Прошу, назови меня Винс

      Новый день, который, скорее всего, пройдет ужасно, как и всегда. Но Кавински уже смирился со своей участью, так что он не слишком расстроен своим плохим настроением и головой, которая прямо сейчас раскалывается. Так в последний раз он чувствовал себя давно. Даже вспоминать не хочется когда. Однако всё может наладиться, если он наконец выйдет из неуютной квартиры и пойдёт туда, куда совсем не хочется возвращаться. Что же тут хорошего? По крайней мере, для похода в штаб наблюдателей есть причина, и эта причина — Лололошка. Хоть и он является посредником — всё-таки Кейт пропала, а не комиссар, — но от того, что именно у Кавински попросили помощь, было тепло на душе. Естественно, таких эмоций не вызвал бы кто-то другой, по крайней мере сейчас, когда наблюдатель познал все ужасы жизни в тоталитарной Империи. Но всё, что делается и не делается, — к лучшему. Ведь так?       Именно с такими мыслями Кавински уже стоит перед злосчастным штабом. Высокое, с виду непримечательное здание, выглядящее как абсолютно все офисы в Альт-сити. Но эти огромные железные ворота, в высоту чуть ли не в три этажа, действительно выделяют офис, хоть и все граждане даже не знают, что скрывается за этими массивными воротами.       Кавински устало вздохнул и провёл рукой по лицу, пытаясь хоть немного прийти в себя. Сколько он вообще сегодня спал? Вопрос останется без ответа. Ну конечно.       Наблюдатель поднял взгляд на камеры, прикреплённые к углам бетонной рамы ворот. Взглянул по очереди в каждую, а потом слегка надавил на железные ворота — те со скрипом открылись. Странно, но почему-то, как только Кавински перешёл на участок штаба, воздух резко стал тяжелым. Дышать стало немного сложнее, но благодаря нейро-респиратору его лёгкие сразу подстроились. Удивительно, как давно Кавински решил поставить себе новомодный имплант, как он никогда не пригождался ему, и как сейчас наблюдателю жизненно необходимо стал важен.       Стеклянные двери, голос искусственного интеллекта, белый коридор, лифт — и вот он, второй этаж штаба наблюдателей. Гул работающих компьютеров резал уши, так же как и звуки клавиатуры и смех людей. Как они могут так громко смеяться? Почему эти люди вообще могут смеяться? Кавински абсолютно всегда поражало, как наблюдатели показывают что-то, кроме безразличия к происходящему. Ведь на работе они именно такие — бесчувственные. Но стоит им выйти из «здания ужаса», они становятся словно детьми со своими эмоциями и загонами. Удивительная природа бытия.       Без лишнего внимания в грёбаном штабе Кавински, конечно, не получится сделать всё то, зачем он пришёл. Почти сразу, как он ступил на этот серый пол, к нему подбежал один из наблюдателей, который до этого стоял и заинтересованно слушал что-то от другого.       — Винс? Ты что тут делаешь? — спросил наблюдатель с чёрными, слегка седыми у кончиков волосами. Мужчина выглядел действительно удивлённым, характерно выпучив глаза и приоткрыв рот.       — Питер, — поприветствовал Кавински, натянув улыбку, пытаясь показать, что он рад видеть старого друга. Уж слишком старого, если быть честным. — Давно не виделись. Ты ещё больше постарел, — оценив внешний вид наблюдателя, сказал Кавински.       — Все мы стареем, — Питер пропустил мимо ушей подколку от «друга». У них заведено шутить про возраст. Никто уже и не помнит, из-за чего это появилось, к слову. — Но реально, что ты тут делаешь? Ты же ушёл чуть ли не в истерике и сказал, что никогда больше тут не появишься. Что, бизнес прогорел, и ты решил вернуться домой?       Кавински сразу же поменял выражение лица. Улыбка мгновенно спала, будто её никогда там и не было, а вместо неё губы превратились в тонкую линию, челюсть сжалась с такой силой, что на щеках проступили желваки. И как только Питер посмел назвать это место домом? Он вообще знает, что такое дом?       Кавински знал, что такое дом. И это был человек, чувство тепла и заботы, а не здание с ненавистной ему работой и такими же людьми.       Наблюдатель проигнорировал слова Питера, хоть и просто сделал вид, и направился к своему рабочему месту, где когда-то работал сутками напролёт. Иногда засыпал прямо на месте, а иногда светился от счастья. Конечно, не из-за работы, ибо странно улыбаться, смеяться и смотреть влюблёнными глазами в экран компьютера, где, кроме неприятной информации, ничего нет.       Питер сел рядом, за соседний стол, и смотрел, как Кавински судорожно пытается вспомнить пароль от своей учётной записи. Второй совсем не обращал внимания на «друга» — в голове лишь крутились разные слова, которые могли быть предположительным паролем.       — Так что ты тут делаешь? — всё-таки решил задать вопрос Питер, после чего получил агрессивный взгляд от Кавински. Он посмотрел на него, а после снова вернулся к экрану компьютера.       — Тебе ли не плевать? — спросил Кавински, продолжая подбирать пароль. Лишь бы ему не заблокировали доступ к учётной записи. Такое, конечно же, не могло произойти, но после уже двадцатого неправильного пароля паранойя поприветствовала Кавински с распростёртыми объятиями.       — Попробуй его имя, — посоветовал Питер.       — Чтобы тебе отрезали язык, и ты трагично истёк кровью, — пробормотал себе под нос Кавински, специально сказав так, чтобы услышал только его «друг», но тот сделал вид, что ничего не услышал.       Сейчас Кавински уже не скрывает, как ненавидит Питера. Смотрит прямо в глаза, скривив губы и нахмурив брови.       Но по совету всё-таки вводит имя, владельцу которого лучше не появляться в его радиусе, иначе на одного психа станет меньше, и умрёт именно Кавински — в слезах, но с надеждой на лучшее. С надеждой, которая давно скончалась прямо у него в глазах, болезненно отдавая в сердце.       Вход успешно выполнен. Добро пожаловать, Кавински.       — Вы так и не поговорили нормально?       — Питер! — голос Кавински резко сорвался на крик, заставляя всех наблюдателей замереть и повернуться в его сторону. На какой-то миг в помещении повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютеров. Его лицо покраснело от злости, вены на шее напряглись, а пальцы судорожно сжались в кулаки. — Почему бы тебе не заняться своей работой? — продолжил он, почти шипя. — Тебе так надо вставить свои два слова туда, где они нахуй никому не нужны?!       Голос звучал резче, чем он планировал. В нём было слишком много накопившегося раздражения, усталости, злобы. Будь закон хоть немного на его стороне, будь здесь не штаб наблюдателей, а безлюдная улица, он бы прямо сейчас вцепился Питеру в горло и задушил. И ему не стало бы жаль. Совсем.       Но нет. Вместо этого он мог лишь смотреть, как Питер — этот самодовольный ублюдок — ухмыляется, бросает на него снисходительный взгляд и даже не думает извиняться, отворачиваясь к своему компьютеру.       — Тупой сукин сын, — пробормотал Кавински, уже скорее себе под нос. Новое прозвище для «друга» показалось вполне уместным.       Напряжение постепенно спало, но раздражение всё ещё кипело внутри. Грудь тяжело вздымалась, сердце бешено стучало в ушах. Вокруг снова ожила суета — наблюдатели вернулись к своим делам, но не все. Кто-то делал вид, что работает, а сам продолжал украдкой наблюдать за ним. Другие открыто переговаривались, явно обсуждая его. Сплетни начали расползаться по штабу, как зараза.       Но Кавински было плевать.       Плевать на их шёпот, на косые взгляды, насмешки за спиной. Плевать, как именно его сейчас называют — самовлюблённым идиотом, истеричкой, психом, не выдержавшим давления. Лишь бы он побыстрее закончил и пошёл выпил — один.       Даже компания в лице комиссара сейчас была неуместна, хоть Кавински и хотел встретиться как можно скорее. Но нет, не сейчас. И, возможно, уже не сегодня. Настроение как-то резко пропало.       Кавински быстро переключился со своей нескрываемой агрессии на безразличие и склонился над клавиатурой, сосредоточенно уставившись в экран. Рабочий стол компьютера светился холодным голубоватым светом, а на нём в хаотичном беспорядке лежало огромное количество ярлыков. Большая часть из них вела к бесконечным папкам с оцифрованными документами, и найти что-то конкретное в этом хаосе казалось практически невозможным.       Сначала он зашёл в раздел с активными делами, но, пробежавшись по заголовкам, не увидел ни единого упоминания имени Кейт. Даже то, что о её пропаже заявляли в полицию, не отобразилось в списке. Будто этого случая никогда не существовало. Кажется, тут кто-то хорошенько постарался, чтобы стереть все следы.       Кавински нахмурился. Он знал, как работают подобные вещи, знал, что иногда данные могут исчезнуть по техническим причинам, но это был не тот случай. Это выглядело слишком аккуратно, слишком чисто, будто информация изначально даже не попадала в систему.       Щёлкнув мышью, он открыл одну из скрытых программ, обозначенную лишь серым значком без подписи. Те, кто работал здесь достаточно долго, знали, что эта утилита использовалась для поиска более глубокой информации — того, что не отображалось в стандартных базах данных. Интерфейс был до ужаса простым: одна строка ввода и кнопка поиска. Всё. Никаких категорий, никаких фильтров. Просто введи нужный номер и надейся, что система не выкинет тебя за пределы доступа.       Кавински быстро набрал номер Кейт и нажал на синюю кнопку. Экран мигнул, система задумалась, перебирая тысячи строк данных. Он нетерпеливо постукивал пальцами по столу, прислушиваясь к тихому гулу работающих вокруг компьютеров. Ожидание длилось несколько секунд, но ему показалось, что прошла целая вечность. И вот, нужная строка отобразилась.       Он сразу нажал на появившееся окно, и перед ним развернулась полная информация о Кейт: дата рождения, место проживания, идентификационные номера, медицинские отчёты. Кавински быстро пробежался глазами по строкам, но всё это было стандартным набором данных. Конечно, было странно, что в её деле отсутствовали некоторые недавние записи, но его интересовало совсем другое. Прокрутив вниз, он нашёл строку, где содержалась информация об импланте.       Статус: активен.       Глухое напряжение, сковывающее всё его тело, немного ослабло. Она жива. По крайней мере, её имплант не был отключён, а это означало, что хоть какие-то признаки жизнедеятельности должны быть. Он сжал губы, пытаясь удержать выражение лица в спокойном состоянии. Если бы Кейт была мертва, он даже не знал бы, как сказать об этом Лололошке и Радану. Но радоваться было рано.       Прокрутив чуть ниже, он наткнулся на строку, где должно было быть указано местонахождение импланта. Однако… там ничего не было. Пустота. Не просто скрытые данные, не просто замаскированные координаты — строка отсутствовала полностью, будто её никогда и не существовало.       Кавински прищурился, скользя взглядом по экрану, пытаясь найти хоть какой-то след. Любой имплант должен передавать сигнал, даже если его пытались отключить, даже если человека удерживали в зоне глушения. Всегда оставалась хотя бы последняя точка фиксации. Но здесь… ничего.       Он сжал челюсть, слегка задевая зубами кончик языка, ощущая, как внутри поднимается холодное раздражение. Это не просто ошибка. Это не сбой системы. Кто-то явно замёл следы. И Кавински очень хорошо представлял, кто именно.       «И как мне быть?» — подумал он.       Кавински определённо мог сказать, что Кейт жива, но вот её местоположение оставалось загадкой… Это ощущение безысходности давило на него, вызывая смутное раздражение, смешанное с тревогой. Наблюдателю не хотелось разочаровывать друзей, особенно Лололошку, который, несмотря ни на что, всё ещё надеялся на хороший исход.       Но что он мог сделать в этой ситуации? Скорее всего, данные об изменениях в персональном досье были удалены так же тщательно, как и местоположение импланта. Даже если бы он захотел попытаться восстановить их, это было бы бессмысленно. Удаление информации из базы наблюдателей находилось на грани невозможного — доступ к таким функциям имели лишь избранные. Калеб…       Кавински задумчиво сжал пальцы в кулак, глядя в монитор. Судя по всему, братец Кейт постарался на славу, чтобы о его сестре никто и никогда ничего больше не узнал. Это не было обычной мерой предосторожности — тут определённо была какая-то другая цель…       Калеб — поехавший головой псих, и это даже мягко сказано. Если он так заморочился над тем, чтобы убрать даже малейший след Кейт, значит, девушка находилась в реальной опасности. Это и так было понятно, но теперь у него было подтверждение.       Кавински прикрыл глаза, сдерживая порыв стукнуть кулаком по столу. Злость накатывала волнами, смешиваясь с разочарованием и бессилием. Что теперь делать? У него не осталось никаких зацепок. Всё, к чему он привык — информация, которой он раньше мог распоряжаться, инструменты, с помощью которых он добирался до истины, — теперь оказалось бесполезным.       Как он докатился до этого? Нет, не он докатился — его довели. Калеб в очередной раз загнал его в тупик, и теперь Кавински приходилось разгребать последствия. Как всегда.       Желание заглянуть туда, куда он зарекался не смотреть, внезапно взяло верх. Может, это была минутная слабость, может, это было что-то большее. Он даже не мог точно сказать, что им двигало в тот момент.       Стиснув зубы, Кавински закрыл окно с досье Кейт и машинально вписал в строку поиска номер R-700MC. Пальцы дрогнули, когда он нажал «Enter».       Информация сразу же появилась на экране, будто система даже не пыталась находить досье и оно уже было открыто до этого. Глаза Кавински сразу разбежались. Он запоминал всю информацию так быстро, как только мог. Дата и место рождения, родственные связи, медицинские данные, образование и карьера, экономическая активность… Вся информация была впитана моментально, как губкой. В самом конце списка были дополнительные зашифрованные файлы, но чтобы иметь доступ к ним, надо быть не обычным наблюдателем. Хотя, может, это и к лучшему — мало ли что Кавински мог там увидеть.       Теперь наблюдатель знает абсолютно всё… Каждый факт, каждая мелочь, даже то, о чём сам Лололошка, возможно, давно забыл или старательно пытался стереть из памяти. Как бы ему теперь не наскучил этот человек. Обычно так и происходит — когда узнаёшь о ком-то буквально всё, без тайн и загадок, интерес к нему пропадает моментально. Всё становится предсказуемым, а предсказуемость — злейший враг эмоций. Кавински мог бы поклясться, что это единственный минус обладания абсолютными знаниями.       Внутри что-то неприятно сжалось. Он провёл пальцами по колёсику мыши, машинально прокручивая текст, перечитывая строчку за строчкой, но не в силах оторваться. Чем больше он узнавал, тем отчётливее понимал: перед ним не просто собранная воедино информация, а целая жизнь, разложенная по полочкам. Без прикрас, без фильтров, без права на личное пространство. Всё было на виду — и хорошие моменты, и отвратительные.       Но Кавински не был бы собой, если бы просто взял и остановился. Внутреннее беспокойство смешалось с любопытством и странной, не до конца понятной тревогой. Он чувствовал, как в голове проносится один вопрос за другим: что именно из этого Лололошка не хотел бы, чтобы он увидел? Что скрывалось между сухих строчек и графиков? Насколько сильно эта информация могла повлиять на их дальнейшее общение? И, самое главное, был ли он вообще готов знать так много?       Он одернул себя, как только дошёл до личностного анализа и прогноза поведения. Нет, надо остановиться. Зачем он вообще хочет узнать о Лололошке с этого блядского компьютера, а не от самого комиссара? Кавински же куда интереснее будет узнавать о Ло при живом, мать его, общении. Он опять взялся за старое…       Указательный палец прошёл снизу вверх по колёсику, и он вернулся на самый верх. Курсор уже поднимался, дабы закрыть окно, но Кавински посмотрел на строку о местоположении. Да, теперь он стопроцентный сталкер. А Лололошка сейчас находится в операционном отделении Эмпориума — делает операцию на глаз. Значит, вчера он говорил правду, а не просто отмахивался, чтоб не нажраться в край. Не то чтобы Кавински сомневался в его словах, нет, он ему верил, но нутро, которое всегда подсказывало не верить на слово, поселилось слишком глубоко. Конечно, ведь это самое первое, чему учат наблюдателей: никогда никому не верить. Как бы было хорошо, если бы Кавински придерживался этого правила, как только стал наблюдателем.       Не верить, не верить, не верить… Но как же сильно ему хотелось верить в свои двадцать один.       Кавински выключил компьютер с резким щелчком и, ни на секунду не задерживаясь, поднялся на ноги. Желание уйти отсюда как можно скорее охватило его с головой, заставляя шагать быстрее, чем требовалось. Всё, что он увидел сегодня, всё, что узнал, — этого было более чем достаточно. Теперь уж точно, теперь окончательно, он навсегда покинет это место. Здание, которое сломало его жизнь, уничтожило в нём человека, стёрло эмоции и оставило лишь сухие, выверенные алгоритмы существования. Оно не стоило даже секунды его времени, и всё же он снова оказался здесь, снова копался в грязном белье, снова чувствовал эту гнетущую тяжесть внутри.       Питер проводил Кавински взглядом, наблюдая, как тот стремительно выходит из отдела, но, как только он скрылся за углом, равнодушно вернулся к работе. Некоторые другие наблюдатели тоже бросали мимолётные взгляды, но по большей части им было уже всё равно. Никто не удивился его внезапному появлению, как и никто не станет удивляться его уходу. Здесь всё забывалось слишком быстро.       Оказавшись в лифте, Кавински с силой нажал на кнопку, чуть ли не вбивая её в панель. Сквозь зубы вырвался тяжёлый, раздражённый выдох. Металлическая коробка с лёгким скрипом двинулась вниз, и он почувствовал, как напряжение начинает заполнять каждую клеточку его тела. Всё это время ему казалось, что с каждым шагом он утопает всё глубже, но только сейчас, когда лифт отрывал его от этого проклятого места, пришло осознание: выбраться из него по-настоящему он уже не сможет. Точно не в этой жизни.       Свежий воздух словно разбудил Кавински, и он, как только вышел из штаба, достал свой телефон, открыл мессенджер и написал Лололошке. Наблюдатель знал, что он точно не сможет ответить быстро — на операции ведь, — но ждать он тоже не хотел. Сейчас ему резко понадобилось внимание от комиссара, пусть даже по сообщению. Кому: R-700MC Тема: Успех Привет, Дейви. Как ты там? Надеюсь, операция пройдёт успешно и всё будет в порядке. Я был в штабе и нашёл информацию о Кейт. Не всё так просто, как хотелось бы, но детали лучше обсудить лично. Как только освободишься, заходи в мастерскую — расскажу всё, что узнал. До встречи.       Кавински не будет врать — он хотел, чтобы Лололошка пришёл как можно скорее. Эта мысль буквально сверлила ему мозг, заставляя то и дело поглядывать на экран, проверяя, не ответил ли комиссар. Он даже на мгновение подумывал сам отправиться к Эмпориуму и подождать его там, но быстро отбросил эту идею. Совсем уж не хочется выглядеть как одержимый сталкер, хотя, если быть честным, это клеймо он давно уже повесил на себя сам. Вот только для других он мог быть кем угодно — сталкером, фанатиком, неугомонным идиотом, — но для Лололошки… Для него он не хотел быть таким. Совсем не хотел.       Наконец, отлипнув от экрана телефона, Кавински пошёл в сторону мастерской. Он быстро шагал, хотя и не спешил, но оставлять свой бизнес без присмотра было всё равно что играть в русскую рулетку с пистолетом, в котором все шесть патронов уже в гильзе. Так что, с мыслями о том, как лучше преподнести информацию Лололошке и Радану, он шёл, глядя себе под ноги, рассматривая свою обувь.

***

      Второй раз за день Лололошка просыпается — теперь уже после операции. Он чувствует странное облегчение, не сразу осознавая, что произошло. Удивительно, как быстро всё прошло — всего сорок минут. Обычно операции на глаза занимают гораздо больше времени, но, похоже, здесь повезло. Но самое главное — голова больше не трещит, не ноет, как это было сегодня утром. Наркоз, оказывается, действительно хорошая штука.       Оперирующий врач сказал, что Лололошка может отлежаться десять минут, а потом его жизнь возвращается на круги своя. Но, как всегда, комиссар не жалеет ни себя, ни свой организм, который и не был против полежать десять минут, но не тут-то было. Он быстро покидает палату, не давая себе ни минуты отдыха, и вскоре оказывается на улице.       Лёгкий запах сандалового дерева, до этого едва уловимый, сейчас ощущается невероятно ярко, будто всё вокруг стало каким-то немного другим — более реальным, более насыщенным. Комиссар дышит глубже, пытаясь поймать этот запах.       Уже после того, как он вышел на улицу, Лололошка достаёт телефон из кармана штанов. Он видит, что пришло новое уведомление, и, проверив время, замечает, что оно пришло двадцать минут назад. Он открывает мессенджер. Прокручивая экран, его взгляд мгновенно останавливается на сообщении от Кавински. Сердце пропускает удар, когда он видит слова о Кейт. Эмоции Лололошки меняются мгновенно. В голове сразу начинают крутиться мысли — неужели Кавински действительно нашёл информацию о ней? Он читает сообщение снова, вглядываясь в каждое слово, пытаясь уловить любой намёк на правду. Вопросы накатываются один за другим. Что именно он узнал? Где она? И главное — жива ли она?       И вот это последнее: «Как только освободишься, заходи в мастерскую — расскажу всё, что узнал» — словно включает у Лололошки режим, когда ему уже не важно ничего вокруг. Его внимание полностью поглощает желание узнать правду, и он несётся, не ощущая усталости, без лишних мыслей о том, что было до этого. Мгновенно исчезает всякая осторожность — он просто хочет успеть, как можно скорее оказаться там, где Кавински всё расскажет. Сердце бьётся быстрее, мысли путаются, но одно ясно: он не может ждать. Всё остальное теряет значение.       Организм Лололошки всё же не совсем терял свою способность ощущать боль. Каждый шаг отдавался в его ногах лёгкой болезненностью в коленях и бёдрах, словно мышцы ещё не успели полностью восстановиться. Но это была не та боль, которая могла бы остановить его. Это скорее напоминание, что он не вечен, что его тело — это не бездонный источник энергии. Лёгкое напряжение в запястьях, чуть затёкшая спина — всё это оставалось на фоне его стремления вперёд.       С каждым шагом Лололошка всё больше привыкал к этим ощущениям, и они, хоть и слегка неприятные, становились почти привычными. Организм как будто молчал, лишь иногда напоминая о себе через небольшие уколы в суставах, но и они быстро затихали, пока он продолжал двигаться. Он не позволял боли быть важной. Всё, что он чувствовал, — это нужда, которая толкала его вперёд, желание узнать правду, которое перекрыло всё остальное.       Удивительно быстро он с Эмпориума добирается до мастерской и устало дышит во всю грудь. С каждым шагом его дыхание становилось всё более хаотичным, а изношенные ноги чуть не подкашивались, напоминая о том, что ему давно пора бы замедлиться. Но сейчас не было времени для этого. Его взгляд был сосредоточен на железной двери в кабинет Кавински, но руки слегка дрожали. Лёгкая потливость на лбу говорила о напряжении, которое всё-таки дало о себе знать. Лололошка проходит через всю мастерскую под удивлённые взгляды работников. Комиссар выглядел так, будто бежал от оравы собак, причём некоторые его всё же успели догнать.       Взявшись за холодную ручку двери, Ло с усилием надавил и, немного потеряв равновесие, ввалился в кабинет. Его взгляд тут же зацепился за удивлённое лицо Кавински, который явно не ожидал увидеть Лололошку так быстро. Однако, несмотря на это, наблюдатель всё же улыбнулся, поднялся со стула и направился к Ло.       — Что там с Кейт? Где она? Она жива? — с беспокойством в голосе спросил Лололошка, быстро подходя и положив руки на плечи Кавински. Его дыхание было тяжёлым, а глаза — полны тревоги. Но едва только Кавински хмыкнул, Ло убрал руки и шагнул назад.       — Ты что, бежал? — с удивлением спросил Кавински, поднимая брови. Лололошка, не задумываясь, утвердительно кивнул. — Ты серьёзно? Тебе только операцию провели, ты с ума сошёл? — спросил Кавински, подходя и аккуратно, но уверенно беря Лололошку под локоть, словно поддерживая его, чтобы тот не упал. Он посадил его на диван, и Ло моментально почувствовал, как его тело расслабляется от этого жеста.       — Воды хочешь? — Кавински снова получил утвердительный кивок. Он неторопливо направился к своему столу, открыл мини-холодильник и вытащил оттуда бутылку прохладной воды. Он вернулся к Ло и протянул ему бутылку. — Держи. Расслабься немного, я всё расскажу. Не переживай, — мягко сказал Кавински, снова положив руку на плечо Лололошки и слегка похлопав по нему.       Лололошка в несколько быстрых и жадных глотков опустошил бутылку до половины, чувствуя, как холодная вода скользит по горлу, утоляя жажду, которая мучила его. Каждый глоток был как спасение. Он не мог остановиться, пока не почувствовал, что хватит. Когда Ло закончил пить, он вытер уголок губ ладонью, стараясь скрыть тот дикий голод, который недавно охватил его. Взгляд его сразу же встретился с Кавински, который сидел рядом и внимательно, почти странно, наблюдал за ним.       — Так… Как там Кейт? Где она? — Лололошка посмотрел Кавински прямо в глаза с большой надеждой.       — Хм… Если вкратце, то с ней всё хорошо. Она жива, — сказал Кавински. Лололошка замер на мгновение, его взгляд стал резким, сосредоточенным, как будто он пытался понять, говорит ли наблюдатель правду. Он всматривался в его глаза, пытаясь уловить хоть малейшую тень лжи. Но, глядя на Кавински, Ло почувствовал — не обманывает. Всё было правдой.       И вот, как только осознание пришло, радость буквально взорвалась в Лололошке. Он почувствовал, как по его венам пронзает тёплый поток облегчения, как из груди вырывается тяжёлый, многодневный груз. Он не мог удержаться от этой бурной, непроизвольной эмоции. Его губы расплылись в ослепительной улыбке, и сердце, казалось, буквально выскочило из груди от счастья.       Без всяких слов, будто захваченный бурей чувств, Лололошка вдруг схватил Кавински за руку, сильно сжимая её в своих ладонях. Он сам не понял, как это произошло — просто не мог остановиться. В его глазах горела искренняя благодарность. Он был действительно счастлив, искренне, без прикрас. Лололошка почувствовал, как эта простая радость наполняет его целиком.       — Как же я рад… — сказал Лололошка, глядя на свои руки, в которых неожиданно для него была зажата рука Кавински. Он чуть испугался, но отпустил его руку аккуратно и мягко.       Кавински был счастлив так же, как и Лололошка, хоть и не показал этого. Но вот как теперь сказать комиссару, что о местоположении Кейт ничего неизвестно? Он ведь расстроит его такой новостью, и, наверное, очень сильно.       — Лололошка, — он всё-таки решил. В любом случае эта информация должна была прозвучать. — Мне жаль, но о её местонахождении я ничего не узнал. Кто-то стёр все данные.       Эти слова как удар молнии пронзили Лололошку. Радость, ещё мгновение назад заполнившая его, как отрезало — сердце будто сжалось, и комок поднялся в горле. Лололошка почувствовал, как его лицо побледнело, а выражение изменилось. Глаза потускнели, и руки как-то невольно ослабли. Внутри него что-то рухнуло, от чего даже воздух стал тяжёлым и неприятным. Он попытался выдавить хотя бы слово, но оно застряло в горле, и ему было тяжело дышать.       Где она? Кто мог стереть все данные? Он почувствовал, как всё хорошее в нём растворяется, как тяжесть этой новости накрывает его с головой. Вся прежняя радость исчезла, уступив место пустоте. Лололошка опустил взгляд, не в силах больше смотреть на Кавински, и тяжело выдохнул.       — Лололошка, — Кавински накрыл его руку своей. — Не беспокойся, я найду Кейт, честно, — наблюдатель погладил руку Ло в успокаивающем жесте.       — Правда? — спросил Лололошка, подняв взгляд и посмотрев прямо в глаза Кавински.       — Правда, — наблюдатель дополнительно кивнул, показывая, что он действительно сделает всё, что в его силах. И Лололошка верит ему.