here be dragons

Ранее шёл дождь. Запах петрикора плотным потоком поднимается с земли с тёплым бризом. Большие лужи дождя ловят в себе свет и сверкают наполовину зашедшим солнцем. Тротуар потемнел из-за впитавшейся в него воды. В пьянящем послевкусии поздних летних грёз сумерки кажутся ненастоящими, больше похожими на сон. По их дороге домой Тодзи и Рёмен останавливаются у ближайшего Конбини. Владелицей являлась ссутулившаяся старая леди, добрая в своих чертах и жестах, и она протискивает в их руки два карэпана, — абсолютно бесплатно, — причитая себе под нос о том, как растущие мальчики мало едят. Тодзи пытается принять такой жест щедрости как факт, и пятится назад с поклоном и пробормоченной благодарностью, но Рёмен явно чувствует себя неуютно из-за пользования её благотворения. Он покупает пачку ан-пан и каким-то образом впихивает в хозяйскую морщинистую ладонь чуть больше денег, пока владелица его пробивает. Двери магазина открываются с легким свистом, и Тодзи выходит из него с карэпаном в руках, вдыхая сладкий аромат теста. Рёмен протискивается ближе к нему и практически тут же вступает в лужу. Он шипит, когда вода расплёскивается, задевая заднюю часть его форменных брюк. Тодзи кусает булку, пряча собственный смех. — Нахер захлопнись, — ворчит Рёмен, поворачивая голову, чтобы одарить другого злобным взглядом. — Это единственная пара школьных брюк, что у меня есть. Тодзи мгновение жуёт, давая аромату карри осесть на его языке, прежде чем проглотить и поморщить нос в сторону Рёмена в отвращении. — Ты пиздецки мерзкий, знаешь? Почему ты никогда не стираешь свои чёртовы вещи? — Я постирал их, — настаивает Рёмен, корча рожу от чувства прилипающей мокрой ткани к его коже, когда продолжает идти. Тодзи с легкостью равняется с ним. — Вчера тоже был дождь, придурок. Я всё развесил, чтобы оно высушилось, и потом пошёл дождь и всё снова намокло, и мне снова пришлось всё постирать, и сегодня опять льёт как из ведра, поэтому я хуй знает, как мне сушить своё барахло, и это я ещё не упомянул спиногрыза и его вещи… — Идиот. Ты такой тупой. Просто приди ко мне домой, — говорит Тодзи, толкая того в плечо с едва скрываемым осуждением. — У нас есть сушилка, ты можешь её использовать. — Я не… — он прерывается и смотрит на Тодзи с прищуром. — Твои родители нахер ненавидят меня. — Мои родители и меня нахер ненавидят, если ты забыл. Справишься, — фырчит он в ответ. — Я же не могу просто… — Если ты скажешь что-то невероятно тупое в роде “воспользоваться тобой”, то я тебе зубы выбью, — Тодзи хмурится. — Моя семейка неприлично богата, они могут себе позволить одну-пару стирок с порошком и сушкой. Рёмен смотрит с пренебрежением в ответ, но сдаётся с тихим “тц” и щелчком собственного языка. — Ты, бля, такой упёртый. Терпеть тебя не могу. — Даже слышать этого не хочу, ты в сто раз хуже, — парирует Тодзи. — И я тоже тебя терпеть не могу. Ебучий придурок. — Мне хочется себе зубы вырвать каждый раз, как с тобой говорю. Насколько же ты невыносимый. — У меня тоже руки чешутся тебе зубы вырвать при нашем каждом разговоре, — он говорит и чувствует, как уголки собственного рта дёргаются вверх, когда Рёмен фыркает чем-то вроде смеха. — Ты ужасен. — Ты хуже. — Чего, блять, это неправда. — Правда. — Нет. — Ты схлопотал больше выговоров, чем я в этом году. Значит, реально хуже. — Это не так, и кому не поебать? Завуч просто меня на дух не переносит, и ты в курсе этого. — А ты продолжаешь ввязываться в драки. — А ты как будто нет. — Не так часто, как ты. Ты значительно хуже меня. — Это нетак, полудурок. Пасть закрой, — бормочет Тодзи. — Урод. — Инфантил. — Ублюдок. Ухмылка Рёмена растёт — она однобокая, искривлённая. Немного отдаёт опасностью. Тодзи чувствует тепло в своей груди и откусывает еще от булки, пытаясь проглотить собственную улыбку. Когда они продолжают идти, лучи закатного солнца пробегают по ним как лёгкие, нежные волны. Лужи налиты золотисто-красным затевающихся сумерек. Небо, за исключением дальних очертаний гор и грубых линий пригородных домов, полно фиолетовой полутьмой. Солнце, или лишь его верхняя половина, выглядывает из-за дальнего горизонта. Вокруг тишина, и ничто не поёт. Пока слишком рано для сверчков и уже слишком поздно для птиц. Внезапно, Рёмен останавливается. Шаги Тодзи затихают, он разворачивается в небольшом недоумении. Когда их взгляды встречаются, Рёмен словно подсвечен полосами мягкого янтаря; его силуэт позолочен зреющим закатом. Тени окутывают его в тихие объятия, и чем больше Тодзи смотрит, тем больше полу-реальным это кажется. Призрак лета, и что-то колеблется, ещё незрелое. Или это может быть воспоминание, которое он может найти однажды, пробираясь через синие глубины собственного разума: воспоминание о мальчике, и уже почти-вечер. Лето увенчивается вокруг них. Им семнадцать лет. — Эй, Тодзи? — зовёт Рёмен, и его голос слышится так же далеко, насколько далёк был сам Тодзи. Он моргает, рот раскрывается, чтобы выпустить тёплый выдох. Ощущение, будто его грудная клетка вот-вот разорвёт саму себя. — Что. — Я тебя раньше не встречал? Тодзи тупит на него в недоумении, сводя брови. — Что, блять? — Я имею в виду… Блять, — Рёмен вздыхает. — Это не то, что я подразумевал. — Тогда какого чёрта ты несёшь? — Тодзи подходит ближе и втыкает палец тому в центр лба. Рёмен шипит от боли и пятится назад. — Ты головой ударился? На занятии долбанулся, да? Пиздец, ты ужасен в футболе. Зачем вообще пытаешься играть? Теперь черёд Рёмена быть в недоумении. — Тодзи, ты тупица. Я вообще не о футболе. — Очевидно, блять, что нет. Это о том, как у тебя походу теперь травма головы, “я тебя раньше не встречал”, что это вообще, нахуй, значит? Встречал, конечно. Ты знаешь меня уже с половину твоей несчастной жизни, урод, — Тодзи щурит глаза и толкает Рёмена в грудь для верности. — Ты умирать собрался? Если умираешь, я тебя сам прибью. — Господи боже, блять, хватит трындеть, — Рёмен смиряет того взглядом полным озадаченности, будто это Тодзи звучит как сумасшедший. — Ты бредишь, с чего бы это я умирал? Я начинаю задумываться, что это у тебя проблемы с головой. — Нихуя подобного, — он хмурится. — Давай, придурок. К чему ты это вообще сморозил? Что имел в виду под тем вопросом? Рёмен смотрит на него ещё мгновение, остранённость возвращается в черты его лица на секунду, пока его взгляд не опустился на булку с карри в руках другого. Она всё ещё только наполовину съедена, и Тодзи сжимает её в своей левой руке так, будто готов использовать её как метательное оружие. С удивительной осторожностью, Рёмен выпутывает её меж чужих пальцев, перед тем, как поднести к своему рту и укусить. Тодзи, пребывая в ступоре, позволяет ему такую вольность. Осознание немного запаздывает. Тодзи фыркает в возмущении. — Ты грязный кусокдерьма, ты украл мою еду. — Оно даже не такое вкусное, — проговаривает Рёмен, его голос немного приглушён собственным жеванием. — Мне просто было любопытно, что ты такого в этих булках нашёл. — Да похер мне, отдай… Эй-,— Тодзи делает выпад, чтобы вернуть украденное. Рёмен, с острым-как-нож от изумления блеском в глазах, запихивает остаток себе в рот. — Я передумал, теперь она довольно сносная, — говорит он с набитым любимым Тодзи снеком ртом. Который он спёр. Как брешущая сучка. — Я тебя ненавижу, — откровенничает Тодзи. — Я с тебя шкуру живьём сниму, Рёмен, Богом, блять, клянусь. Я утоплю тебя в озере, и никто, даже твой сопливый племянник, никогда не найдёт твоё тело, ты лгущий, лицемерный мелкий… — Эй, Тодзи? — зовёт Рёмен. Уголки его рта дёргаются вверх, и тихая улыбка прокрадывается на его губы. Она… необычно нежная. Не входящая во что-то, к чему привык Тодзи; по крайней мере, не от него. — Что, — Тодзи пристально смотрит. — Ничего. Просто… — он поднимает руку, и она ложится в ладонь Тодзи, их пальцы аккуратно переплетаются в том незначительном оставшемся меж ними пространстве. Солнце льётся на их ладони, словно вязкий мёд. — Просто я кое о чём думаю. — Поведай уже, блять, наконец, — отвечает Тодзи, и это звучит тише, чем должно было. Он чувствует, что его дыхание прерывается, просто на пустом месте. — У меня не весь день в запасе. — Ты веришь в перерождения? Или… Другие вселенные. Что угодно, — говорит Рёмен. — Вообще что угодно; что угодно, чтобы нам довелось ещё раз пожить. Сердце Тодзи колотится как у колибри; полые кости, и дрожащие взмахи крыльев, и мягкая птичья плоть — всё это словно готово вылететь у него изо рта. — Нет. Я не знаю. Какого черта ты меня это спрашиваешь? Рёмен поднимает большой палец, проводя им по коже чужой ладони. — Не знаю. Просто чувство такое, наверное. — Ты сейчас себя охренеть как нелепо ведёшь, — его горло пересохло. — Может, ты правда головой ударился? — Может быть, — он фыркает, бездумно вырисовывая какие-то орнаменты на коже Тодзи. Это приятно, ощущается теплым и скоротечным. — Я не знаю. Это пиздец странно. Я просто думаю… Я должен был тебя откуда-то знать. Просто должен. — Что, как в другой жизни? — Ага, — отвечает Рёмен, голос приглушён. — В другой жизни. Он замолкает на мгновение, что ощущалось как маленькая вечность. Пальцы Рёмена дальше скрепляются с его, и Тодзи не отстраняется, не пытается отпустить. Его до самых краёв наполняет тепло. — Не знаю насчёт других жизней, — он начинает, замолкает. Пытается попробовать на язык слова, которые хочет сказать, потому что они ощущаются такими чувствительными, будто всё вдребезги разобьётся, если он скажет или сделает что-то даже немного не так. — Не знаю насчёт других жизней, но в этой мне придётся прийти домой, чтобы подготовиться к тесту, который назначил Накамура-сенсей. В этой жизни тебе придётся постирать собственные вещи и забрать Юдзи из школы. Дыхание Рёмена заминается, и его хватка усиливается. Тодзи аккуратно сжимает его руку в ответ. — Тебе ещё рано заботиться о других жизнях, придурок ты несчастный, — шепчет он. — Тебе ещё предстоит жить эту. Когда Рёмен смеётся, звук получается сдавленным — пропитанным безымянным горем. Тодзи интересно, плачет ли он; интересно, почему ему тоже хочется сделать так же. — Разве? Ты грозился убить меня ранее. Возможно, мне стоит начать думать об этом раньше, чем кажется. Тодзи принимает это за то, что есть: большой белый флаг перемирия, смирения. Здесь есть что-то важное; что-то, что они, быть может, упускают. Но сейчас это не имеет значения — не тогда, когда у него есть домашняя работа, которую нужно сделать, и посуда, которую нужно мыть. Не тогда, когда Рёмен всё ещё не высушил свои проклятые вещи. Не когда целое небо раскрывается перед ними, — синее и прекрасное, — и точно не когда у них уже есть миллионы миров перед их ногами, которые нужно любить и отбросить, прежде чем они начнут думать о других жизнях, других вселенных. Не тогда, когда эта настолько потрясающа прямо в этот момент. Он фыркает и разворачивается на каблуках, силой таща Рёмена с собой по пути. Рёмен что-то бормочет, оступаясь в неудачной попытке поравняться. — Не тырь у меня карэпан в следующий раз, и возможно не убью. — Ничего не обещаю, — отвечает Рёмен, наполовину выдыхая и наполовину смеясь. Гулкое жужжание сверчков наполняет воздух. Лето вздымается, увенчивает так, как делает это всегда; до невозможного сладко, тепло, и задорно, и просачиваясь меж наполненных оранжевым солнцем пальцев.