну даже, бля, не знаю, — его голос источает ироничную задумчивость. — Может, потому что ты втрескался в меня, придурок. Когда-нибудь о таком задумывался? — Даже не начинай, — проворчал Рёмен. — Одной рукой в ладоши не хлопнешь, кретин. Мы бы не застряли тут, если бы ты так же в меня не втрескался. Тодзи вздыхает. — Самая ужасная ошибка, которую я когда-либо совершал. — Неужели? — переспрашивает Рёмен, и вот ублюдок. Он ублюдок. И он уже знает на это ответ. — Это ещё один риторический вопрос? — Не знаю, — отвечает он, отводя взгляд. В них читается странный полумрак. — Если хочешь, чтобы он таковым был. — Господи, блять, боже мой, — Тодзи чувствует, как у него начинается затеваться головная боль. — Ты серьёзно воспримешь это на свой счет из всех вещей, которых я тебе высказал за всё время? После того, как угрожал тебе смертью не один раз? После того, как к херам убил тебя даже не единожды? — Ой, иди нахуй, — отвечает Рёмен. — Не дай бог у меня возникнут сомнения. Ты говоришь мне, что ненавидишь меня каждый день. В течение… Я даже не знаю, скольких жизней. Тысяч, миллионов? Блять. Я не знаю. — Какой ты пиздецки тупой, — Тодзи говорит это, но всё, что он может чувствовать в своей груди, это колеблющийся, мягко-тёплый укол нежности. Возможно, любви. Всегда — любви. Сладкой, и глупой, и такой, блять, тупой. — Ты такой тупой, — он произносит и пытается не засмеяться. — Ты тоже каждый день говоришь, что ненавидишь меня. — Тодзи, ты кусок идиота. Хватит смеяться надо мной- боже, что ты за полудурок, — говорит Рёмен, продолжая массировать свой лоб. Большой палец, прижатый к коже. Его рот опущен во что-то плоское и спокойное, и это так на него не похоже, что Тодзи почти уже исмеётся. Охваченный резким всплеском эмоций, он разворачивается на каблуках, и сокращает расстояние между ними. Пока их тени не сплетаются фиолетовым и недвижимым на бетоне платформы. Пока он не сможет увидеть, как солнце отливает в глазах Рёмена: золотые монеты света. Их дыхания смешиваются вместе, когда Тодзи приближается всё больше, и больше, и больше. Руки остаются на талиях, ноги соприкасаются. — Рёмен. Нихрена себе. Ты такой тупой. Вау. Не знал, что в тебе и такое есть. — Тодзи, — тянет Рёмен, низко и сдавленно. Он позволяет себе расслабиться в чужой хватке, наклоняясь к нему, пока их лбы не соприкасаются друг с другом. — Тодзи, не делай этого со мной. Просто, блять, скажи, что собирался сказать. — Прости, — говорит Тодзи без капли сожаления. — Просто я никогда не встречал никого тупее в своей жизни, а я уже прожил их где-то с миллион. — Ближе к делу, полудурок, — в его голосе нет и тени раздражения. Он прикрывает свои глаза в тихом жесте довольства, когда их грудные клетки касаются одна другой, тело близко к другому, и кровь тепла чужой. — Дело в том, что каждую свою жизнь из всего миллиона я прожил с тобой, — Тодзи шепчет, его большой палец прижимается к выемке на сухой нижней губе Рёмена. — Я прожил каждую из них с тобой, и я о стольком в них жалел… Но быть с тобой никогда этого не касалось. — Оно того стоит? — спрашивает Рёмен. Имея в виду каждую жизнь, что они прожили, и каждую, что им ещё предстоит. Имея в виду находить его вновь, и вновь, и вновь. А потом терять друг друга — цикличная, повторяющаяся трагедия, которую они обречены проходить из раза в раз. Он наблюдает за Рёменом в этот самый тихий момент, и вот оно, снова это чувство — вливающееся в него. Сладкое, глупое. Влюблённое. Быть может, они не обречены. Быть может, они просто настолько удачливые, что находят друг друга в каждой жизни, в каждой смерти и в каждом “между”. — Для тебя? — подаёт голос он, уголки рта приподнимаются в чём-то тайном, и нежном, и бесстрашном; в чём-то, предназначено только им двум. — Что угодно. Вдалеке слышится знакомый звук приближающегося поезда, прерывающийся трубным звуком гудка и безустанной симфонией колёс, бьющихся о рельсы. Дыхание Рёмена прерывается, и он тянет: его руки на чужой талии, словно беспокойные бабочки, глаза наполненные какой-то эмоцией, которую невозможно прочесть, но которая похожа на что-то глупое, как любовь. Тодзи остаётся на ещё один момент в этом мгновении, и он тоже тянет. Он ничего не может с этим поделать. Синяя тень, прямоугольная и механическая, проносится вдоль платформы. Он воспринимает это как знак. Тодзи наклоняется вперёд и оставляет на губах Рёмена сдержанный поцелуй. Нежный, до неприличия скромный. На вкус не более, чем сухая кожа и тихая, сочащаяся влажность. Как только он отходит, руки Рёмена тоже отстают. — Эй, придурок, — Тодзи говорит, пока двери не закрылись. Тянет, тянет. Всегда тянет, как летние призраки и старые воспоминания. — Не опаздывай. Рёмен фыркает, и этот звук почти похож на смех. — Не опоздаю. Кретин. Его губы вздрагивают, и он прячет улыбку в свою ладонь, но не оборачивается. Двери закрываются с мягким взмахом, и он немного дёргается, когда поезд трогается. Ругаясь, он рукой находит ближайший шест, за который можно держаться. Металл сверкает чем-то нечистым, когда его пальцы оборачиваются вокруг него. Холод от прикосновения застревает в его костях. Через окно он может видеть голубое небо, и голубое море, и фиолетовые почти-что-горы на размывающемся горизонте. Он даже не оглядывается, потому что никогда этого не делает. Он даже не оглядывается, потому что знает, что Рёмен последует. Он всегда следует за ним.