here be dragons

— Ты глупый, глупый человек, — хмыкает Тодзи, ударяя хвостом, тревожа водную гладь, по которой разбегаются дребезжащие круги, налитые золотом дневного солнца. Камень, на который он опирается, впивается в кожу, но эта боль едва чувствуется. — Я ж сирена, ты в курсе? Могу и сожрать. — Прям-таки можешь, — отвечает Рёмен, таким тихим и изумлённым голосом. Но присел на корточки на булыжнике, пялясь на Тодзи с его фирменной ухмылкой. Его сердцу хочется ответить что-то ужасающее. — Я вот так не считаю. Ты же один, так? — Сирены-одиночки самые опасные, полоумный ты моряк, — он обнажает свои зубы, щурясь. Тодзи красуется, проводя языком по слишком-уж-острым клыкам, которые больше похожи на настоящие зубья монстра, чем что-то отдаленное похожее на человеческие зубы. У Рёмена перехватывает дыхание по совсем неправильной причине. — Мы отчаянные. Опасные. Я мог бы глотку тебе вспороть, если бы правда захотел. — В этом не сомневаюсь, — откликается Рёмен, и какого-то чёрта двигается ближе. В нём читается скрытый азарт, блеск которого отражается в том, насколько острым кажется его взгляд, а голос звучит более заигрывающе. — Но, получается, ты не хочешь меня убивать? — Кто это такое сказал? — Я все ещё жив, — отвечает он. — И это уже второй мой визит за месяц. Десятый, если брать целый год. Так почему же ты меня все ещё не убил? Тодзи вздымает бровь в неверии. — А ты хочешь умереть? — Не особенно. Но я бы не возражал, произойди это от твоей руки, — хмыкает Рёмен, его ухмылка растёт, чтобы показать зубы. Сколотые и несовершенные, силуэт его рта кривоват и безнадёжно мил. “Продажное, продажное сердце”, думает Тодзи. Его грудь наполняется до краёв… чем-то. Чем-то. О, Боже, чем-то. Свежая птичья плоть, полые кости. Птичка-пересмешник, и крылья селятся в его рту. — Все люди такие тупые? Не отвечай. Знаю, — он фыркает, чувствуя, как уголки его рта приподнимаются на совсем чуть-чуть, произвольно. — Ты просто на голову ёбнутый. — Может быть, — Рёмен пожимает плечами. — А это имеет значение? Не то чтобы у тебя самого головушка была в порядке. — Явно уж получше, чем у тебя. Ты приходил сюда, сколько? Весь последний год? Требуя позволить тебе ухаживать за мной, — он усмехается. — Люди не ухаживают за сиренами, глупый двуногий. — Я похож на того, кому не всё равно? — Рёмен фыркает, не давя смешок. — Мне по барабану, сирена ты или нет. Мне хочется поухаживать за тобой. Сузив глаза, Тодзи одаривает другого медленным мгновением задумчивости. По воде пробегает рябь, как он вновь аккуратно водит свои хвостом, чтобы оставаться на поверхности. Верхняя часть его туловища болит от то1 нагрузки, которую он прилагает, чтобы удерживать себя, но он даже не думает отступать. — У меня есть грёбанный хвост. И нет пары рабочих ног. Я нахер не могу ходить по земле, и не могу ужиться с тобой в деревушке, когда тебе наконец надоест море. — А кто сказал, что надоест? — говорит Рёмен, вместе с этим протягивая руку. После мгновения, наполненного сомнением, Тодзи встречает его ладонь своей на полпути. Их пальцы переплетаются мягким касанием плоти: не тёплым из-за хладности крови Тодзи, но наполненным электричеством. — Я не просто так считаюсь моряком, Зенин. И единственное, что я люблю больше, чем море, это… — Прекрати, — прерывает его Тодзи с внезапно высохшим горлом. Он знает, что Рёмен собирается сказать. Он знает. Но есть что-то, что-то глубокое и неизвестное, что вздымается в его животе жуткими волнами. Он знает, что эти невинные слова разорвут его в клочья. — Прекрати. Нахер. — Как скажешь, — Рёмен вздыхает, словно это его ранило. — Ты понял, что я хотел сказать. — Понял. Просто… — он обрывает себя. — Ты бестолковое, глупое создание. Бестолковый человек. — Я слышал что-то такое уже пару раз, — Рёмен ухмыляется: весь иззубренный и милый. — Что ещё ты имеешь против моего обхаживания? Он сжимает челюсть. — Много чего. Я — сирена. А ты… ты. Ты — человек. Ваш вид безнадёжно хрупок. Вы так легко умираете. — Я не умру, — говорит Рёмен. — Не умру, ага? Лишь ради тебя. Меж его рёбер, покрытых солёной водой, разгорается маленьких пожар. Он весь горит — оксюморон, ведь море – его мать. Дети глубин не удостаиваются чести дотронуться до солнца. — Какой же ты, блять, непробиваемо тупой. Это так не работает. — Я не умру. Ну же, Тодзи, — подначивает Рёмен, и Тодзи ему верит. Боже, как же он ему верит. Он беспомощен перед этой волной, и умение плавать уже не поможет. — Я же сказал, что останусь, так? — А что, если тебя убью я? — скрежещет он. — Я могу потерять контроль. Сверну тебе шею как-нибудь. Рёмен лишь жмёт плечами. — И? Это же будешь ты. Так ужасающе небрежно. Глупый, бестолковый человек. “Глупый человек”, — думает Тодзи, и чувствует, как сам дрейфует в его алых глубинах. Тодзи горит изнутри, несмотря на окружающую его воду. Он абсолютно наг и беззащитен, вплоть до своего сердца, окутанного морской водой, — и всё это перед человеком с его глупыми, наивно-идеалистическими представлениями и невероятными обещаниями. — Бестолковый, дурацкий человек, — шепчет он, подплывая чуть ближе. — Ты просто охрененно глуп. Я не могу находиться рядом с тобой. Рёмен улыбается в ответ, поднося руки Тодзи ближе к своим губам, оставляя на оголённой выступающей костяшке невесомый поцелуй. Нежный, настолько нежный, что он способен разорвать ему сердце, и Тодзи чувствует, что он вляпался по самые края. — Так неужели это значит “да”? — Какого ты вообще на этом так настаиваешь? Он наклоняется ближе, и вот он снова — поцелуй, еще более настоящий. Ощутимое касание губ о кончики его пальцев. Оно такое же мимолётное, но оставшееся за ним тепло откликается мурашками по позвоночнику Тодзи — Потому что я тебя знаю. — Нет, вообще нет, — не соглашается Тодзи, несмотря на тщетность этого сопротивления. — Ты знаешь меня через призму парочки едва-ли-проходивших свиданий. Десяти. Пятнадцати, если уж совсем растягивать. — Я знаю тебя. Знаю, Тодзи. Поверь мне, — говорит Рёмен, и его дыхание тепло тревожит кожу руки Тодзи. — Ты есть прямо в моих костях, где-то там, клянусь. Я не знаю тебя достаточно долго в этой жизни, но не в других. — Ты этого не знаешь, — отвечает Тодзи, и в его груди так невыносимо тесно, и думает: “Глупый человек. Бестолковый, дурацкий человечишка”. — Ты не можешь этого знать. — Не могу? Я же тебе сказал. Ты есть в самых моих костях, где-то там. Это лишь одна эта жизнь, — Рёмен утверждает это, и есть что-то в нём взбудораженное. — Это лишь одна жизнь, должны быть и другие, что я тебя знаю. — Это одна и единственная наша жизнь, — противит Тодзи, и ему больно. Так больно. — Хватит надумывать себе это, хватит пытаться убедить себя в чём-то, что никогда не происходило. — Но, солнце, — и вот она, снова эта тайная улыбка: изогнутая, кривобокая и острая, как нож. Он протягивает руку, чтобы нежно наклонить его голову вверх. — Солнце, мне не нужно себя в чём-то убеждать. Я знаю, что моё нутро, мои кости поют лишь ради тебя, и только тебя. Мне нужно всего лишь убедить тебя. У Тодзи перехватывает дыхание. На фоне хмурого неба, потому что так глубоко в водах сирен всегда шторм, глаза Рёмена сверкают как тёплая кровь. — Ты бредишь, — выдыхает он, и его горло так горит. — Ты тупой, глупый человек. Бестолковый человечишка. Он водит большим пальцем по острой скуле. — Это значит “да”? — А если ты умрёшь? — говорит Тодзи. — Ты же знаешь, что у сирен пара на всю жизнь. Рёмен медленно выдыхает и продолжает гладить лицо Тодзи. Его руки и касания столь нежные, что словно он — самое дорогое, что Рёмен когда-либо удостаивался держать, даже несмотря на те далёкие земли, до краёв наполненные настоящим золотом. — А если не умру? Он поджимает губы. — Ты эгоист. Абсолютно безманерный. Извечная заноза в моем боку. — Да. И никогда этого не отрицал. — Ты самоуверенный, бескрайне упёртый для собственного блага. И каждый грёбанный раз ты меня бесишь. Снисходительная улыбка. — Да. — Ты не сирена, ты — человек. — Человек. — Люди мне омерзительны. — Знаю. — От них просто пасет землёй. — Конечно. — Они ужасны, все до одного. — Я в этом не сомневаюсь. У него перехватывает дыхание. Рёмен поднимает руку, пальцами проводя по округлой щеке, и Тодзи больно. Ему больно. — Ты хрупок. — Не настолько хрупок, насколько ты думаешь. Я ж не просто так пират, — шепчет в ответ Рёмен. “Нет, неправда. Неправда,” — хочется сказать Тодзи, вдавить этот жизненный урок кроваво и зазубренно и по-настоящему прямо Рёмену в глотку. Вырвать его мягкую человеческую плоть с реками их человеческой крови, и сказать видишь, да? Видишь? Хрупок. Так чертовски, ужасно хрупок. Ты не кровоточишь ихором, как тебе, похоже, кажется. — Ладно, — говорит Тодзи. — Ухаживай себе, или что ты там себе надумал об ритуалах сирен в свой пустой голове. Рёмен улыбается в своей привычной кривоватой манере, его края и углы сглаживаются серовато-серебряным, окруженным облаками светом. Тодзи не может не думать, насколько ужасно и красиво он выглядит таким — сияющим в своем триумфе. Силуэт порочного тепла бесстрашно стоит среди моря вздымающихся, винно-тёмных волн. Ржавый свет солнца пестрит на его коже. — Можно? — спрашивает он. Предательское сердце Тодзи трепещет в его груди, наполняясь глубокой, такой знакомой болью. Оно его чувствует, и он чувствует вселенные, растянутые в пространстве их дыханий. Здесь есть что-то, что-то. Что-то старое, что-то выше них самих, и в этот самый момент оно лишь ждёт, когда его обнаружат. Что-тов том, как соприкасаются их руки. Что-то. Всегда “что-то”. Вместо ответа Тодзи прикрывает глаза, поднимая голову чуть вверх. Момент тянется, затем ещё один. Море шелестит у изгиба его хвоста, у голой кожи его талии. Воздух впивает в них свои прохладные, покрытые солью клыки. Мгновение, и еще одно. Их губы соприкасаются мягким прикосновением дыхания, и тепла, и сухой кожи. Мгновение, и еще одно; влажный язык их ртов, скользят. На вкус Рёмен — старый табак. Дешёвый человеческий ликёр. Голубые небеса и крохотные, галактические безграничности. Железнодорожные узлы и птицы-пересмешники. Тодзи заглушает беспомощный звук в касании, движении их губ. Когда он отстраняется, Рёмен — дикий пожар на фоне хмурых, серых облаков. Позолочен солнцем, горящий и прекрасный. Тодзи больно, и он думает, что, быть может, Рёмен есть где-то и в его костях тоже. — Видишь, говорил же, — хмыкает Рёмен, зубасто улыбаясь своей кривоватой ухмылкой. — Ты — в моих самых костях. Тодзи вздыхает. — Я не верю в твою бредятину с другими жизнями. — Я верю, — говорит Рёмен. — Верю. И однажды смогу тебя в этом убедить. “Однажды,” — думает Тодзи. И: “Глупый, глупый человек”. Глупый человек. Кровоточишь ли ты ихором? А? Похоже, ты думаешь, что да.