Прошу, назови меня Винс

      Отвращение и боль будто бы всегда пронизывали Кавински. Он даже не мог вспомнить, в какой момент из обычного человека стал травмированным — благодаря одной особе и действиям властей. Но он точно знал, что как прежде уже не будет — наоборот, всё станет ещё хуже. Ведь этот круг неприятностей будет присутствовать и пожирать наблюдателя своими размерами каждую секунду. И никогда не остановится. Даже если в этом колесе, которое только наращивает скорость, появится шанс на спасение. Кавински уже никогда не сможет выбраться из порочного круга, сжигая всё живое в нём, не оставляя и толики надежды. Даже если она умирает последней. Сегодняшняя ночь только подтвердила это.       Если бы можно было умереть от внутренних вопросов и ненависти к самому себе — от Кавински не осталось бы и следа. И ведь не только это разбивало его на маленькие кусочки. Наблюдатель свыкся жить с этими двумя состояниями, когда ответов нет, а презрением к самому себе можно города разрушать. Картина окрашивалась в чёрный, не оставляя и единой проплешины на красном холсте — таком же красном, как и внутреннее состояние Кавински — из-за невероятно отвратительного Калеба.       Все те слова, которые были сказаны, напросто прожгли дыру в здравой оценке ситуации, и от чистого разума не осталось ничего. Лишь умертвляющая тишина в черепной коробке наблюдателя. Она поглощала его полностью. С каждым хлипким звуком. С каждым вдохом. С каждой судорогой в ногах, из-за которых было невозможно стоять. И с каждой новой хваткой за блондинистые волосы и вырванными волосками в белоснежной ладони Главного Секретаря.       Быть может, смерть и не была бы настолько плохой участью. Ещё в пятнадцать лет, когда всё пошло на перекосяк, желание покончить с собой ходило по пятам за маленьким Кавински. Почему тогда ему не хватило на это сил? Почему он испугался? Неужто подросток, который так мечтал встретить свой последний рассвет на крыше высотки и упасть в омут «спасения», подумал, что ему это не надо? Взамен на свою нерешительность он ведь явно не ожидал, что каждый день будет корить себя за один несделанный шаг. Всего один чёртов шаг мог бы не привести его к сегодняшнему дню.       Маленький Кавински был тем ещё ублюдком, который не думал о будущем. О своём будущем. Он заставил себя встать на ноги и ринуться прочь, пробежать десятки этажей и со спокойствием выдохнуть. Порадоваться, что он не сглупил. Но ведь он мог закончить то, что даже не успело начаться. Была бы воля наблюдателя — он бы вернулся в тот день и не совершил ни единой ошибки: сделать шаг вперёд и с улыбкой на глазах полететь вниз, на последних секундах ощущая, что сделал правильный выбор, о котором точно не смог бы пожалеть в последний миг.       Но он обязан терпеть всё, что происходит с ним. Со сломанной версией себя, которая уже ничего не может ощущать. Даже толики гнева или отвращения. Он так привык к этим чувствам, что не различает безразличие и хоть какую-то отличную от него эмоцию внутри себя, а события, происходящие вокруг, каждый раз лишь напоминают, до чего же он жалок. И всё это — его собственная заслуга. Но оправдывать свой выбор Кавински не будет. Наблюдатель знает, что в своих бедах виноват только он сам. Не какой-то психопат Калеб, который заманил его в сладкую ловушку несколько лет назад, не система, которая его порабощает. Только пятнадцатилетний мальчик, не сделавший нужный шаг.       Даже сейчас, когда вся та физическая боль пропала, а о моральной и говорить нечего, Кавински хочет прекратить всё. Наблюдатель опять вернулся туда, где ему были слишком рады, а он не в силах что-либо сделать — подыграл Калебу, вновь став его собственностью. И ведь Главный Секретарь говорил правду в их последнюю, как думал Кавински, встречу. Он вернулся туда, откуда начинал. Не по своей воле и без особого энтузиазма, но сделал это, в очередной раз подтвердив, что его существование бессмысленно. И даже если взять в расчёт новый лучик надежды на лучшую жизнь в виде Лололошки, благодаря которому Кавински вернулся на исходную позицию, ситуация всё равно продолжает быть безысходной.       Наблюдатель не винил Лололошку, ни в коем случае. Комиссар явно не желал ему зла и точно не был знаком с Калебом раньше, но колющее чувство, будто его предали, всё равно отдавалось в глубине души. В остатке души. А мания быть рядом с Ло постепенно начинала сходить на нет. Ведь тому не нужен такой человек. Разбитый, без истинных чувств, которые он смог бы показывать, и напросто испорченный. Все те ощущения привязанности к Лололошке время от времени казались Кавински ложными. Будто он просто хотел забыть прошлое и погрузиться в настоящее вместе с Ло. Но, поняв, что настоящего у него нет, наблюдатель осознал, какой урон он может нанести комиссару — человеку, у которого не было всего того, из-за чего Кавински страдает и во сне, и наяву.       Но вся эта канитель с симуляцией чувств не давала покоя. Наблюдатель не мог просто уйти из жизни Ло, не дав тому никаких объяснений или хотя бы не попрощавшись. Незакрытый гештальт, преследовавший с детства, дал понять, что нельзя быть сукой, даже если ты сломан до кончиков пальцев. Но чтобы прийти к такому выводу, Кавински понадобилось время, на протяжении которого он сомневался в каждом проблеске мыслей о том, как стоит поступить.       Причинять боль не хотелось, ведь Кавински знает, как это неприятно. Уж лучше он услышит всё, что о нём думает комиссар, чем тот останется в неведении и, предположительно, расстроится. Наблюдатель, конечно, сомневается в последнем, однако понимает, что в глубине души надеется именно на такой исход. Ведь так он поймёт, что не был безразличен Ло, и комиссар видел в Кавински человека, а не инструмент для спасения подруги.       Потому наблюдатель решил высказать всё в лицо. Что именно — он не знал. Даже не задумывался над этим. Но хотя бы увидеть Лололошку, который дал ему надежду на будущее, нить которого Кавински потерял давным-давно, было необходимо. Он чувствовал, что так будет правильно. По крайней мере, наблюдатель хотел так чувствовать и попытается сделать всё, дабы его прозрачные чувства не напрасно смогли так ловко обмануть самого себя, симулируя и обманывая и без того загрязнённый разум.       Но сейчас, стоя перед дверью и поднося руку к звонку, желание просто исчезнуть из жизни Ло билось с последними частичками человечности. На удивление, для неё было много места, но её стёрли так грубо и так давно. И дождь, тарабанящий по асфальту и маленькой крыше крыльца, стал усиливать тревогу, которой не было даже в тёмном помещении один на один с Калебом. Ветер выл, и редкие капли попадали на спину и ноги наблюдателя. И ведь он начался уже давно, а Кавински был сухим, будто только вышел из дома. Ох, кажись, он простоял тут достаточно времени. Ещё с момента, когда солнце светило своими лучами прямо в глаза, что даже очки не помогали скрыться. А впрочем, они и не должны — ведь это просто стекляшки, помогающие слегка спрятать взгляд, наполненный болью пережитого прошлого.       Ещё дольше стоять и сомневаться не стоит. Наблюдателю просто надо сделать выбор: оставить в неведении или исчезнуть вместе с последними словами. Кавински хотел, нет — желал, плюнуть на чувства Ло и не унижаться хотя бы перед ним. Но капля здравого смысла заставила его нажать на звонок.       Короткий звук трели послышался через дверь. И больше ничего. Сплошная тишина. Ведь это может быть знаком, что не стоило даже пытаться? Но Кавински всё равно снова нажал на кнопку. За дверью вновь ничего не послышалось. Закралась мысль, что Лололошка не дома. Но в этот же миг наблюдателю, сквозь барабанящий дождь и рассекающий ветер, послышался тихий тупой звук. Будто в доме что-то уронили. Значит, комиссар там. И даже если Ло не захочет принимать гостей так поздно — Кавински не отступит. Ему надо сказать хоть что-то. Не зря ведь он так долго стоял под дверью и решался нажать на чёртов звонок.       Звук трели, который невозможно было игнорировать, вновь раздался. «Если я позвоню ещё два раза и он не откроет, то уйду. Точно уйду», — подумал Кавински и выдохнул с грузом на плечах. Он снова поднёс палец, но в этот раз просто зажал кнопку, не отпуская. «Это считается за один», — наблюдатель будто оправдывался перед самим собой. Всё-таки он хотел поговорить, потому нажимал на звонок со всеми силами, которые в нём остались.       Резкий тупой звук заставил его отпустить кнопку — она, к слову, чуть ли не сломалась от натиска. Этот грохот ввёл Кавински в ступор, и он вновь раздался — теперь чуть отдалённо. Рука сама потянулась к двери, пальцы сжались, и кулак дотронулся до прохладной поверхности. Потом ещё… и ещё. А за дверью — тишина. Кавински не понимал, что происходит. Почему Лололошка ему не открывает? Ведь он там, наблюдатель точно знал.       Мысль о том, чтобы нажать на звонок ещё раз и уйти, смыло резким звуком, похожим на звон разбитого стекла. Странный холод обвил наблюдателя, вполз под кожу, сердце болезненно сжалось, и прежде чем он успел подумать, губы сами выдохнули:       — Лололошка?..       Кулак снова метнулся к двери, выбивая неровный ритм, как пульс в панике. К нему подключилась правая рука, впившись в бедную кнопку звонка с такой яростью, что в прочном чёрном пластике пошла трещина. И всё это время голос, ломкий и упрямый, резал воздух, повторяя одно единственное: «Лололошка!»       В замочную скважину вставили ключ — Кавински отчётливо это услышал. Руки медленно опускались под проворотами, и выкрикивать имя наблюдатель перестал. Позади раздался грохот грома, когда на ручку двери нажали, и она, под порывом ветра, распахнулась. Свет от уличного фонаря обнажил образ Лололошки. Его трясло, лицо было опущено, и он всеми силами пытался удержаться за комод, стоящий по левую сторону от него.       Глаза Кавински расширились от шока. Единственный вопрос, который крутился у него в голове: «Что произошло?» — но он не успел ничего сказать, как колени Ло окончательно согнулись, и он, цепляясь за мебель, почти рухнул. Наблюдатель среагировал быстрее силы притяжения: сделав шаг вперёд, ухватил комиссара за подмышки, а после быстро поменял свою позицию и перекинул руку Лололошки себе через спину, второй придерживая его.       Он откинул все свои вопросы, когда заметил капли крови под ногами Ло. Сердце резко сжалось, а на подкорке сознания появился едва заметный страх. И вовсе не такой, каким его знал Кавински. Это чувство разлилось по всему телу, сковывая движения, глаза раскрылись ещё больше, и наблюдатель бегал взглядом по прикрытому чёлкой лицу в надежде разглядеть хоть что-то. Присутствовало твёрдое желание встретиться глазами, потом оббежать лицо взглядом и, возможно, осознать, что прозрачные «чувства» были не такими уж и невидимыми.       Лололошка поднял свою голову медленно, будто она была тяжелее их вместе взятых. Его глаза чуть раскрылись, и он прошептал:       — Винс?       Кавински мог поклясться всем, чем только мог, что комиссар улыбнулся, когда понял, кто перед ним стоит. И эта улыбка ударила наблюдателя под дых. Последнее, чего он ожидал, — так это её. Такая тёплая, с лёгкой ноткой счастья. Мурашки пробежались по всему телу, а в голове появился новый фоновый шум. Мелкие песчинки этого шума вгрызались в мозг с недетской силой.       В какой-то момент показалось, что улыбка стала безразличной. И это могло бы порадовать Кавински, если бы он по-настоящему хотел увидеть, услышать и ощутить весь гнев Ло на себе. Но такое желание парадоксально исчезло, стоило только Лололошке закряхтеть от боли. Это испугало наблюдателя. В данный момент состояние комиссара стало приоритетной задачей, а состояние у него явно было не на все сто.       Быстро оценив ситуацию, насколько это было возможно, — ведь дверь с хлопком закрылась из-за сквозняка, и хоть какой-то источник света в виде наружного фонаря пропал, — он заметил лишь еле видные жёлтые переливы с левой стороны. Оттуда вела дорожка из капель смазанной крови, и стало понятно, куда можно пойти. Но ещё оставался вопрос, как.       Идти с Лололошкой, придерживая того за талию и правую руку, было чревато: ведь тот, нещадно пытаясь скрыть боль, прикусывая нижнюю губу, явно не смог бы этого выдержать. А наносить ещё больше ущерба комиссару Кавински не хотел.       Вариант взять Ло на руки был до смешного абсурден. Конечно, истекающий кровью Лололошка был бы премного благодарен за такой «сервис» — ведь ему не придётся ощущать всё, из-за чего каждая секунда стоя доводила его до посинения. Но был один единственный минус: Кавински не сможет.       Нет, сил-то у него хоть отбавляй, хотя и не должно. Наблюдатель попросту боялся. Даже если он облегчит боль Лололошке, это не значит, что Кавински сможет без каких-либо эмоций нести комиссара. Что уж говорить о мыслях, которые даже при минимальном контакте готовы задушить сами себя, а руки фантомно поднимаются и замыкаются на шее.       А третьего не дано. Впрочем, выбор и так был не очень. Третий вариант, каким бы он ни был, всё равно не стал бы выигрышным. Даже если Кавински попробует включить все свои дедуктивные способности, он не сможет найти варианта лучше, чем второй. Придётся попробовать не думать с десяток секунд, пока наблюдатель будет нести Ло на руках, как принцессу. Чёрт.       В любом случае, когда-нибудь такое могло случиться. Правда, оба не были готовы и уж точно не хотели. Не хотели смотреть друг другу в глаза.       Кавински пролез назад, через правую руку, до этого покоящуюся на его плечах, ослабил хват на талии Лололошки, из-за чего вызвал у того лёгкое похрипывание — скорее всего из-за соприкосновения пяток с полом. Наблюдатель заметил, что Ло стоял на носках, когда тот его придерживал. И, чуть пригнувшись, Кавински подхватил комиссара за обратную сторону колен. Они согнулись так же быстро, как наблюдатель поднял Лололошку на руки. Для комиссара же всё изначально произошло очень быстро: он даже сказать ничего не успел, а уже оказался на руках Кавински.       — Что ты?.. — вырвалось у Ло. Он не успел совладать с быстрым темпом наблюдателя, поэтому не осознал, что происходит, пока не наклонился в бок, чуть не грохнувшись на осколки стекла. Руки мигом зацепились за шею Кавински, ногти чуть ли не вгрызались в кожу.       — Пожалуйста, — вздохнул наблюдатель, всё-таки позволяя себе взглянуть на удивлённое выражение лица. До одури глупое выражение лица, из-за которого хотелось улыбнуться. — Держись крепче. У тебя есть аптечка?       — Да… — прошептал Лололошка. Взгляд Кавински в ту же секунду устремился прямо. Он не мог себе позволить глядеть на него ещё дольше. — В спальне. Первая дверь справа.       Ло мимолётно провёл большим пальцем по загривку наблюдателя, чем вызвал непонятное чувство у Кавински. Будто его коснулась колючая проволока, которую использовали давным-давно, но при этом приятное покалывание разлилось по всем венам, чуть ли не сжигая до тла.       Стоит покончить с этим. Дать первую медицинскую помощь, а после растоптать всё своё «хорошее» отношение к людям. Кавински не должен был вообще делать что-то, кроме унижения себя в глазах Ло, но оставить его вот так, беззащитного и явно испуганного, даже не зная всей ситуации, не хотелось. Просто нога не поднималась ступить на выход, а рот мог говорить лишь что-то хорошее, нужное, но никак не правду. Горькую и жестокую правду.       Под массивными ботинками раздался отвратительный скрежет стекла — такой же отвратительный, как Кавински, пытавшийся скрыть себя настоящего в надежде на понимание, хотя не заслуживал этого. Ещё один хруст — и ещё. Пальцы Лололошки всё блуждали по коже и коротким колючим волоскам. Неприятное желание получить ещё больше касаний раздалось где-то в глубине наблюдателя. Капля крови упала с босых ног комиссара на пол.       Стало невыносимо смотреть лишь прямо. Хотелось взглянуть на бесстыжее лицо Ло, а после — простить его за это. Ведь он точно делает это ненароком, а Кавински напридумывает себе всякого. Нет. Так нельзя. Нельзя даже давать до себя дотрагиваться. Ведь, получив ответ на вопрос, какая же на самом деле бездушная тварь наблюдатель, эти касания будут самыми колючими и неприятными для обоих.       Повернув направо, как и сказал Лололошка, наблюдатель подошёл к первой двери и открыл её. Она распахнулась из-за сквозняка и ударилась о стенку. Гулкое соприкосновение металла о бетонную стену будто отрезвило Ло, и он перестал блуждать в попытках найти точку давления на Кавински. Так это и выглядело. Ещё одна капля крови окрасила пол.       Кое-как пройдя через дверной проём, Кавински стал мотать головой, пытаясь найти выключатель. Комната была чересчур поглощена темнотой. Лололошка, как хозяин дома, быстро нащупал переключатель и легонько стукнул по нему. Свет в то же мгновение озарил всю комнату, выворачивая её наизнанку: кровать, шкаф, комод, белый стул и дверь в другую комнату.       Мигом осмотревшись — ведь задерживать внимание на вещах, которых Кавински уже никогда не увидит, смысла не было, — он подошёл к кровати с милым постельным бельём, украшенным узорами голубых цветов, и, стараясь как можно аккуратнее, усадил на неё Лололошку. Тот посмотрел на него невинным взглядом, и, о чёрт, лучше бы Кавински был незрячим. Эти глаза при свете — пусть и не натуральном — выглядели до невозможного прекрасными. Они притягивали всё внимание. А слегка взъерошенные брови лишь подчёркивали красоту ресниц, сводя с ума. Мягкий переход от носа к щекам, розоватые губы с лёгкими следами от укусов, округлый подбородок и выразительный кадык, который сейчас подрагивал от настырного внимания.       Кавински осознал, что пялится — вновь пялится — лишь когда вернулся к глазам, а те подавали признаки немого вопроса. Наблюдатель понял лишь одно: он не может. Не может устоять, не может не жаждать прикосновения, не может произнести то, что собирался. Он цепляется за сладкое самообманное желание жить дальше во лжи — во лжи самому себе. Лжи о том, что умеет чувствовать, что всё выжженное когда-то на самом деле лишь спряталось глубоко внутри, и Лололошка сумел отыскать эти забытые ощущения, чувства, желания. Но ему снова и снова приходится душить в себе эти наивные, нелепые надежды.       — Где аптечка? — тихо спросил Кавински, не спуская взгляда из-под своих постыдных оранжевых очков, которые видели слишком много.       — В нижнем ящике, — ответил Лололошка, указав на белый комод, не сводя пристального взора и явно не понимая, почему их гляделки такие долгие и молчаливые. Хоть такое состояние для них и не впервой.       Наблюдатель кивнул и, развернувшись на пятках, уже боясь снова встречаться с этими глазами, подошёл к комоду. Он выглядел непримечательно, обычный белый комод. Опустившись на корточки и открыв нижний ящик, Кавински пробежался взглядом по содержимому. Тут, кажись, была домашняя одежда Ло, а в углу лежала небольшая сумка с красным крестиком. Подцепив её за ручку сбоку, Кавински закрыл ящик и поднялся.       Поворачиваться не хотелось. Нет. Скорее не хотелось осознавать, что тяжёлый разговор с Лололошкой будет совсем не о Кавински. Вновь встретившись с этим взглядом, ещё один кирпичик из пирамиды раскрошился — прямо под ногами наблюдателя. Держать себя в руках стало сложно. Ужасно сложно. «Ты должен. Соберись, прошу тебя, Кавински».       Шаг, два — и Кавински сел на край кровати, стараясь не прикасаться к Ло. Он посмотрел на вытянутые ноги и на то, как под пятками уже собралась небольшая лужица крови. Сознание дернулось вместе с оболочкой, и наблюдатель встал, опустился на корточки и, приподняв левую ногу Лололошки за щиколотку, стал осматривать, попутно пытаясь открыть аптечку.       Мягкая бледноватая кожа ступней была беспощадно окрашена в красный цвет. Проглядывались поблёскивающие осколки толстого стекла. Кавински хотел было дотронуться до одного из них, но осознал, как бы больно стало Ло. Чёрт, а что будет больнее? Стекло, впивающееся в стопу, или слова?       — Что произошло? — наконец задал этот терзающий вопрос Кавински, ответ на который он должен был получить. Ему надо знать, какого хрена у Лололошки грёбаное стекло в ступнях, а сам он выглядел, будто на его глазах кто-то умер.       Но ответа так и не последовало. Наблюдатель поднял взгляд — и не встретил ответного. Ло отвернулся, прикусывая нижнюю губу так, что та побелела, а подбородок чуть сморщился. Ладони нервно скомкали одеяло. Лололошка явно не стремился к душевному разговору. Ну и к чёрту. Не хочет — не надо.       Кавински снова вернулся к ступне. В аптечке, слава Терре, нашёлся пинцет и баночка перекиси с ватой. Он открутил крышку, прижал комочек ваты к горлышку и слегка наклонил банку — жидкость тут же впиталась. Смоченный кусочек он аккуратно отложил на крышечку и вновь взялся за пинцет.       Знания, как вытаскивать стекло из ступней, у Кавински не было. Но, опираясь на прошлое, вспоминая, как мама, когда та ещё была более чем в здравии, помогала через слёзы и боль доставать занозы из подушечек пальцев, наблюдатель аккуратно приподнял ступню и взглянул на красную кожу. Было страшно доставлять какой-либо дискомфорт Лололошке, но это надо сделать, чтобы потом его вообще не возникало. В моменте Кавински понял, что стоило изначально повести комиссара в больницу, но осознание этого пришло только тогда, когда он дотронулся до маленького осколка.       Сверху раздался тихий стон боли, а наблюдатель, схватившись покрепче, вытянул злосчастное стёклышко. Оно было неровным и достаточно толстым, с некоторых сторон с зазубринами, из-за чего напоминало розу с шипами. Кавински отложил осколок и взял пропитанную ватку пинцетом, поднося её к месту, откуда он только что вытянул стекло. Кровь и Лололошка зашипели почти одновременно.       Следующие два кусочка оказались не настолько глубоко, поэтому их было легко вытащить. Оставался лишь последний осколок — он впивался под углом, и достать его было проблематично. Кавински переживал, чтобы он внутри не раскололся. В голове появился ещё один шум, только теперь вместе с одним словом — «аккуратней». Рука чуть тряслась, и, скорее всего, это было заметно, но наблюдатель пытался всеми силами это скрыть. Не хотелось заставлять переживать Лололошку. Он мог в любой момент дёрнуться — и тогда боли нельзя было бы избежать.       Схватив осколок, Кавински медленно потянул его на себя, но тот будто был приклеен. Ло зашипел и сжал край матраца ещё сильнее, слегка сгибаясь и выдыхая через нос. Наблюдателя парализовало. Страх сковал его движения, и он не мог позволить себе ошибиться и вновь принести боль.       — Потерпи… — шепнул он, скорее себе, а не Лололошке.       Вновь ухватившись пинцетом, наблюдатель решил достать осколок под наклоном. «Главное — потянуть вправо. Потянуть вправо. Вправо…» — по кругу бешено неслись мысли, пока пальцы нервно нажимали на металл пинцета. Кавински машинально стал поглаживающе водить большим пальцем по щиколотке Ло, в попытке успокоить и его, и себя.       Стекло поддалось и медленно выскальзывало из-под кожи. Нога комиссара чуть дрогнула, но Кавински мастерски вытащил осколок, доставляя минимум дискомфорта. Он остался зажат пинцетом, и наблюдатель, как победитель, поднял трофей вверх, показывая его Лололошке. Чёрт, он совсем заигрался.       Ло всё-таки обратил внимание на Кавински, и уголки его губ мягко поднялись вверх. Гляделки длились недолго — наблюдатель первый прервал их и вернулся к своей задаче. А сверху раздался тихий вздох, а после Лололошка заговорил:       — Я испугался, — тихо, будто не зная, с какой интонацией говорить, произнёс комиссар, и Кавински непонимающе свёл брови домиком, поднимая взгляд. — Прости… что оставил тебя там, — голос эхом отбился по сознанию.       — Ты ничего не мог сделать в той ситуации, — наблюдатель вновь спрятал свои глаза, взял ватку и прижал её к ранке. Как бы сильно он ни хотел узнать, что произошло, вспоминать сегодняшнюю ночь не хотелось.       Лололошка замолчал, скорее всего глядя с сожалением в глазах, но Кавински не хотелось видеть это сожаление. Всё, что могло вызвать в нём эмоции, должно было пресекаться ещё на стадии зачатия. С первой, левой ступнёй было покончено. Стоит побыстрее разобраться с правой, сказать, из-за кого Кейт оказалась в ловушке брата, и уйти с чистым сердцем и грязной кармой.       — Я испугался, что никогда больше не увижу тебя, — Ло одёрнул свою правую ногу, заставляя Кавински взглянуть на него. Но тот не поддался искушению, лишь крепче схватился за щиколотку и, целясь, вытащил осколок. Резко. Ло зашипел.       «Мне не стоит слушать все эти бренди. Надо побыстрее закончить», — довольно безжалостно подумал наблюдатель. Что для него характерно. Даже если он бывший наблюдатель.       — Но вот ты тут… Этот страх испарился сразу, как я увидел твои очки, — продолжал Лололошка, уже не обращая внимания на боль. А она была сильной. Кавински решил не церемониться и вытаскивал осколки один за одним, грубо и с желанием заткнуть Ло. Все эти слова — такие отвратительные и поддерживающие одновременно — топтали на месте весь план наблюдателя.       Ло сказал ещё что-то мягким, с нотками сожаления, голосом. Наблюдатель не хотел это слушать. Он попытался как можно лучше заглушить этот голос сверху своими мыслями. Впервые — желание не слышать собеседника воплотилось в реальность. И стало легче вытянуть последний осколок из ступни комиссара, вызвав у того тихое «ай». Кавински хмыкнул и положил последний трофей к кучке таких же осколков. Они сложились горкой, а вокруг были редкие капли крови.       В аптечке нашёлся бинт. Наблюдатель взял его, всё ещё стараясь не вникать в этот нужный, но невыносимый поток слов от Лололошки. Он вытащил бинт из упаковки, слегка раскрутил и уложил свободный край на тыльную сторону стопы. Придерживая, начал обматывать её плотными витками. Комиссар при этом не умолкал ни на секунду.       Намотав достаточно, наблюдатель оторвал бинт руками и разделил край на две полосы. Одну протянул снизу, другую — сверху, завязав крепкий узел на тыльной стороне стопы. Затем повторил ту же процедуру со второй ногой, пока внутренний голос пытался перекричать Лололошку. С чем успешно справлялся.       Но стоило перестать заниматься делом и неосознанно посмотреть на Ло — всё в голове затихло, а комиссар будто подсветился, привлекая всё внимание.       — Но… как ты тут оказался? — прошептал Лололошка, взглянул на свои перебинтованные ступни и улыбнулся. До звёздочек перед глазами Кавински.       Наблюдатель поднялся на ноги, они чуть подрагивали из-за неудобной позы, в которой он сидел, и смерил Ло суровым взглядом. Мурашки пробежались по спине, и Кавински понял, что настал его черёд говорить. Вываливать всю свою историю, которая таилась глубоко в нём годами. Пора говорить правду.       — Я виноват в том, что случилось с Кейт, — напористо начал Кавински. Все ходы отступления прямо сейчас разрушились перед ним, и он остался посреди бездны один. А перед ним — потерянный взгляд Ло, который ничего не понял и лишь клипал глазами. Тёмными глазами, в которых хотелось забыться и нагло врать.       — В каком смысле? — недоверчиво спросил Лололошка. Его брови слегка нахмурились, он прикусил губу, а руки сжали мягкое одеяло, оставляя на нём новые складки. Такие же, как на его лбу и в уголках глаз.       Может, стоило бы сказать, что это шутка, а после часами разговаривать о чём-то хорошем и не затрагивать прошедшую ночь? Всё-таки потеряться в синей глубине и аккуратных словах? И, невзирая на болезненный опыт, стать лучшей версией себя? Попросить повторить те слова, которые прошли мимо ушей, и, возможно, понять, что ещё не всё потеряно?..       — Я встречался с Калебом.       …Но, к великому сожалению, лжи в жизни и так предостаточно. А на вранье никакие отношения нельзя построить — будь то уже наклёвывающиеся дружеские или отложенные в долгую перспективу романтические. Ведь самое главное в отношениях — эмоции и чувства. А когда их растоптали тяжёлым грузом прошлого, переходящего в настоящее, — ни о чём человечном и простом речи и идти не может.       — Я был по уши влюблён в него. Он был самым прекрасным явлением в моей жизни, — сквозь зубы говорил Кавински, вглядываясь в туманные глаза Лололошки. — Каждый раз, когда я его видел, моё сердце чуть ли не выпрыгивало из груди.       Больно. Было больно говорить.       — А потом я стал замечать его настоящее отношение ко мне. Этот человек не чувствовал того же, что и я. Надо сказать, он вообще ничего не чувствовал. Был улыбчивым манекеном, прогнившим внутри, которому нужно было восполнять лишь «животные» потребности. Он менял меня, подстраивал под себя. Пытался слепить из меня послушную куклу, которая будет всегда ему верна.       С каждым новым словом Кавински становилось всё сложнее держать ровное лицо, оставаясь тем самым безэмоциональным чудовищем, которое боялось показать даже морщинку меж бровей. Ведь она значила бы, что он умеет чувствовать, а наблюдателям нельзя про это даже думать.       — В какой-то момент я осознал, что не хочу быть с тем, кому нужно только моё тело. С тем, кто может быть лишь смазливой куклой на публике и жестоким человеком наедине и в постели.       Кавински улыбнулся — горько и с насмешкой. Секундная слабость могла бы стоить ему всего, но, к собственному счастью, эта мимолётная улыбка выглядела лишь как физиологическая пауза между словами. Простой способ показать, что ты хоть чуть-чуть, но отличаешься от смазливой куклы. А она же и хотела тебя превратить в себя. И будет делать это, пока ты не сдашься.       — Я не выдержал. Мне было больно, до ужаса больно. И в итоге я ушёл. Не просто от Калеба, но и от всего, что меня окружало. Я стал бывшим наблюдателем. Но этот статус лишь выводил меня из себя. Всё, что было со мной долгие годы, в моменте просто растворилось. Я и не знал, что мне делать. Я остался один.       Тонкая нить печали вдруг появилась в голосе Кавински. Нет, он не хотел, чтобы всё звучало как плаксивая история. Он хотел, чтобы его не было жаль. Ведь он сам выбрал Калеба. Сам поддался чувствам. Сам виноват.       — Когда я открыл мастерскую, мне стало легче. Когда я стал больше читать, я терялся в строках. Когда я проводил вечера в компании приятелей и алкоголя, я почувствовал, что всё может быть не так уж и плохо. А после я вновь приноровился к наркотикам. Ох, я каждый день заглушал боль, вызванную своим осознанным выбором, порошком. Но мне было хорошо. Мне было до чёртиков хорошо. Я чувствовал себя поистине живым.       Рука потянулась к водолазке и слегка оттянула её у сердца. Стало трудно дышать, а сердцебиение ускорилось. Губы дрогнули в улыбке, стоило только вспомнить о белом порошке и тех эмоциях, которые Кавински ощущал. Лишь страх, апатия и гнев на самого себя.       — Я был чёртовым нариком, пока мне не решил помочь Радан. Ты знаешь, он был ебучим прилипалой. Когда я был под действием порошка, он часто приходил ко мне в голову. И я каждый раз хотел избавиться от него, лишь бы он не читал мне нотации о вреде наркотиков. Меня до сих пор удивляет, как он сам меня не прикончил. Будь я на его месте, даже не стал бы помогать конченому наркоману. Но нам повезло с Раданом.       Кавински снял очки, когда его взгляд замылился. Он подумал, что это из-за грязных линз, поэтому стал протирать их краем водолазки. А пелена на глазах даже и не думала сходить. Чёрт.       — Я принял его помощь. Стал вести здоровый образ жизни, но прибегал к сигаретам каждый раз, когда мне было грустно на душе. Я уже и позабыл к тому времени, из-за чего я употреблял. Видимо, этот чёртов порошок всё так выбил из меня дурь. Но потом… потом появился ты.       Наблюдатель отвлёкся от очков и посмотрел замыленным взглядом на Лололошку. Зрение подвело его, и через пелену он не увидел ничего, кроме размытого силуэта. Силуэта, который сидел будто на гвоздях: руки вгрызлись в одеяло, а ноги сжались в неловком молчании.       — Когда ты, Лололошка, сказал про Калеба, меня будто проткнули иглы насквозь. Я осознал, что не готов был вновь вспоминать этого человека. Ты не представляешь, насколько сильно я хотел умереть в тот момент. Я, начиная с первого дня моей новой должности, пытался не натыкаться на это имя никогда больше. Каждый раз, когда я слышал слово, схожее с его именем, меня кидало в жар. Я отказывался читать новости, ведь знал, что могу наткнуться на это имя. И в конечном итоге я слышу это имя.       Кавински понял, что пелена с глаз пропала, когда он моргнул. А на коже появилось неприятное жжение, и что-то ужасно холодное и невероятно горячее скатилось вниз, задержалось на подбородке и упало на пол.       — Я был подавлен. А когда согласился вам помогать, понял, что сухим из воды точно не выйду. Так в итоге и получилось.       Ладони сжались в кулаки, стоило лишь подумать о том, что, если бы Кавински не переспал с Лололошкой, всё было бы иначе. Самое печальное, что Ло не помнил про это. И ему надо было сказать. «Если я ему расскажу, то это точно будет концом всего. Но я… я не хочу, чтобы это было концом», — мысль пронеслась, как пуля. «Не хочу» стало повторяться с каждой секундой всё громче и громче.       — Я… — прохрипел наблюдатель, взглянув на свои ладони. Он сжал их что есть силы и разжал. Кожа неприятно натянулась.       «Я не хочу, чтобы это было концом.»       «Я хочу ещё увидеть Лололошку.»       «Я не хочу, чтобы он разочаровался во мне окончательно.»       «Я хочу быть рядом с ним.»       «Я не могу себе этого позволить. Не могу.»       — Мы с тобой переспали, — Кавински опустил руки и поднял взгляд на Ло.       В его глазах бились волны о риф. В его глазах моросила жуткая метель. В его глазах кружилось торнадо. Его глаза опустели, а губы беззвучно прошептали: «Что?»       — Вечером, перед днём, когда вы пробрались в Башню Света, мы встретились в клубе и потрахались в кабинке туалета. И благодаря этому Калеб заманил нас в свою ловушку, — Кавински сделал неопределённую паузу в надежде, что Ло перестанет молчать и скажет хоть что-нибудь. Но он молчал. — Он похитил Кейт только для того, чтобы вернуть меня. Он убил в ней всю любовь к брату. Растоптал всю веру в человечность. Подверг самому жестокому эмоциональному насилию родную сестру, чтобы вновь вернуть любимую игрушку. И всё это из-за меня. Из-за меня!       Наблюдатель выкрикнул последние слова с напором и призывом к ненависти. Он хотел, чтобы его ненавидели. Хотел, чтобы на него кинулись с кулаками. Банально получить оскорбления в свою сторону. Хоть что-то, что дало бы понять, что он сделал всё правильно, рассказав правду. И чтобы он перестал прятать своё прошлое от человека, с которым хотел проводить настоящее. Даже если это было мимолётное желание спрятаться от боли и воспоминаний. Пусть ему это не поможет, а только усугубит ситуацию, и пострадает не только он.       Но Лололошка молчал. Тишина стала давить на Кавински. Он не понимал, сколько прошло времени с его последних слов и сколько пройдёт ещё. Пока это молчание продолжалось, наблюдатель не мог и двинуться. Его охватило неизвестное чувство, которое он до этого никогда не испытывал. Чувство, будто время остановилось.       Наблюдатель смотрел в непроглядные глаза и не понимал, почему их владелец молчит. Зачем он молчит? Почему? Он думает? Но что тут думать? Всё ведь ясно, как белый лист, на котором написано лишь «Виноват.» Кавински виноват во всех страданиях: Кейт, Радана, Лололошки. Они все страдали из-за него. Потому что когда-то Кавински сделал неправильный выбор. Будь он поумнее — этого не произошло бы никогда. Все бы жили спокойно, без лишних проблем.       — Мне жаль, что не оправдал твоих ожиданий, — Кавински больше не мог взглянуть в лицо Лололошки. На него давило это долгое молчание. Но ждать ответа он не был намерен. — И прости.       Как и было задумано изначально, наблюдатель лишь расскажет правду — и уйдёт из жизни Лололошки навсегда, оставив за собой горький шлейф долгой лжи. По крайней мере, попытается. Как бы сильно он ни хотел остаться, придётся сделать шаг назад: оставить настоящее перед собой, погрузиться в прошлое и остаться там навсегда. Ведь так нужно. И другого варианта просто нет.       Захлопнув за собой входную дверь, он тут же оказался в объятиях ветра — колючего, ледяного, с запахом мокрого асфальта и увядающей листвы. Холод резанул виски, а дождь мгновенно облепил одежду, прилип к коже, тяжёлыми каплями скатился с подбородка. Волосы, намокнув, липко прильнули ко лбу. Всё вокруг слилось в холодную тьму.       Кажется, это было идеальное окончание дня.