Wyrm and Cub

Глава 29: Ложная личность Хотя при дворе у неё были спутницы из разных домов, Мирцелла с особым нетерпением ожидала приезда своей кузины — девушки из ланнистерской ветви в Ланниспорте, которую её дядя Тирион назначил в служанки. Мирцелла с ранних лет понимала: служанки из благородных домов не просто прислуживали, но и старались завязать с ней дружбу — не по зову сердца, а ради возвышения собственной крови. Оттого многие связи казались ей фальшивыми. Но теперь она надеялась: родственная близость преодолеет искусственность придворной игры. К счастью, Розамунда оказалась ей удивительно близка по духу. Волосы её были прямыми, в отличие от золотистых кудрей Мирцеллы, но в остальном они и впрямь были схожи. — Если бы одна из вас изменила причёску, вас можно было бы принять за близнецов, — заметил Тирион, представляя их друг другу. Через два дня Розамунда с утра завивала волосы, а Мирцелла — выпрямляла свои. Они даже обменялись платьями: Розамунда щеголяла в алом шелке, тогда как Мирцелла носила синеё платье кузины. Они весь день веселились, пробуя разыграть окружающих, и с трудом сдерживали смех, когда сир Престон Гринфилд прибыл их стеречь, встал позади Розамунды и не заметил подмены. Они вошли в покои Томмена. Сир Мэндон Мур едва взглянул в их сторону. Томмен поднял глаза от книги и нахмурился: — Мирцелла?.. — спросил он с сомнением, почувствовав неладное. — Да? — откликнулась Розамунда, подражая голосу кузины. Томмен вглядывался в обеих, в явном смятении, пока, наконец, не отступил на шаг. Мирцелла рассмеялась: — Не бойся, Том. Это я. Мы просто играем. — Ты? — пробормотал он. — Хочешь с нами? Посмотрим, сколько людей удастся обмануть, — предложила она. Томмен с энтузиазмом кивнул. — Но ты должен хранить тайну, хорошо? Притворяйся, будто кузина Розамунда — это я, а я — это она. — Обещаю, — серьёзно кивнул он. На кухне Розамунда с достоинством приказала подать еду. Слуги склонились: — Сию минуту, принцесса Мирцелла. Она оглянулась с хитрой улыбкой. Томмен зажал рот рукой, чтобы не расхохотаться. Даже остальные служанки Мирцеллы не узнали подмены — они кланялись Розамунде, а на саму Мирцеллу бросали подозрительные взгляды, будто она чужая. Мирцелле стало немного жаль кузину. Она подумала: а не стоит ли отпустить нынешних служанок и найти кого-то из своих бастардных сестёр? Таких, что не станут с нею играть в притворную дружбу. Даже сам король, Джоффри, не заподозрил подвоха, когда застал девушек в зале и окликнул: — Мирцелла, — произнёс он, глядя прямо на Розамунду, игнорируя настоящую сестру. — Ты ведь была дружна с бастардом изменника, не так ли? Розамунда растерянно моргнула. Мирцелла едва заметно махнула рукой — знак. Та кивнула: — Была. Джоффри смотрел на неё с каким-то возбуждённым интересом: — Думаешь, он искренен? Мать говорит, с ним нужно держать ухо востро, но он всё время при Бесе, ничего дурного не замыслил. Я думаю, отец даровал ему рыцарство не зря — возможно, он теперь предан нам. Даже больше, чем ты, если только дружила с ним из жалости. Мирцелла недовольно сжала губы. Если бы она говорила сама, сказала бы больше. Но вновь помахала рукой, и Розамунда произнесла: — Думаю, он честен. — И всё? — Джоффри навис над нею. — Эм… — Розамунда слегка отступила. Мирцелла пожала плечами. Тогда Розамунда заговорила увереннее: — Он кажется настоящим рыцарем. Я бы не стала водить с ним дружбу, не считай его достойным. Джоффри усмехнулся: — Ты, глядишь, лучше мамки разбираешься. Она смотрит на него… странно. Я бы подумал, что она и замуж бы за него вышла назло отцу, но нет — даже она не опустится так низко. Он развернулся и ушёл, сопровождаемый сиром Бейлоном Своном, новым членом королевской гвардии, занявшим место после гибели сира Меррина Транта при побеге Старков. — О ком он говорил? — спросила Розамунда, растерянно глядя на кузину. — О сире Джоне, — ответила та. — О бастарде лорда Старка? Ты была его подругой? — Я и сейчас ею остаюсь… наверное. Розамунда улыбнулась, на мгновение задумалась: — Он красивый. Мирцелла, покраснев, улыбнулась в ответ. Она ощущала себя ребёнком — хоть и знала, что уже начала взрослеть. С тех пор, как он вернулся, она думала о нём иначе. Сначала думала, что дело в бороде — ей хотелось дотронуться до неё, хотя обычно она находила бороды отталкивающими. Но его — нет. Она была аккуратной, не слишком длинной. Пока он был оруженосцем у сира Барристана, он брился, как и положено. Но теперь… Она чувствовала в нём что-то иное и порой задавалась вопросом, не было ли это всего лишь игрой воображения. Быть может, борода делала его старше, придавала решительности. Казалось, он видел больше, чем мог бы знать. Но Мирцелла была уверена: за небрежностью, за следами сражений скрывалось нечто большее. Ей хотелось подойти к нему и спросить — прямо, без притворства. Но даже с Тирионом она не решалась на это. Если бы мать увидела их вместе, она, не раздумывая, бросила бы Джона в темницу — «ради её же безопасности». — Какой он? — спросила Розамунда. Она слушала, как Мирцелла рассказывает о нём — о том, каким он был не только сильным, но и проницательным. Прямолинейным, но достаточно умным, чтобы быть осторожным. Она говорила о его внимательности, о его мягкости, о редкой, сдержанной доброте. Когда она закончила, Розамунда усмехнулась. — О, да тебе он действительно нравится. — Тсс, — Мирцелла опустила взгляд. Затем, почти шёпотом, сказала: — Я подумываю просить Джоффри обручить нас. Узаконить его. Тогда он сможет взять Винтерфелл, когда война закончится. Мы сможем на него рассчитывать… и будем знать, что он останется верен. — Думаешь, Джоффри согласится? — Нет. Пока нет. Мне придётся его убеждать. Но если война затянется — у меня будет время. Позже в тот день они направлялись к её саду, когда заметили Серсею, идущую с сиром Боросом Блаунтом. Прошло столько времени с тех пор, как их обменяли, что Мирцелла почти забыла об этом, пока мать не остановилась прямо перед Розамундой. — Сегодня вечером я устраиваю ужин в солярии. Приводи своего брата. — Да, моя леди, — пробормотала Розамунда, кланяясь. Веселье их розыгрыша улетучилось, когда Серсея почти налетела на Мирцеллу, заставив ту отступить, уступая дорогу. Это столкновение — пусть и мимолётное — оставило след. Она могла мечтать о том, чтобы однажды перехитрить даже мать, но в такие минуты всё, что она чувствовала — это боль. Боль оттого, как мало она для неё значит. Но даже если она притворялась служанкой, она всё же оставалась принцессой. А принцессы не плачут посреди коридоров. — Нам надо переодеться, — сказала она Розамунде. — Я должна быть на ужине. Кузина кивнула, идя рядом с ней через двор. Солнце клонилось к западу, когда до них донёсся лязг стали и чей-то голос, смеющийся: — Придётся постараться больше, если хочешь владеть Рассветом! — Она такая тяжёлая! — простонал Эдрик. — Как с ней вообще сражаться? На тренировочном дворе Джон отводил удары, отбивая попытки Эдрика Дейна размахивать тупым двуручным мечом. — Не так уж она и отличается, — спокойно сказал Джон. — Всё те же приёмы, просто чуть больше веса и немного больше радиуса. — Если она так хороша, почему ты сам ею не пользуешься? — Личное предпочтение, — пожал он плечами. — Такие мечи больше подходят для конных или для строя. Я бы предпочёл встретить пехотинца с длинным клинком. Но ты справишься. Сир Барристан, говорят, освоил её почти сразу. Эдрик кивнул, снова замахиваясь. Но тут оба юноши заметили девушек у перил. — Принцесса, — поклонился Эдрик. Джон обернулся, подняв бровь, глядя прямо на Мирцеллу, чьи волосы были распущены и выпрямлены. — Вы поменялись местами? Мирцелла с трудом сдержала улыбку, прикусив губу, и кивнула. — Мне показалось, это будет весело. Эдрик нахмурился, лишь теперь осознавая различия. А Джон продолжил: — Многие поверили? — Конечно, — ответила Мирцелла. — Мы даже причёски поменяли. — Прекрасная уловка, но различия остались. — Что ты имеешь в виду? — спросила Розамунда. — Твои глаза светлее, — ответил Джон. — И форма лица иная. Нос, губы… Эдрик удивлённо моргнул. Различия были тонкими, но реальными: у Мирцеллы губы были полнее, а лицо — сердцевидной формы. У Розамунды — более овальное и резкие черты. — С расстояния — возможно. Но правда, что вас спутали? — Почти все, — подтвердила Мирцелла. — Тогда они и вправду спятили, — со смехом заключил Джон. Розамунда фыркнула, заметив, что он, сам того не желая, оскорбил короля и королеву-мать. Мирцелла лишь улыбнулась. — По крайней мере, у тебя глаз по-прежнему остёр. — Как валирийская сталь, — отозвался Джон. Это признание, эта лёгкость — согревали её до самого вечера. Но уже на следующий день она начала замечать странные взгляды. Почти у всех, мимо кого проходила. Лишь когда именины оказались на пороге, Мирцелла узнала, в чём дело. Они с Розамундой вновь поменялись платьями — чтобы Мирцелла могла гулять без охраны. Стоя на террасе с видом на Черноводную, она услышала, как за её спиной заговорили две женщины: — Думаешь, это правда? — Принцы и принцессы все похожи на мать, — сказала одна. Мирцелла отвернулась. — И на отца, — с усмешкой добавила другая. — А если родители — близнецы… Мирцелла застыла. Её лицо было неподвижным, но в груди всё сжалось. Она смотрела на реку и дышала медленно, ровно, пока разговор за спиной не стих. — Это если лорд Станнис говорит правду. Лгать — легко. Он наверняка хочет лишь запятнать имя короля и занять его место, — бросила одна из дам, проходя мимо. — Рон говорил, будто лорда обманул его собственный шут, — вкрадчиво сказала другая. — Мол, леди Селиса тайно ускользает к нему в покои, потому что сам Станнис оказался… несостоятельным в супружеском ложе. — К шуту? — усмехнулась третья. — Ну, это, пожалуй, лучше, чем муж, твёрдый как пергаментный лист. Они расхохотались, проходя мимо, не замечая, что Мирцелла всё слышала. Она молча повернулась, провожая их взглядом. Затем, медленно вдохнув, пошла прочь — прочь от перил, прочь от террасы, прочь от слов, которые жгли в ушах. «Станнис сказал, что мой отец… не мой отец». Мысль была пугающей, кощунственной — и в то же время навязчиво упрямой. Она повторялась вновь и вновь, пока Мирцелла возвращалась к себе в покои. Она вспоминала слова, услышанные от тех женщин — подлинные или нет, но в них звучала уверенность, почти жестокое удовольствие. Даже если это было ложью, как сказала одна из них, почему же эта ложь звучала так правдоподобно? Ведь это было правдой: никто из них не был похож на отца. Ни она, ни Джоффри, ни Томмен. В то время как бастарды короля, о которых шептал весь город, будто бы были его точной копией — тёмные волосы, крепкое телосложение, резкие черты. Их называли «детьми Роберта», и никто не сомневался. А она? Она была точным отражением матери. Светлые волосы, изящные черты, те же зелёные глаза, что и у дяди Джейме. Она вспомнила, как дядя охранял мать. Взгляд, полный смысла. Улыбку, которую мать хранила только для него. То, как его рука касалась её плеча, когда она сердилась. Неужели всё это время… «Если это правда… тогда… он мой отец.» Мирцелла остановилась посреди комнаты. Словно всё рушилось под ногами. Отец, которого она знала — Роберт Баратеон — был лишь чужим, насмешкой, марионеткой, заменённой её дядей. Если всё это правда, она не Баратеон. Даже не Ланнистер. Она — Уотерс. Бастардка. Слово обрушилось на неё, как удар. Её жизнь, её титул, её имя — всё оказалось построено на лжи. Каждый, кто склонял перед ней колени, говорил: «Принцесса», — знал или догадывался. Даже её служанки, как казалось, больше не смотрели на неё с прежним почтением — их улыбки стали натянутыми, а слова звучали фальшиво, как дешёвая мантия на ярмарке. Когда пришёл день её именин, и она вступила в двенадцатый год, Мирцелла чувствовала себя потерянной. Подарки, вручённые с жеманными поклонными, были для неё как камни — холодные, тяжёлые, чужие. Она принимала их с вежливой улыбкой, не зная, есть ли среди этих дарителей хоть один, кто верит, что она — законная дочь короля. — Всё ли в порядке, дорогая племянница? — спросил Тирион, вручая ей маленький горшечный цветок с Перешейка, нежный и упрямый, как и сам он. — Всё хорошо, дядя, — прошептала она, ведя пальцем по краю золотистой чашечки. Тирион прищурился. Он видел — она уже слышала. Он видел это по её глазам, по тому, как ссутулилась её тонкая спина, по тому, как её пальцы дрожали, касаясь цветка. Он спустился со своего высокого сидения и взял её за руку: — Не слушай их, милая девочка. Пусть лают. Их слова не изменят того, кто ты есть. Для меня — ты принцесса. Для себя — будь сильнее их всех. Её глаза заблестели. Она кивнула — едва заметно, но с тем самым упрямством, что не было бы чуждо ни Баратеону, ни Ланнистеру. Тирион погладил её по щеке и поцеловал руку. — Я слышал, ты умудрилась переиграть пару гвардейцев, — заметил он, стараясь сменить тему. — Ты слышал? Откуда? — Один верный щит проболтался, — усмехнулся он. Она слабо улыбнулась. — Сир Джон? — Именно. Сказал, что уловка была недурна для тех, кто тебя плохо знает. Но тем, кто внимателен… — он пожал плечами. — Даже это достаточно, чтобы понять, насколько люди бывают слепы. Если такой простой трюк обманул их, то как можно верить им, когда они повторяют чью-то злобную ложь? — Но… — она закусила губу. — Некоторые их слова… в них есть смысл. — Например? — Мы с братьями… мы совсем не похожи на отца. Только на мать… и на дядю Джейме. Тирион замер. Ему хотелось отыскать всех, кто говорил это вслух — и посадить их на кол. Но гнев не помог бы ей. И месть тоже. — Это лишь значит, что кровь Ланнистеров сильна, — мягко сказал он. — В тебе — красота твоей матери и ум её младшего брата. Этого должно быть достаточно. — Но бастарды отца… все были на него похожи. Все. Тирион отвёл взгляд. Он вспомнил черноволосых младенцев, которых уже не было. Он вспомнил их судьбу. — У них были простые матери. Твоя — не такова. При всех её недостатках… она Ланнистер. И ты — тоже. Он хотел добавить: «Не позволяй чужим словам разрушить то, кем ты есть». Но знал, что она уже борется с этим. И всё, что он мог — это быть рядом. Мирцелла смотрела на цветок золотой чаши. — А дядя Станнис и Ренли… они когда-нибудь заботились о нас? Или всегда нас ненавидели? Тирион нахмурился, уловив боль в её голосе. — Вряд ли ненавидели. Но жадность — вещь коварная. Она разрастается, и ради неё люди готовы отвернуться даже от тех, кого любили. Дети убивали родителей, братья — братьев, и всё ради меньшего, чем Железный Трон. — Оно того не стоит, — шмыгнула носом Мирцелла, вытирая глаза. Тирион шагнул ближе, обнял племянницу, мягко похлопывая по спине, пока она дрожала и тихо плакала ему в плечо. — Я знаю. Не стоит. Но жадность превращает даже умных в глупцов. — Все они такие? — спросила она, отстраняясь и сев. — Есть и иные, — мрачно сказал он. Увидев, как она нахмурилась, Тирион задумался, не стоит ли ускорить исполнение своего плана. Может, он слишком медлил, стараясь уберечь её сердце. Мирцелла почти весь день провела в комнате, но к вечеру появилась на пиру в честь своих именин. Праздник был куда скромнее того, что устраивали Джоффри — даже несмотря на отменённый турнир. Девочка гадала, сколько из гостей смотрят на неё с презрением, поверив словам Станниса. Вероятно, они считают её ублюдком, но она всё ещё была принцессой — в зелёном шёлковом платье с золотой вышивкой. Пока она ела, взгляд её скользнул к дальнему столу, где сидел Джон со своей обычной компанией. Его оруженосец, обычно застенчивый среди людей, весело болтал с Сэмом и Торосом, смеясь над словами старого красного жрецв. Джон лишь коротко улыбнулся, постукивая пальцем по кружке, а затем взглянул на соседний стол, где хохотали сир Джейкор Хогг и его приближённые. На лице Джона застыло мрачное выражение. Он осушил кружку и снова посмотрел на Сэма. Его лицо немного смягчилось, когда друг заговорил, он даже негромко рассмеялся, но громкий смех с противоположного стола вернул его в мрачное настроение. Торос что-то тихо сказал, за ним — Сэм. Эдрик нахмурился, наблюдая за Джоном. Мирцелла видела, как Джон покачал головой, прижал кулак к щеке, но тут с другого стола вновь раздался смех, и он резко встал. — Джон! — прошептали его товарищи. Эдрик протянул руку, чтобы удержать его, но Джон вырвался. Все, кто слышал мольбы его друга, обернулись. Джон схватил сира Джейкора за дублет и рывком стащил скамьи, тут же ударив кулаком в лицо. Тот рухнул на пол, и Джон обрушился на него с градом ударов. Сэм и Торос вскочили, Эдрик перемахнул через стол и толкнул плечом одного из мужчин, вставшего защищать Джейкора. Торос ударил другого, собирающегося пнуть Джона, — тот отлетел на стол. Сэм схватил Джона за плечо, пытаясь оттащить, но тот лишь с ещё большей яростью вцепился в горло Хогга. Очередной удар — и треснула скула под глазом, кровь залила веки, смешавшись с тем, что уже текло из носа и рта. Рука Джона была вся в багровом. Пир прервался. Люди вскочили. Золотые плащи поспешили к ним, но Торос и Эдрик уже оттащили Джона прежде, чем стража успела. Его схватили и повели к высокому столу, где сидел Джоффри с издевательской усмешкой. Взгляд его был полон раздражения — он был недоволен тем, что драку прервали. — Что это значит?! — яростно спросила Серсея, сверкая глазами. Она надеялась, что пир развлечёт её, а не приведёт к скандалу. — Этот человек оскорблял принцессу, Ваша Милость, — спокойно ответил Джон. Он стоял прямо, не отводя взгляда. — Говорил такое, чего ни один рыцарь не посмел бы произнести. Тем более — в день её именин. Серсея слегка смягчилась, бросив взгляд на Мирцеллу. Та слабо улыбнулась — мрачно, почти горько. Джон защитил её честь. Но сам факт, что честь оказалась под угрозой, вновь напомнил о слухах. — Кто-нибудь ещё слышал эти слова? — спросил Джоффри, приподняв бровь. — Мои товарищи. Да и все, кто сидел поблизости, — кивнул Джон. — Говорили достаточно громко, чтобы слышно было даже мне. Джоффри махнул рукой: — Допросите тех, кто рядом. Я вырву язык у любого, кто осмелится лгать. Эти слова заставили многих говорить правду. Золотые плащи выслушали свидетелей и, вернувшись, рассказали всё Псу. Сандор бросил взгляд на изуродованного Хогга, потом подошёл к Джоффри и склонился, прошептав ему что-то на ухо. Лицо Джоффри омрачилось. Он кивнул и поднялся. — Сир Джон поступил как подобает рыцарю, защитив честь моей сестры. Сир Джейкор Хогг, за гнусные слова вы проведёте ночь в камере, а утром вам отрежут язык и по два пальца с каждой руки. Посмотрим, как вы будете клеветать после этого. Джейкор попытался закричать, но опухшие губы и сломанные кости не позволили ему произнести ни слова. Его увели, и он исчез за дверьми, хрипя и корчась в руках стражи. Джоффри повернулся к Джону. — Сир Джон, благодарю вас за честность и решимость, с которой вы встали на защиту моей сестры. — Возможно, впредь лучше будет сперва вызвать стражу, — добавила Серсея, сдержанно, но не без укора. — Прошу прощения, — поклонился Джон. — Я позволил гневу взять верх. Обещаю, что впредь буду действовать разумнее. Но если честь принцессы вновь будет поставлена под сомнение — я поступлю так же. Он повернулся к Мирцелле и поклонился снова. — Простите, если я омрачил ваш праздник, принцесса. — Напротив, — тихо сказала она. — Я благодарна вам, сир Джон. Нет ничего прекраснее, чем знать, что есть те, кто готов встать за тебя, не щадя себя. Когда Джоффри отпустил его, Джон поклонился и вернулся к своему столу. Один из воинов Тириона подошёл к нему, и вскоре сам Тирион поднялся из-за стола. — Надо успеть поговорить со своим «верным щитом», пока я ещё не слишком пьян, чтобы что-либо запомнить, — усмехнулся он, уходя. Мирцелла наблюдала, как он спустился к Джону, отвёл его в сторону и заговорил негромко. Джон кивнул, но в следующий миг Тирион схватил его за куртку и пригнул, приложив палец к его лицу с явным предупреждением. Джон лишь усмехнулся, похлопал его по руке и что-то сказал, судя по всему, достаточно обнадёживающее. Тирион отпустил его, похлопал по щеке и, смеясь, направился обратно, остановившись, чтобы коснуться плеча племянницы. — Прости, если мой щит как-то испортил тебе вечер, дорогая. — Он ничего не испортил, — заверила Мирцелла. Тирион кивнул, легко коснувшись её руки. — Наслаждайся вечером… только в меру. Она кивнула с лёгкой улыбкой, смущённо потянув себя за рукав. — Постараюсь. Тирион проводил взглядом Джона, удаляющегося из зала, и вернулся за стол, чтобы рассмешить Томмена какой-то короткой шуткой. Позже Мирцелла попрощалась с Розамундой и Сандором, которые проводили её в покои. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как послышался лёгкий шорох. Она обернулась — и ахнула: в полумраке комнаты сидел Джон, с арфой на коленях. — Простите за вторжение, — сказал он с улыбкой. — Но я подумал, что лучше, чтобы о моём даре знали лишь немногие. Страх ушёл, и она ответила ему улыбкой: — Конечно. Он указал на стул напротив и устроился у окна, позволяя лунному свету залить комнату. Мирцелла села, наблюдая, как он пробует струны, настраивает их. Потом взглянул на неё. — Не смейся, если я ошибусь, ладно? — Клянусь. — Я не знал, какие песни тебе по душе, и попросил Сэма помочь сочинить одну. Надеюсь, ты не против. Он закрыл глаза, провёл пальцами по струнам, нащупывая первую ноту. Мирцелла сидела в заворожённой тишине, наблюдая за ним. Песня начиналась легко, почти светло, но вскоре в ней появились тёмные, скорбные ноты. Мелодия то взмывала ввысь, даря надежду, то вновь опускалась в печаль. Её сердце сжималось от эмоций, которые звучали в каждом аккорде, в каждом движении пальцев Джона. Когда мелодия затихла, она обнаружила, что плачет. — Надеюсь, всё было не настолько плохо, чтобы довести тебя до слёз, — обеспокоенно спросил Джон, отложив арфу. — Вовсе нет, — выдохнула она сквозь слёзы. — Это было прекрасно. — Тебе понравилось? — Очень. Спасибо вам, сир Джон. Он усмехнулся: — Это не подарок. — Нет? — Это моя плата за проигранное пари на турнире. Она приподняла бровь: — Но ты сам сказал, что лучше, чтобы никто не знал о твоём даре. — Так и есть. Он шагнул вперёд, провёл пальцами по её волосам и, не отводя взгляда, наклонился и поцеловал её. Она застыла на мгновение, а затем, закрыв глаза, ответила на поцелуй. Они отстранились, смущённо улыбаясь. Джон взглянул на дверь. — Тирион считает, что песня — твой настоящий подарок. Надеюсь, ты не возражаешь? — Нет, — улыбнулась она. — Так и есть. — Мне кажется, мы оба этого хотели, — сказал он. — Это был твой первый? Она кивнула. — Тогда я был первым, кто написал для тебя песню и первым, кто подарил тебе поцелуй. — И я сохраню оба подарка навсегда. — Я тоже, — тихо сказал он. — Но если меня найдут здесь… боюсь, мне придётся распрощаться с головой. А Тирион уже и так пригрозил, если я задержусь. Мирцелла кивнула. Когда он потянулся за арфой, она шагнула вперёд, коснулась его щеки и вновь поцеловала — уже с большей смелостью, с жаждой. Когда она отступила, на её губах остался вкус вина и чего-то ещё — чего-то только его. Джон удивлённо улыбнулся, взял арфу и поклонился: — Спокойной ночи, принцесса. — И тебе, Джон, — прошептала она. В ту ночь они оба заснули, мечтая о том, что могло бы быть между ними. Ни один из них не знал, что мечтам этим не суждено сбыться — из-за письма, которое в эту самую ночь сочинял Тирион Ланнистер. Письма, адресованного Дорану Мартеллу, принцу Дорна.