Наше пьяное лето

      22 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       15:49              Когда Роме было двенадцать, он стащил сигареты у своего отца. Однажды по пути в школу он достал их из бокового кармана рюкзака и предложил Диме закурить, как будто это было чем-то совершенно обыденным.       Это была полупустая пачка «Mild Seven» — светло-голубая коробка, тогда ещё без страшных картинок, демонстрирующих гангрены, рак лёгких, мертворождение и инсульт. Вместо них было простое предупреждение о том, что курение вредит здоровью.       В пачке лежала красная зажигалка из дешёвого пластика. Рома сначала долго не мог справиться с колёсиком поджига, потом уронил зажигалку в талый снег, а когда ему, наконец, удалось добыть огонь, он выронил сигарету.              В четырнадцать Рома уговорил Диму купить пиво. Они наскребли тридцать рублей мелочью после уроков и купили с помощью знакомых алконавтов полторашку светлого на двоих. Попробовав кисловатую жидкость, они сразу пришли к выводу, что пиво — редкостная дрянь. Вкус, запах и эффект точно не стоили тех денег. Но Рома решил допить.       После этого Дима позвонил его родителям. Он наврал им о сложной домашке по физике и предупредил, что Рома, скорее всего, останется у него ночевать.              Летом, когда обоим уже исполнилось пятнадцать, Рома пришёл на ЦСД с жестянкой какой-то ядерной смеси, от которой несло химозой. Это был «Ягуар». На вкус он оказался гораздо приятнее разливного пива и, как позже выяснилось, позволял улететь с одной банки.       Однажды они выпили шесть. В тот день Дима споткнулся о стык бетонных плит и налетел ногой на кусок арматуры. Стальные прутья вонзились в кожу чуть ниже колена, и Дима готов был поклясться, что рана дошла до кости. Он был уверен, что умрёт от столбняка, СПИДа или болевого шока.       Но ничего из этого не произошло. Рома заставил его допить остатки «Ягуара», и всё, что Дима помнил, — это как он проснулся на следующее утро у себя в постели с забинтованной ногой.              В двадцать четыре от Ромы почти ничего не осталось.                                          

***

                                  — Ром, на чём ты сидишь?              К собственному удивлению, Дима говорил очень спокойно. Вероятно, он уже свыкся с мыслью о том, что Рома начал употреблять.              Дима начал догадываться об этом, как только увидел его в аптеке. Рома выглядел очень бледным, худым и измождённым. Он и раньше не отличался крепким здоровьем — часто болел, прогуливал физкультуру и даже за автобусами не бегал. Но в тот момент он был особенно плох. Под глазами у него залегли тёмные круги, руки мелко дрожали, а больше всего бросалась в глаза его кофта, которая совсем не подходила для аномальной майской жары.       Когда при встрече ему сорвало крышу, подозрения только усилились. Не из-за самого факта их небольшого конфликта, а из-за того, как Рома себя вёл. Хотелось списать всё на его вечную экспрессивность, но не получалось. В конце концов, Дима собственными глазами видел, как Рома глотал какие-то таблетки, которые ему, по всей видимости, не хотели продавать, и как вскоре после этого он становился менее дёрганым и нервным.       Дима до последнего надеялся, что ошибается. Сидя на заброшенной стройке, он с внезапным облегчением подумал, что Рома просто спился. Это, конечно, было хреново, но гораздо лучше, чем наркота.       Но когда уже дома Рома потерял сознание, Дима снова задумался. Если бы Рома пил, стал бы он падать в обморок даже после целой бутылки водки?       Окончательно Диму убедили его руки и то, как быстро Рома начал отводить внимание от своих искалеченных вен. Сами по себе они были едва заметны, и Дима, скорее всего, проигнорировал бы их, если бы не увидел гематомы, расползающиеся под чернилами татуировок.              Видеть это, а главное понимать, было больно. Дима всегда считал Рому человеком с бескрайними перспективами и огромными амбициями. Он ему даже завидовал. Его уверенности и дерзкому, почти наплевательскому отношению к этому миру. Рома не боялся, что о нём подумают люди, ему было плевать на ошибки и неудачи, он шёл напролом, не жалея себя, и логично было предположить, что рано или поздно он придёт к чему-то грандиозному.              Дима помнил, как Рома горел ярким безумным пламенем. А теперь видел, что он сгорел.              — Ты что, мент?              Рома заметно напрягся. Он сидел, обхватив колени руками, и, почти не моргая, сосредоточенно смотрел в пустоту.              — Нет, я... Мне просто хочется помочь. — Дима не знал, как к нему подступиться. Он полдня пытался выбить из Ромы признание, чтобы это не выглядело как допрос, и чтобы Рома мог ему доверять, но в итоге всё вышло в точности до наоборот.              Чувствуя себя до смешного бессильным, он понимал, насколько беззубо звучат его слова. Оказавшись в подобной ситуации, Дима и сам вряд ли принял бы чью-то помощь. Он бы и слушать не стал.       И неприятнее всего было осознавать в этом свою вину. Ведь раньше такого никогда бы не произошло. Раньше Рома доверял ему как себе, если не больше. Раньше главными проблемами их жизни были математика и лопнувшая гитарная струна.              — Себе сначала помоги.              Рома резко поднялся, и Дима едва успел схватить его за предплечье.              — Ром, я правда хочу помочь. Я всё ещё твой друг, ты можешь...              — Друг? — Он высвободил руку и в упор уставился на Диму. — А где же ты был, друг, два года назад? Устраивал свою ахуенную жизнь?              Дима не смог на это ничего возразить, потому что, как бы ни было неприятно это признавать, Рома был прав.              — А теперь явился, блять, добрый самаритянин, спасать страждущих и обделённых. Молодец, круто, «там», — Рома на мгновение перевёл взгляд на потолок. — Зачтётся. Только мне твоя помощь не нужна, ясно? У меня всё в порядке, живу — не жалуюсь.              Голос Ромы дрогнул, и Дима невольно отметил про себя скачки чужого настроения.              Наверное, ему стоило забить, забыть и жить дальше. Если Роме действительно не нужна его помощь, не нужно с ней лезть.              Он уже несколько раз пожалел о том, что поддался своему желанию отыграть назад последние шесть лет жизни. Казалось, от этого стало только хуже, причём им обоим.       И теперь Дима был готов выслушать все справедливые обвинения, которые Рома на него обрушит, извиниться перед ним, признать свою неправоту, а затем сделать вид, что этого дня никогда не было. Примерно раз в пару лет потом вспоминать всю эту историю, винить себя, а затем продолжать как-то жить дальше.       Он уже делал так. На этом всё и должно было закончиться, просто ему не повезло встретить сегодня Рому.       Это была заслуженная пощёчина от вселенной. За то что «мудак и пошёл нахуй».                     Дима вздохнул и, после небольшой паузы, встал. С трудом найдя в себе силы, он поднял взгляд, да так ничего и не сказал, увидев, как Рома стоит, опустив голову, и глотает слёзы.       Погруженный в свои мысли, Дима даже не заметил, как чужая гневная речь превратилась в это. Было видно, как Рома безуспешно пытается с собой бороться: он судорожно обхватывал себя руками, напряжённо сжимая пальцами рукава футболки, кусал внутреннюю сторону щёк и мелко дрожал.              Дима несколько секунд с удивлением смотрел на него, а затем, словно опомнившись, протянул руки и осторожно обнял его за плечи, притягивая к себе. Рома бормотал что-то неразборчивое сквозь сжатые зубы, а потом, как бы расслабившись, начал тихо рыдать, неровно содрогаясь всем телом.              Они стояли так около минуты.              Затем Дима быстро сходил на кухню за водой, и после наблюдал, как Рома пьёт, стуча зубами о край гранёного стакана.              Прошло ещё несколько минут, прежде чем Рома протянул ему пустой стакан и, вжавшись в угол дивана, начал беззвучно шевелить губами, словно подбирая слова.              Он выглядел потерянным и напуганным. Казалось, что его ломает изнутри сама необходимость произносить что-либо вслух, будто он не был до конца уверен в правильности своего решения. Он часто дышал, нервно подёргивая головой, и с силой водил ногтями по тыльной стороне ладони,              — Я сначала... Просто гашиш курил... Потом начал... — Можно было подумать, что каждое новое слово отнимает у него все силы. — Начал закидываться мефом, но недолго, мне... Мне не понравилось, как это было, и я... На первый перешёл.              Рома сглотнул, тряхнул головой и ненадолго замолчал. А Дима молча ждал, стараясь сохранять спокойное, ничего не выражающее лицо.              — Теперь героин. И метадон. И... ещё по мелочи... Всякая аптека.              Рома рассказывал долго, несколько часов, но по факту говорил очень мало. Было заметно, как он боится случайно сказать что-то лишнее и будто бы ждёт после каждого своего слова чего-то ужасного. Он вздрагивал и замирал, иногда срывался на плач, а затем начинал тихо смеяться, покачиваясь, как в трансе. Дима в основном молчал. Только несколько раз он переспрашивал Рому, когда тот говорил что-то непонятное, но вместо объяснений слышал в ответ лишь «неважно» или «забей».              Вскоре Дима осознал, что за всей этой сумбурной речью скрывается попытка донести до него своё нежелание продолжать так жить. Как будто Рома действительно думал, что Дима поверит в его «живу — не жалуюсь».              Он часто повторял, что устал, что ненавидит всё это и чувствует, как «заканчивается».              А ближе к вечеру Рома всё чаще стал впадать в нервные и бредовые состояния, когда его слова сливались в прерывистый и приглушённый диванными подушками вой.              В один из таких моментов он тихо попросил у Димы таблетки. Можно было подумать, что он не хочет, чтобы его услышали. Но после затянувшегося молчания Рома снова попросил, уже чуть громче:              — Пожалуйста, Дим... Дай мне ёбаные таблетки, мне плохо... Они там, в…              — Какая суточная доза? — Дима и так помнил, где они лежат. Он даже нашёл взглядом Ромину хламиду, которую переложил на ковёр, когда садился на диван.              Он знал про синдром отмены, и знал, что одними только своими силами не сможет помочь Роме, даже если очень захочет. Если они оба будут этого хотеть.              — Дим…              Но он также знал, что не может вот так просто позволять ему упарываться.              — Скажи мне суточную дозу, и я дам тебе таблетки.              Рома снова надолго замолчал. Дима нагнулся и вытащил из его кофты метадон. Он повертел в руках банку, прочёл непонятный состав.              Это наверное было очень глупо — доверять наркоману, когда речь заходила о веществах. Но других вариантов у Димы не было.              — Для тебя тридцать будет золотой… Начинают с двадцати. Мой потолок — полтос за один раз. Суточная доза — сотка. В банке таблетки по десять миллиграммов.              Примерно через полчаса Рома наконец-то пришёл в себя. Он посмотрел на Диму с лёгкой улыбкой на лице и начал снова говорить о своих татуировках, поднимая руки к потолку. Он рассказал глупый, но до абсурда смешной анекдот о папоротниках. После этого он расслабился и долго смотрел в пустоту, напевая какую-то мелодию, с выражением абсолютного счастья. Правда это счастье было каким-то ненастоящим, как будто распиленным на части: улыбка была счастливой, голос тоже, даже взгляд, несмотря на воспалённые глаза, светился. Но когда Дима смотрел на Рому в целом, пазл не складывался.              Ещё где-то через час Рома закрыл глаза и уснул.              Только после этого Дима смог позволить себе выйти из комнаты, запереться в ванной и, сев на кафельный пол, глухо зарыдать.