Наше пьяное лето

      23 мая, 2011 год / 23 мая, 2017       Провинциальный город Саратовской области       09:01               Утром природа не просыпается. Она плавно переходит из глубокого сна в состояние невесомой дрёмы, похожей на лёгкий эфир. В это время мир ещё не сбросил с себя остатки ночных грёз, но уже готов к новому дню. Небо, словно мягкий бархат, опускается на землю в виде тёплого мелкого дождя. Капли осторожно стучат по окнам, создавая простую спокойную мелодию, которая постепенно разгоняет мысли, унося их далеко в лето.              Дима толком не спал.              Вчера Рома лёг спать на диване, потому что выиграл у него это право в «цу-е-фа», а сам он, недовольный, стелил себе на ковре. Потом среди ночи Рома свалился на пол.       Дима проснулся и, не открывая глаз, почувствовал, как Рома, видимо во сне, закинул на него руку. От него пахло палёным спиртом и сигаретами.              Лёжа под тонкой простынёй, он боялся лишний раз шевельнуться. Ему казалось, что через его тело пропустили электрический разряд. Сердце разогналось и, набирая обороты, стучало где-то в висках.       Полежав так какое-то время, Дима, повинуясь внутреннему порыву, очень медленно и осторожно повернулся на бок. Потом подвинулся ближе к Роме, вытащил руку из-под простыни и положил её ему на плечо.       С того момента Дима больше не засыпал. Просто лежал с закрытыми глазами, ощущая кожей чужое дыхание, и никак не мог расслабиться. Он боялся, что если уснёт, Рома проснётся первым и увидит, как Дима нагло устроился рядом. И тогда он не сможет объяснить своё поведение, а Рома — понять. Они наверняка поругаются, а это точно не стоило пары часов сна.       Гораздо лучше было вот так тихо насладиться случайной близостью и ничего не усложнять.              Наконец, открыв глаза, он увидел, что за окном уже рассвело. На кухне, в глубине квартиры, бабушка гремела сковородками, готовя что-то под «Необъяснимо, но факт». Дима полежал немного, без особого интереса слушая приглушённый голос Сергея Дружко, а затем осторожно высвободился из-под чужой руки и встал.              Из приоткрытого окна веяло приятной прохладой. Дима завернулся в простыню и, тихо скрипнув дверью, вышел на балкон. Как только он ступил голыми ногами на плитку, по коже пробежали мурашки.       С высоты шестого этажа он увидел двор, окутанный бледным, сероватым туманом. Пустую детскую площадку и крышу ларька, в которой скопилась вода.              Дима с наслаждением вдохнул утренний воздух и медленно выдохнул, прислонившись плечом к кирпичной стене. Ему нравилось наблюдать за тем, как начинается новый день. Он замечал, как время постепенно набирает скорость, как город наполняется жизнью. Как с отвеса скатываются крупные капли и, разбиваясь о перила, падают на пол, собираясь в маленькие лужи.              А ему ничего не важно и ничего не нужно.              «Разве что, кроме сигареты.»              Он несильно толкнул балконную дверь, и тихо позвал, не глядя:              — Ром, вставай.              В ответ из комнаты донеслось невнятное бормотание:               —...Брось червей и лезь в приямок.              Дима усмехнулся. Иногда ему хотелось начать записывать весь тот бред, который Рома говорил во сне.              — Ром! Идём, покурим.              После недолгой паузы, он услышал, как Рома пробурчал что-то совсем непонятное. Про геноцид и технику безопасности.              Открыв дверь настежь, Дима выгнулся и заглянул в зал.              — Ром!              — М..? — Рома, развалившийся на ковре, наконец вяло шевельнулся.              — Вопрос.              — Какой? — он перевернулся на спину, даже открыл глаза. Но буквально через секунду снова завалился на бок.              — Ну сколько нужно воли для такой силы мысли, когда чтоб все вокруг довольны...              — Я встану и... Убью тебя нахер.               — Ты, разбудивший в моём сердце, — Дима невозмутимо продолжал напевать, рвущую все хит-парады мелодию, которая раздражала его не меньше, чем Рому, — столько разных оттенков... Ты только номинально здесь, а чувства спрятаны где-то...              Дима увидел, как Рома нашарил рукой подушку и приготовился её кидать.              — Фальшивишь, нелюдь. Ещё хоть слово...              — Ну так вставай.              Изобразив выражение глубочайшего страдания на своём лице, Рома медленно поднялся.              Он был похож на кота-разбойника из «Бременских музыкантов»: лохматый, с торчащей вертикально вверх чёлкой и отпечатком коврового ворса на щеке. Ему не хватало только повязки на левый глаз и пары пугачей.              — Чё ты палишь так? — Рома потёр заспанные глаза. Чуть пошатываясь, сделал несколько шагов в сторону окна. — Там дождь?              — Ага, — он закивал, игнорируя первый вопрос, — Давай перекурим.                     Однажды они пришли к выводу, что им нравится курить только синее «Sobranie», и стали полностью игнорировать все остальные марки сигарет. Даже если вкус не отличался или был совсем незаметен. Им казалось, что в этом есть своя прелесть — любить только определённые сигареты. Правда, «собрания» довольно часто не было в продаже, и тогда им приходилось отступать от своих «принципов».              Выйдя на балкон, Рома небрежно протянул Диме пачку «Арктики».              — Всё настроение мне похерил, блин.              — Прости, — Дима заулыбался, из последних сил сдерживаясь, чтобы не начать зачитывать припев прямо в чужое ухо, — Мне нужно было вернуть тебя к жизни. Ты говорил о червях и приямках.              Он достал сигарету из пачки и зажал её в зубах. Рома тут же чиркнул спичкой рядом с его лицом.              — Это не повод портить людям жизнь. Ну какой, нахуй, «Винтаж»?              — Ну... — Дима коротко затянулся, — С чего, по-твоему, надо начинать день?              Рома отобрал у него сигарету. Шагнул к самым перилам и задумчиво посмотрел вниз.              — Да хотя бы с «энимал джаза». Та ещё попса, конечно... Но всё равно лучше.                                          

***

                                  За три часа плейлист лучших песен 2011 года по версии «нашего радио» подошёл к концу и сменился новым. Поэтому, открыв глаза, Дима первым делом услышал пронзительный голос Красовицкого, который предлагал зайти в знакомый подъезд и подняться на восьмой этаж.              Он даже не заметил, как уснул.              С большим трудом Дима поднялся на ноги и отчётливо услышал хруст, по крайней мере, половины своих суставов. Каждое движение сопровождалось неприятной ноющей болью в мышцах. Не вовремя напомнила о себе подбитая скула.       В последний раз он чувствовал себя так после того, как отмечали окончание летней практики в каком-то подвальном баре на Китай-городе. Тогда, как и сейчас, в голове царил непроглядный серый туман, сквозь который проступало лишь одно желание — пить.              Дима оглядел комнату в поисках воды, но увидел только пустой гранёный стакан, который валялся на полу. Он сделал шаг и завис, глядя на то, как солнечные лучи играют на поверхности стекла. Яркие блики то исчезали, то появлялись вновь. Свет преломлялся на гранях, рассыпаясь на тысячи маленьких радуг, и ему казалось, что он может наблюдать за этим явлением вечно.       Пока солнце в итоге не сгорит, поглотив галактику и не станет белым карликом.                     — Ты чё залип?              Дима вздрогнул от неожиданности. Он поднял взгляд и ему понадобилась пара секунд, чтобы понять, кто перед ним.              — Дим?              В дверях стоял Рома. С мокрой головой и полотенцем, повязанным вокруг бёдер.              Дима поздно осознал, что всё это время диван был пуст. Он обернулся, чтобы убедиться в этом, и его сердце на мгновение замерло.       Даже видя перед собой живого и здорового Рому, он не мог избавиться от мысли, что тот мог умереть, пока он спал.              — Бля... Напугал. — Дима потёр глаза и устало зашагал мимо Ромы в сторону кухни.              Вслед ему прозвучал глупый, конечно, но отчего-то показавшийся важным вопрос:              — Такой страшный?              «Нет».              Он точно не мог назвать Рому страшным. В каплях воды, медленно стекающих по его выцветшей коже, можно было даже разглядеть своеобразную красоту. Как в начале весны, когда зимняя сказка под лучами первого по-настоящему тёплого солнца превращается в грязную рыхлую кашу. Сугробы, пропитанные выхлопными газами, тают и становятся мутными лужами, в которых отражается небо. А на небе — густые серые тучи, сквозь которые пробивается золотистый свет. Плюсовая температура истерично сменяется заморозками, и талый снег приобретает необычный металлический оттенок. Тут и там появляются куски сухого асфальта и жухлая, перезимовавшая трава.       Из всех состояний природы Дима больше всего любил именно это. Самое неприглядное.              — Очень.              В глубине квартиры Рома тихо рассмеялся.              Дима налил себе воды из запылённого снаружи фильтра «Барьер». Начал жадно пить, давясь большими глотками.              Он никак не мог выбросить из головы образ Ромы, вышедшего из душа. Дима смотрел на него всего пару секунд, но успел заметить на его теле ещё несколько татуировок: две маленькие звезды, соединённые пунктиром, слева под рёбрами и чуть ниже — кривую, расплывшуюся цифру семь.                            

«Нет-нет, я уже знаю...»

                           Из зала донёсся голос Евгения Гришковца. Дима вспомнил, что на ноутбуке открыт хит-парад «Нашего радио».              — Я знаю, что юность закончилась! — музыка стала громче, и к Евгению подключился Рома.              Он вошёл в кухню уже одетый, но всё ещё с мокрыми волосами.              Дима так и замер в углу, держа в руках пустой стакан.              — Теперь я могу только вспоминать, — Рома театрально прикрыл глаза и положил руку на сердце.              Ему вдруг стало интересно, успел ли Рома закинуться чем-то, когда проснулся? Видеть его таким живым и весёлым после тревожной бессонной ночи было странно и как-то неправильно.              — А я помню, тогда и там в юности, — Рома встал посреди кухни, в нескольких шагах от Димы, и заглянул ему в глаза, будто бы с призывом. — Я не чувствовал себя счастливым. Мне казалось наоборот, что всё сложно.              Мгновение Дима колебался, но в итоге сдался и подхватил:              — Меня не слышат, меня не понимают.                     — Но теперь-то я знаю, что там и тогда было счастье. А тогда я ничего не знал, — Рома заулыбался. Светло и искренне, будто он говорил сейчас о себе, а не повторял строчки песни. — Зато я так всего хотел! Как же я ждал тогда чего-то!              Дима тоже улыбнулся. Не мог не улыбаться, потому что видел, как Рома буквально искрится, заряженный музыкой. Совсем как раньше, когда они таскали с собой по улице портативный приёмник на батарейках и выглядели как конченные придурки.              На секунду Диме даже показалось, что вчерашнего вечера никогда не было. Ни его, ни слёз, ни нескончаемых страниц сайтов московских рехабов. И как только он об этом подумал, жизнь показалась ему простой, а утро — прекрасным.              Он даже мог бы в это поверить. Если бы не видел расползающиеся под бледной кожей гематомы и язвы на сгибе локтя.              — И мне казалось, я слышу, что меня зовут... — Рома развёл руки в стороны и замер в ожидании.              Когда из зала зазвучал припев, исполняемый «на разрыв аорты», Рома, наконец, вышел из «образа». Напевая мелодию припева себе под нос, он забрал у Димы стакан.