Раритет
12 января 2025 г., 02:17
22 мая, 2017 год
Провинциальный город Саратовской области
15:31
Иногда в жилых домах старого типа можно встретить этаж, который заметно отличается от остальных. На лестничной площадке такого этажа может стоять старое кресло, банкетка или небольшой диван, накрытый плотным цветастым покрывалом.
К узкому окну, расположенному почти под потолком, может быть прикреплён карниз с кружевной гардиной. А на подоконнике и на полу возле окна можно увидеть разнообразные растения в глиняных горшках.
На стене вдоль лестницы обычно висят картины, вышивки или собранные пазлы, промазанные клеем. Номер этажа, когда-то просто отпечатанный по трафарету, украшен деревянной резной рамкой или ажурной росписью. А вместо старой консервной банки, зацепленной за перила, на таком этаже стоит настоящая пепельница, в которой никогда не скапливаются окурки.
К сожалению, таких этажей очень мало — примерно один на десять-пятнадцать домов. По какой-то причине они редко кому нравятся. Жильцы других этажей могут собирать петиции по «выносу хлама» и жаловаться в управу, ссылаясь на пожарную безопасность. Однако чаще всего они даже не подозревают, что через несколько пролётов от них находится настоящее произведение кустарного искусства.
***
— Жалко. — Что именно? — Вот это всё. — Рома осторожно коснулся пальцами старой рамки, в которую была заключена красная цифра «6». Окинул взглядом пролёт, над которым висели советский агитационный плакат, призывающий отказаться от курения, и огромный пазл с кораблём, попавшим в шторм. — Кому оно теперь надо? Галина Степановна с пятого наверняка уже думает, как поскорее всё это спалить. — Она Семёновна. И вроде уже пару лет как померла. — А-а... Ну туда ей и дорога. Они всё ещё были жутко пьяны, но уже гораздо лучше справлялись со своим состоянием. Во многом этому способствовало то, что, когда они подходили к дому, Диме стало совсем плохо. Он побледнел, пошатнулся и, припав к ближайшим кустам, начал избавляться от содержимого желудка. Рома в это время допивал полторашку воды, которую купил в магазине типа «ларёк» на углу, стараясь контролировать дыхание и пульс. Получалось плохо, но это помогало ему быстрее трезветь. — Ты как? — Рома продолжал медитативно расчёсывать ладонь, оставляя на ней красные полосы, и с интересом наблюдал за тем, как Дима возится с ключом в замочной скважине. — Получше? — Да, более менее. А ты? — Дима обернулся. Его взгляд с каждой минутой приобретал все большую ясность. — Какой-то бледный. — Освещение так себе, — он пожал плечами и поправил капюшон. Рома боялся, что, когда его отпустит, Дима всё поймёт. Всё, кроме его мотивов, потому что оправдание из них складывалось хреновое, и тогда он снова исчезнет. Только теперь не по случайному стечению обстоятельств, а потому что ему нахрен не сдался такой друг. — Точно? — Да, Дим, открывай уже. Квартира бабушки почти не изменилась. Правда, она стала казаться очень пустой. Нигде не горел свет, не шумел телевизор, не шкворчали сковородки на кухне. Никто не спрашивал из глубины квартиры: «Мальчики, вы?» и не гремел посудой, накрывая на стол к обеду. — Можешь не разуваться, — Дима повесил рюкзак на крючок у двери и направился в сторону ванной. — Да нет, не хочется топтать. — Топчи. Полы грязные. Бабушка... Понимаешь, не очень хорошо справлялась с уборкой. Рома кивнул и окинул взглядом пол. Там, где свет из окон падал на линолеум, виднелись широкие матовые пятна. На шкафах и плинтусах лежал толстый слой пыли, а в углах растянулись тонкие нити паутин. Видя всё это, Рома чувствовал себя мудаком. Ему вдруг стало по-настоящему стыдно. Медленно пройдя по коридору, он свернул в зал. В голове промелькнули воспоминания о том, как когда-то, очень давно, они с Димой играли здесь в прятки и он прятался за тяжёлыми расшитыми шторами. Тогда ему казалось, что в этих шторах можно жить — настолько они были огромными. Он вспомнил, как бабушка уговаривала его выйти из-за этих самых штор, когда он стоял там, глотая слёзы, обиженный на весь мир, потому что Дима не хотел делиться с ним биониклами. И как за этот инцидент она ругала не его, размазню, а Диму. И не ругала вовсе, а терпеливо объясняла, как нужно себя вести. У Ромы не было своей бабушки, только старый и не совсем здоровый дедушка, которого он не любил. Из-за этого он думал, что все дедушки и бабушки похожи на его: неприятные, злые, надоедливые и глупые. Летом, после того как Диме исполнилось восемь лет, он впервые сказал, что проведёт весь июнь у бабушки. Рома очень жалел друга и даже подумал, что, возможно, бросит его на произвол судьбы, если не сможет спасти от злой старой тётки. Однако, когда он пришёл сюда, то увидел, что никакой старой и вредной тётки нет. Вместо неё была высокая и худая женщина в красивой вязаной кофте. Её звали Светлана Николаевна. До десяти лет Рома не мог выговорить твёрдое «л», поэтому сначала называл её «Светуана Никоуаевна», а потом, когда привык, стал называть просто «бабушкой». Она же ласково называла его «Ромашка». Когда они приносили ей свои рисунки, которые делали в школе на ИЗО, она аккуратно подписывала их с обратной стороны и складывала в ящик стола. А однажды зимой, когда они уже учились в девятом классе, бабушка усадила их в зале и достала все эти рисунки. Всего их было шестьдесят: тридцать — авторства «Митеньки» и столько же — «Ромашки». Рома тогда почему-то сильно злился и мерзко себя вёл. Даже ушёл на улицу перекурить, а когда вернулся, сказал, что всё это следует сдать на макулатуру. Бабушка ответила ему, что это глупость. Достала откуда-то две позолоченных рамки и повесила два своих любимых рисунка на стену в коридоре. Сейчас, сидя на старом продавленном диване, Рома мог видеть их через открытую дверь. На стене, обклеенной деревянными панелями, слева от выключателя висел звездолёт, который рассекал своим корпусом густое космическое пространство, а справа — пушистый кудрявый щенок, положивший лапы на футбольный мяч. — Дим, как ты думаешь, она злилась? — А? Рома услышал, как открылась дверь ванной комнаты. Оттуда шумела вода. Он повторил громче: — Бабушка злилась на нас? — За что? — Не знаю, — Рома потянулся и медленно встал. Он чувствовал, как у него падает давление, — За то, что мы её забыли. — Разве? — Ну да... — Он сделал глубокий вдох, мысленно считая до пяти. Казалось, что вместо крови в венах течёт раскалённый свинец. — Когда ты был здесь последний раз? Ну... Кроме этого. — Перед отъездом. — И я вместе с тобой. — Ну да? — Да... — Рома закрыл глаза и для надёжности накрыл их ладонями. Он не мог понять, что горит: голова или руки. — И больше я тут ни разу не появлялся... Потому что мне было стыдно. «Было, есть и будет.» Почему-то, как только он об этом подумал, стало легко. На физическом, моральном и даже метафизическом уровне. Наверное, что-то подобное испытывали люди, которые часто отмаливали свои грехи. Будто камень с плеч. — За что? — За то что я хреновый друг. Это было не совсем то, что он хотел сказать, но исправлять себя не было сил. Рома снова опустился на диван и почувствовал головой жёсткую декоративную подушку. Он готов был заснуть, утопая в нахлынувших на него воспоминаниях и наслаждаясь запахом старой квартиры. А потом проснуться через пару часов, когда за окном уже будет лето, а на кухне будет стоять запах свежеиспечённых оладий. Но когда Рома открыл глаза, не было ни лета, ни оладий. Был только нависший над ним Дима, растирающий ему чем-то ядрёным виски. Он понял, что весь взмок. Поворочал сухим языком во рту и неприязненно поморщился. — Ром, ты меня слышишь? — голос звучал откуда-то издалека. Он постепенно набирал громкость, и становилось ясно, что голос нервно дрожит. — Да... Успокойся, всё нормально. — Как тебя зовут? — Рома... — Полное имя, блять, скажи. — Киров... Роман Всеволодович. Девяносто второго года рождения. Прописан по адресу... — Ладно, верю. — Дима облегчённо вздохнул и, судя по тому, как на мгновение дрогнула комната, сел рядом. — Голова не кружится? — Нет. А что ты устроил-то? — Проверка на инсульт, блять. — Зачем? — он осторожно коснулся пальцами лба и с удовольствием почувствовал кожей приятную прохладу. — Действительно, зачем? По приколу, Ром, скучно стало. — Да я же просто лёг,— Рома приподнялся на локтях и сел, откинув голову на спинку дивана. — Паникёр, блин. — Ага, лёг... Упал, и хорошо, что на диван. — А... Это давление, наверное. Не парься, жить буду. — Хочется верить. Дима вдруг встал и подошёл к шкафу-стенке. Открыв откидную дверцу, он вытащил оттуда старый, измазанный чем-то голубым ящик. — Пытать меня будешь? — Давление мерить, придурок. — Поставив ящик на стол, Дима открыл его. Комнату тут же заполнил аптечный запах, и Рома вспомнил, что около десяти лет назад разлил в этом ящике зелёнку. — Закатывай рукава. А лучше вообще сними эту хламиду, жара стоит. — Ты всегда был таким противно дотошным? Всё со мной в порядке. — Люди, с которыми всё в порядке, не теряют сознание. Рома вздохнул. Он с сожалением вспомнил о том, что Дима действительно всегда был именно таким. Вечно обеспокоенным, готовым оказать первую медицинскую помощь, напоить, накормить и решить все проблемы. Его ответственности и серьёзности с избытком хватало на двоих. Когда Рома затаскивал их в какую-нибудь передрягу, из которой, казалось, невозможно выбраться, Дима каким-то чудом находил выход. От этого ему казалось, что он портит Диму. Вовлекает воспитанного домашнего мальчика в страшный и холодный панковый разврат, где поштучные сигареты и вино из тетрапака вместо воды. Но сейчас, оглядываясь назад, Рома понял, что всё происходило с точностью до наоборот. Дима всегда его спасал. «А теперь?» — Не заставляй меня звонить в скорую. Роме пришлось смириться с чужой непреклонностью. Нехотя, он медленно расстегнул молнию на кофте и снял её, оставшись в старой, а теперь уже по-настоящему древней мерчовой футболке «поганая молодёжь». Вытянув вперёд левую руку, Рома закрыл глаза и начал ждать. Он ждал долго. Пока Дима разматывал тонометр и искал розетку поблизости, Рома успел провалиться в лёгкую дрёму. И первое, что он услышал, сильно его удивило, потому что это не было похоже на злость, презрение или хотя бы разочарование. — Это гражданка? Нихуя у тебя шмот раритетный.
