Наше пьяное лето

      23 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       16:27                     Рома сидел на скрипучей кровати, зажав в зубах старый провод от зарядки. Провод обвивал его плечо чуть выше локтя, закручиваясь в узел и свободным концом спускаясь вдоль руки. Рядом с ним на кровати стоял ноутбук, из которого лились перегруженные рифы «Порнофильмов».              Сначала он думал, что просто окончательно разочаровался. В этом мире, в людях, в дружбе и всём прочем. Но чем больше он думал, тем чётче осознавал, что это не разочарование, а боль. Тупая и ноющая. Рома не хотел её чувствовать, пытался спрятать, замаскировать. Он пытался утопить её дешёвым вином, выкурить из себя горькими сигаретами, но она не уходила, а только росла, словно раковая опухоль, прорастала метастазами прямо в мозг и рвала его на части. Продиралась наружу сквозь редкие слёзы, которые скатывались по его щекам и падали на колени.              Музыка не спасала. Агрессивный вокал и тяжёлые гитары звучали где-то очень далеко, будто бы не здесь и едва ли помогали Роме отвлечься. Старательно вслушиваясь в текст «Велосипеда», он смог только поставить телефон на зарядку, задёрнуть шторы и подготовить всё необходимое: ложку, герыч и шприц. С третьего раза Рома смог перетянуть руку проводом. А потом на него накатила удушливой волной боль.              — Сука... — голос дрогнул, Рома подавился сдавленным вдохом. Провод выпал изо рта, протащив по губе тонкую нить слюны.              Вторая часть альбома «Русская мечта» подошла к концу. Из динамика зазвучал минорный перебор, сопровождаемый протяжным, надрывным голосом:                            

«Распростёртость кухонных пространств

      

      

Нежно греет ярким газовым цветком...»

                           Рома закрыл глаза и попытался представить, что он в другом месте, в другом времени. Там, где всё хорошо, и где он чувствовал себя счастливым: на сцене школьного актового зала, в очереди к прилавку с CD-дисками, во дворе с большими качелями, которые крутились «солнышком». Он даже смог выдавить какое-то подобие улыбки, но буквально через мгновение она превратилась в натужную гримасу, и, кусая губы, Рома согнулся пополам, не в силах справиться с болью.       Мелодия тоскливой песни добивала, заставляя его содрогаться в глухих рыданиях и выплёвывать едва слышные ругательства. Каждая нота, каждое слово словно осколками стекла врезались в сердце. Роме хотелось свернуться в клубок, спрятаться от всего мира, исчезнуть. Раствориться в пустоте. Или вколоть себе «золотую», чтобы уже навсегда избавить себя от чувств. От жалости к себе, от тоски, от обиды и от мучительных воспоминаний.              В каждом моменте его счастья был Дима.              «Ёбаный мудак», «предатель», «гнида».              Рома жалел о том, что усилием воли заставил себя позвонить ему, а не Лёхе. Ведь это было бы так просто: набрать номер, договориться о встрече, упороться. А потом вернуться на квартиру к бабушке, где всё казалось таким уютным и безопасным. Жить в счастливом неведении и не думать о том, что Дима — лживый ублюдок.                            

«Обречённо загадаю ещё раз:

      

      

Я хотел бы стать счастливым в пустоте!»

                           Тогда, пару часов назад, Рома так и не смог ничего ему сказать: просто сбросил звонок, и набрал Лёху. Где-то через час встретился с ним на заправке у судоходного шлюза, забрал вес и приехал домой.       Чудом ему удавалось держать себя в руках. Но как только Рома собрался взять шприц и уколоться, чудо кончилось.              И теперь он полулежал на краю кровати, чувствуя, как провод скользит вниз по руке, а лицо щиплет от слёз. Ноутбук выл голосом Володи Котлярова наперебой со скрипкой. У кровати стояла наполовину пустая бутылка вина. Упавший с табурета неиспользованный шприц валялся на полу.              «Тишину», с которой рушился Ромин мир, нарушила короткая вибрация — разряженный телефон включился. Меньше чем через минуту он зазвонил.              Рома медленно выпрямился и потянулся к телефону. На разбитом экране из стороны в сторону покачивались режущие взгляд цифры. Он ткнул пальцем в экран, собираясь сбросить звонок, но палец прошёлся на полмиллиметра левее, и вызов оказался принятым.              «Блядские технологии.»              Прежде чем Рома успел что либо предпринять, из динамика донёсся голос:              — Ром, прости меня.              И эти слова почему-то вызвали у него новую порцию слёз. Возможно потому, что Рома, сам того не зная, ждал именно их.              Он глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Потом подвинулся ближе к стене, чтобы не отсоединять зарядку, и взял телефон в руки.              — Чё надо?              — Поговорить.              — Говори.              — Ты где? Я сейчас приеду и...              — Я твоё вранье... — голос надломился. Рома снова глубоко вдохнул и продолжил на выдохе, — Я твоё вранье и так могу послушать.              Наступила пауза, во время которой Рома в кровь прокусил губу.              — Ром, пожалуйста... Я не хочу вот так глупо тебя терять.              Слова о том, что шесть лет назад Диме это не помешало, остались несказанными.              — Захаровых, восемь. Второй подъезд, третий этаж. Девяносто первая.                            

***

                           Рома постарался немного привести себя в порядок: умылся холодной водой, допил вино, включил тринадцатый альбом «Элизиума». Но, если верить отражению в зеркале, заметных изменений это не дало. Глаза были всё такими же воспалёнными, кожа под ними стянулась, шрам начал чесаться от слёз и покраснел. Но Дима выглядел не в пример лучше и это будто немного успокаивало.       Забившись в дальний угол кровати, Рома молча смотрел на него уже около минуты. Дима напротив бегал глазами по комнате, рассматривал пол, стены, даже потолок. А потом надолго задержался взглядом где-то под кроватью и наконец, заговорил:              — Это что?              — Героин.              — Ты...?              Рома закрыл глаза и покачал головой. Услышав чужой, полный облегчения вздох, он поморщился.       Одновременно с неприятным уколом вины где-то под рёбрами возникло острое чувство несправедливости. Это казалось нечестным — чувствовать себя перед ним хоть в чём-то виноватым.              — Ладно... Ром, послушай, — Дима сел возле него на кровать. — Сначала... Я хочу сказать, что моё предложение актуально. И всегда таким будет. Если ты вдруг захочешь...              — Не захочу. — Он прикусил губу, чтобы не сказать ничего лишнего. Языком почувствовал кровь.              — В общем, — Дима продолжил, будто не заметив его вставки, — ты прав, я тебя обманул. Сегодня и... Когда не отвечал на звонки. Это сложно объяснить...              — Ну ты постарайся.              — Я понял, что мы останемся в Москве ещё в середине лета. Тогда мы уже нашли ВУЗ, и отец начал продавать квартиру. Я готовился к поступлению, нервничал. Скучал. По бабушке, там... По городу, по школе. По тебе.              Казалось, что Дима успел отрепетировать свою оправдательную речь. Он запинался и нервничал, но в словах не терялся. Будто действительно говорил правду.              — Я перестал отвечать тебе в сентябре. Мне показалось, что так будет лучше. — Дима сделал паузу, словно ожидая какой-то реакции, но Рома молчал, — В универе я познакомился... С новыми людьми. Москва — она, знаешь... Другая. Более продвинутая, что ли. И я... Ром, я действительно думал, что так будет лучше. Что ты позлишься на меня, но потом рано или поздно успокоишься. Будешь хотя бы иногда вспоминать, не знаю, что был у тебя такой вот друг. Который оказался мудаком.              Последнее точно было сказано искренне. Без пафоса и надменности, как это было вчера, перед тем как Рома разбил кулак о его лицо.              — И что? — Рома открыл глаза, но на Диму не взглянул, — В чём ты мне признался? В том, что мудак? Я и так это знаю. Съебался и зассал мне об этом сказать. Не отвечал на звонки. Оказывается, специально. Эта исповедь тебе двери в рай не откроет.              — Ром, я не отвечал на звонки, потому что не знал, что тебе сказать.              — Да? Лови ахуенную идею: «Алло? Рома? Бля, тут такой пиздец, мы остаемся в Москве, прикинь? Я здесь поступаю, батя работу нашёл. Но я летом приеду, отвечаю. Или ты приезжай.». Ну что-нибудь такое, Дим. — он отвернулся к стене и накрыл ладонью лицо, — Или на крайняк хотя бы: «Рома? Иди нахуй, я остаюсь в Москве». Это было бы лучше, сечёшь? Чистосердечное признание.              — Ром, когда мы приехали в Москву, я понял, что ты мне нравишься. Я понял как, оказывается, без тебя хреново. Познакомился с... — Дима запнулся, подбирая слово, — С такими же, поговорил обо всём этом, узнал, что так в принципе бывает. И я не отвечал тебе, потому что мне казалось, что лучше ты будешь считать меня мудаком из-за того, что я вот так исчез, чем возненавидишь за то, что я в тебя влюбился. Ты мне нравился, Ром. Об этом я не мог тебе сказать. Из-за этого не отвечал. Я... Блять, да я просто боялся.              Это было произнесено так быстро и уверенно, что Рома даже не сразу понял, что именно услышал. Он медленно повернулся к Диме и ещё несколько секунд пытался осознать суть его слов.              — Нравился?              — Да. Можешь снова мне въебать, послать нахуй... Что хочешь делай. Только, пожалуйста, Ром, прекрати себя...              — А сейчас?              — Что «сейчас»?              В секунду исчезла вся Димина уверенность, будто кончился запал. Он выглядел взволнованным, потерянным, и казалось, что вопрос окончательно сбил его с толку.              Рома помолчал немного, задумавшись, а потом повторил:              — Сейчас — нравлюсь?