Наше пьяное лето

      22 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       15:49                     Рома открыл глаза, когда Дима надевал на его предплечье манжету тонометра.              Кажется, впервые за этот бесконечно долгий день Рома посмотрел на него. Не на его действия или реакцию, а именно на него самого.       Смотрел без утайки, спокойно, не пытаясь что-то разглядеть или, наоборот, чего-то не видеть. Так обычно смотрят на давно знакомого человека: вроде и внимательно, но без особого интереса, потому что на подсознательном уровне уже ясно, что нового ничего не увидишь. И чем дольше Рома смотрел, тем больше он понимал, что Дима, в общем-то, действительно не изменился. Только повзрослел немного и отрезал волосы.              «Прогнулся под общественным мнением. Лох.»              Дима хмурил густые брови, сосредоточенно отмеряя два сантиметра от сгиба локтя и нервно закусывал нижнюю губу.       Точно так же он выглядел на контрольных, когда сомневался в своей подготовке. Или в полночь, когда, сидя в чьей-то машине на полпути от Саратова к дому, размышлял о том, что и, самое главное, как сказать родителям, причём не своим, а его. И, кажется, таким же он был пару часов назад на крыше ЦСД, когда объяснялся. Взволнованным и неуверенным.              Таким Рома его и запомнил. Тот фантом, который стоял у аптеки, излучая уверенность в себе и искря улыбкой в пол-ебала, не был Димой. Это был мудак, бросивший его у чёрта на рогах. А здесь и сейчас был настоящий Дима. «Митенька».              Рома вяло улыбнулся и опустил взгляд.              Ему вдруг стало интересно, кого видел Дима, глядя на него.                            

***

                    — Восемьдесят один на пятьдесят семь, — Дима смотрел на маленький, подсвеченный голубым экран. — Может, ещё раз?              — Ага, давай добьём до шестьдесят-девяносто, — Рома лениво закивал.              — Во-первых, девяносто на шестьдесят. Во-вторых, это низкое давление. Ты гипотоник?              — Я Гиппо-крат.              — Ты идиот.              Тонометр снова зашумел, и Рома почувствовал, как манжета сдавила руку.              Когда он был маленьким, всегда боялся, что во время таких вот измерений, рука может лопнуть, и тогда пол, стены и потолок, вообще всё, зальёт кровью. И его будут за это ругать. Потому что «ни у кого руки не взрываются, а у тебя взорвалась».              — Гипотония. Это когда у тебя пониженное давление. — Дима оторвался от цифр, отсчитывающих чужой пульс, и посмотрел Роме в глаза, — А тахикардия - это учащённое сердцебиение. У тебя есть что-то из этого?              — Думаю, нет, — он покачал головой, — Не уверен. Это так важно?              — Снимай, — вместо ответа Дима указал взглядом на манжету. — Ты меня так напугал, мне кажется, я даже протрезвел.                     Рома усмехнулся и стянул с руки кишку тонометра. Липучки с громким хрустом разошлись, и на миг ему показалось, что в окно ударила молния.              Он испытывал острую необходимость догнаться. И даже не ради кайфа, а просто чтобы почувствовать себя лучше. Лучше, чем хреново.       Из восьми таблеток суточной нормы, Рома принял только четыре, и окружающий мир начинал потихоньку на него давить своими звуками, светом и проблемами.              «Потому что когда ты на дне, на тебя давит не одна, а десятки сотен атмосфер.»                     — Дивное состояние, когда мозг твой трезв, а тело - нет?              — Типа того, ага, — закончив возиться с аптечным ящиком, Дима тяжело вздохнул. Поводил взглядом по комнате, словно выискивая что-то, а после сел рядом с Ромой на диван. — Ну так... Расскажешь, как живёшь?                     Дима относился к давящей части мира. При этом, если бы его здесь не было, это давление стало бы в разы сильнее. Парадоксальный Дмитрий. Он был словно головоломка, как та, что в детских книжках, где нужно найти ответ на вопрос «Чем больше берёшь, тем меньше становится».                     — Ты спрашиваешь из приличия или из искреннего интереса? — Рома честно не хотел ничего рассказывать, поэтому в глубине души надеялся, что Дима выберет первое, и тогда он сможет уличить его в паскудстве. Это будет неприятно и больно, но всё же лучше, чем падать в чужих глазах.              В своих же глазах падение до определённого момента не так заметно, а когда замечаешь — обычно уже поздно что-то менять.                     — Ром, из приличия я бы с тобой только поздоровался. И то - не факт.              Дима сидел совсем близко. Лениво проследив за его взглядом, Рома понял, что друг рассматривает его руки.              Ему стало не по себе.              — Первую... — Рома ткнул указательным пальцем правой руки в небольшое скопление звёзд, вытатуированное чуть выше его левого запястья, — набил в конце двенадцатого. Это Большой пёс. Ну... Созвездие. Потом...              — Большая медведица?              — Да, — он кивнул и провел пальцем чуть выше, — Здесь вот Лебедь и...              — Кассиопея, — Дима закивал и вдруг коснулся пальцами его локтя.              Рому от этого прикосновения передёрнуло. Оно было неожиданным и, как ему намекала лёгкая паранойя, небезопасным.       Хотя, если говорить о безопасности, он давно уже нарушил все существующие правила.              Их было немного, и все они были негласными. О них никто никогда не говорил, просто в определённый момент они сами логичным образом выстраивались в голове.       Первое правило было простым — не принимать ничего в людных местах. Второе сложнее — не разгуливать с весом, даже отпущенным по рецепту. Третье правило было базовым — избегать зрительного контакта. И четвёртое правило — не показывать руки.                     — Татуировки, мерч гражданки, — Дима начал говорить, загибая пальцы, — Ты почти стал идеальной версией себя по мнению четырнадцатилетнего Ромы Кирова, поздравляю.              — Ну да... Ты же сам сказал, что с таким ебалом только рок-звездой становиться, — Рома невесело усмехнулся, — Но музыку я правда пишу. Время от времени.              И даже об этом говорить было неприятно. Потому что Рома писал не музыку, а откровенную хуйню в ЭфЭлке, а после продавал её третьесортным дегенератам, которые называли себя рэперами. Иногда сразу писал на заказ. Иногда воровал чужие готовые биты и менял местами части дорожки.       Иногда Роме нравился текст, к которому надо было написать музыку, и тогда он вкладывал в эту работу всю душу, а иногда ему было стыдно называться автором мелодии.       Иногда он делал около тридцати коротких джинглов и получал за каждый по две сотни. Иногда работал несколько ночей подряд за полтос.              Все эти «иногда» удерживали Рому на второй работе, где он получал малые, но стабильные деньги.                     — А в другую часть времени?              — А в другую не пишу. Работаю по специальности.              Было видно, что Дима ждёт от него чего-то ещё. Он смотрел на него как учитель начальных классов смотрит на ребёнка, стоящего у доски. С немым вопросом, который был озвучен пару минут назад, а ответ на него так и не прозвучал. Или, может, Роме так просто казалось.              Возможно, вообще всё это было лишь плодом его воображения, но он с трудом верил, что его запоздалый приход окажется настолько точным и малоприятным. Да и ловить его было не с чего — после капельниц метадон почти не оказывал психотропного эффекта, а лишь помогал облегчить физическую ломоту. Поэтому весомых сомнений в реальности происходящего у Ромы не было.       У него было неподъемное чувство вины, которое только усиливалось под чужим внимательным взглядом. Непонятно было только, в чём конкретно Рома провинился.                     — Ром...              — В общем, никуда я из нашего села не уехал. — Он заговорил быстро, понимая, что любой следующий вопрос может его добить. — Группу не сколотил. На концерте Никонова не побывал.              Почему-то, говоря эти слова, которые родились в попытке сменить тему, Рома думал не о Диме и его вопросах, а о себе.       До этого момента он никогда не занимался подсчётом невыполненных планов и не задумывался о том, насколько всё это было реальным и достижимым.              Пока Рома не произнёс всё это вслух, он был уверен, что это лишь несбыточные мечты, о которых не стоит и думать всерьёз.              — На барабанах, кстати, тоже не доучился. И «Фендер» не купил.              На Диму Рома больше не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, а на самом деле внутрь себя, и пытался найти там хоть что-то стоящее.              — Ром, остановись.              — Нихуя я не сделал, Дим. Поэтому ты удивился, да? Ждал от меня чего-то большего?              — Мы же не об этом сейчас говорим, — Дима положил ладонь ему на предплечье.       Старый-добрый успокаивающий, снисходительный жест.              — Хотя стой, было... Да! Да, я в пятнадцатом на «Порнофильмах» был в Саратове. Прикинь? Котлярова как тебя видел...              Дима, кажется, его совсем не слушал. Иначе нельзя было объяснить такую полную безразличия реакцию:              — Ром, на чём ты сидишь?