Прошу, назови меня Винс

      Удивительно, как мысли преследуют человека всегда. Нельзя просто перестать думать о чём-то. В любой ситуации ты будешь размышлять над чем угодно, будь то действие, которое происходит сейчас, или будущее, кажущееся неименуемым. И в каждом состоянии ты будешь думать. Пусть тебя будут перебивать, твой рот будет пытаться заглушить весь фоновый шум, или, сосредоточившись на окружающем мире, ты подумаешь, что наконец прервал эту нить. Но раз ты про это подумал — у тебя не получилось. Убежать от самого себя, увы, невозможно, даже если это желание разлилось по всем венам, наполняя тело неприятным жжением невозможного. Будь воля, многие точно бы хотели перестать придумывать сценарии хоть на чуть-чуть.       Конечно, на долю секунды ты можешь остановиться и опустошить разум, но ведь это кратковременно. За каждой мыслью идёт другая. А если по своей природе ты чаще думаешь, чем говоришь — желание покончить и просто насладиться минутой тишины, без вопросов, без раздумий, возрастает в невероятных масштабах. Но нигде и никогда ты не получишь спокойствия. Даже после смерти многие надеются на продолжение жизни, однако они явно не задумываются: а надо ли это вообще?       И вся цепочка, весь лабиринт мыслей не даёт тебе успокоиться, а после — взглянуть на ситуацию здраво. Ты каждый раз заходишь в тупик, оставляя на себе шлейф неудачи. Попытки остановиться никогда не заканчиваются. И ты ползёшь по этой жухлой траве в надежде перевернуться на спину и просто смотреть в непроглядные облака, но к тебе липнут травинки с каждой секундой всё больше, втягивая в пучину размышлений. И тебе нигде не удастся скрыться. Шелест лишь станет громче и острее, отрезая все наружные факторы. А когда вокруг станет совсем тихо, ты прикроешь глаза и всеми силами захочешь почувствовать умиротворение — ничего не выйдет, как бы ни пытался. Ведь нельзя просто перестать думать.       Это наказание или же проклятье не уйдёт даже во сне. Напротив, станет слишком ярким. Всё, что крутилось в голове перед тем, как прикрыть глаза, воссоздастся там, где выход не просто за дверью, а под десятками замков. И ты будешь видеть свои переживания, свои страхи и желания. Назойливые мысли обретут картинку, а некогда радостные эпизоды сотрутся в пыль, даже не предупредив. Цепляться за них станет невозможным, но слишком желанным. Теряясь, бездна будет затягивать глубже, пока что-то тёплое и до этого мотивирующее идти дальше — растворится.       Некий монстр из страхов и переживаний будет лакомиться тобой во сне, пока ты лежишь неподвижно и размышляешь над вопросом «почему». Ведь боли от жестокой тьмы ощущать всё равно не получится, а нарастающая тревога пропадёт, оставляя за собой только пустоту. Остаётся только ждать, когда можно будет двинуться и сбежать от монстра, взяв контроль над своим телом и разумом в полной мере. Перестать слышать свои настоящие мысли, сделав вид, что бредовый сон не является правдой, где всё ясно, как белый день. Попытаться обмануть самого себя в очередной раз, забывая о той точке, откуда началось фальшивое отношение к окружающему миру. Где желание жить во лжи превышает все моральные принципы.       Увы. Как бы сильно ни пришлось стараться, продолжить нормально существовать не получится. Будь то во сне или наяву. Может, в царстве Морфея находиться даже лучше. Ведь в нём ты не можешь ничего делать, лишь наблюдать за собой со стороны. А когда тебе всё подвластно — становится страшно. Страх натворить ещё больших глупостей чересчур силён. Но выбор всегда нужно делать, даже если боишься. И чёртовы мысли становятся ужасно маниакальными, а тем количеством вопросов, которые появляются сами собой, можно пытать людей.       На данном этапе жизненного пути у Ло есть парочка навязчивых. «Зачем он мне всё это рассказал?» — первый и самый главный. Ответ на него волновал больше всего. «Почему он считает себя виноватым?» — мог бы быть наравне с первым. «Мы переспали?» — был третьим, более фоновым, чем два первых, но именно этот вопрос тарабанил по сознанию ужасной, неумелой дробью. Именно от него становилось не по себе: пальцы сжимались, а мозг трещал в попытках вспомнить хоть что-то.       Лололошка жаждал получить ответы, но последние слова Кавински не давали никаких надежд на ещё одну встречу. Её бы было вполне достаточно, чтобы расставить все точки над «i». Ло смог бы доказать неправоту наблюдателя и попытаться помочь ему. Ведь обычный, не поломанный человек явно не будет винить себя в вещах, на которые он не мог повлиять сразу же.       Кавински не мог знать о том, какой Калеб на самом деле. По его же словам он был по уши влюблён в него, а любовь — самый сильный инструмент. Влюблёнными людьми слишком легко управлять, манипулировать и использовать. И это не вина Кавински. Его сломали, и логично, что он будет думать, что это из-за него самого. Но так не должно быть, ведь так нельзя. Нельзя загонять себя в рамки, которые даже не ты нарисовал, и никак не пытаться выбраться из них. Нужно осознать, как всё исправить хотя бы сейчас. Прошлое так и останется чем-то недосягаемым, да, но ведь остаётся настоящее и будущее, где от собственного благополучия зависит вся дальнейшая жизнь. Но без должной помощи самому будет сложно достичь стадии принятия и просто жить дальше, не озираясь на то, что уже не имеет значения. Конечно, только если тебе не напоминают о болезненном прошлом, даже если ты уже смирился с ним. Ло уверен — Калеб не оставит всё просто так.       По рассказу стало понятно, насколько сильно нездоровым является главный секретарь. За три встречи было бы сложно понять это в полной мере. Но имея при себе информацию о прошлом, легко охарактеризовать Калеба. Он мерзкий, нарциссичный и психологически нездоровый человек с манией величия. Гадать, почему он таким стал, находится на уровне невозможного. Даже условная Кейт не поможет в этом разобраться, к тому же подруга явно не нацелена пока что говорить. Но Лололошка и не пошёл бы к ней за советом: всё-таки её брат окончательно стал чудовищем после случившегося, и даже малейшее упоминание его будет болезненным, как для Кавински. Один человек испортил жизнь самым близким, сломал их и получил удовольствие, и кто знает: остановится ли он на этом, оставит в покое? К сожалению, ответ очевиден. Громкое и твёрдое «нет». Поэтому помощь как никогда нужна двоим. Только вот как разорваться?       Когда ставится вопрос о помощи, Лололошка всегда на всё готов, но в данной ситуации придётся делать выбор. Кому помочь первому с тем учётом, что и Кейт, и Кавински важны для комиссара. Подруга всегда является ярким лучом солнца, от неё заражаешься доброй энергией, и она — самый верный пример лучшего друга. А наблюдатель… Ло понимает и осознаёт, что быстро прикипел к Кавински, и отрицать это было бы очень глупо. Но одновременно с этим есть сомнения. Правильно ли он поступит, пытаясь помочь? Потому что Кавински явно пожелал больше не пересекаться никогда, но ведь он не может отрицать привязанность, пусть у него и боязнь её проявлять, как можно было понять. Ло трактовал всё так, что наблюдатель напросто боится принести ещё больше боли и страданий другим, близким людям. По крайней мере комиссар надеется, что был для него значимым — с тем учётом, что они имели близкий контакт, о котором Лололошка так и не вспомнил. Может, и хорошо, что.       И вот что получается: помочь всем и сразу не получится, но в случае с Кейт есть «подушка безопасности» в лице Радана и Хейли, а у Кавински — нет. Лололошка уверен, что наблюдатель не расскажет их общему другу ничего. У Ло есть мысль, что Кавински только с ним был настолько честным, ведь ему надо держать планку строгого и бесчувственного человека. Даже непонятно зачем, ведь он уже давно не наблюдатель. Ло думает, что кроме привязанности и дружбы у Кавински нет других причин рассказывать о себе всё. Но комиссар всё ещё игнорирует факт совместно проведённой ночи в таком ключе. Ему вообще непонятна эта тема. Сердце Лололошки само по себе начинает ускорять свой темп, и ему становится ужасно неловко только от одной мысли, что у него могло быть что-то с наблюдателем, да ещё и в таком месте, как общественный туалет. Если у них правда был секс, то комиссар может только посочувствовать людям, которые могли всё слышать. Вообще, до какого состояния надо напиться, чтобы совершить такой безрассудный поступок? «Опять мысли крутятся вокруг этого…» — Лололошка мог лишь вздохнуть.       Присутствовало желание стереть себе память с момента, как ему поведали о близости, чтобы просто взять себя в руки и что-то начать делать, а не сидеть, свесив ноги с кровати и бить себя по лбу. Впрочем, что сейчас Ло сможет сделать? Его стопы до сих пор болят, стоит только соприкоснуться с полом, а разум не может ни на чём нормально сосредоточиться. Вот и получается, что Лололошка заперт сам с собой, без возможности выбраться или позвать на помощь. Средств связи нет, телефон валяется где-то на кухне, наверное разбитый, а компьютер находится в кабинете, до которого надо ещё дойти. Хотя в теории можно было бы поползти, но в коридорах всё ещё валяются осколки стекла, по которым, как оказалось, не очень-то приятно ходить, что уж там ползти. Но ничего другого Ло не придумал, потому придётся освоить навык хождения на четвереньках и, минуя стекло, дойти до кухни.

***

      Кавински впервые не знает, какую эмоцию он ощущает. Есть ли что-то между удовлетворением и горечью? В первые минуты за дверью он ощутил именно удовлетворение, но, идя под ливнем, промокая до нитки, наблюдатель понял, что ему больно ощущать это удовлетворение. Будто он шёл по тонкому канату через ущелье с близким человеком, а дойдя до конца, понял, что никого сзади и в помине не было. И ничто не поможет в этом ощущении пустоты внутри. Кавински потерялся в себе и своих чувствах. Правда уже не казалась такой необходимой — она сломала всё, что только могла, оставив на худой конец привкус поражения. Да, наблюдатель точно поиграл…       Смысл продолжать жить испарился на глазах, а мир вокруг вмиг окрасился в чёрный с белым, давая понять, как же сильно бьёт по сердцу горькая правда. Кавински окончательно разделся, показав все шрамы перед тем, перед кем хотелось их прятать изо всех сил. Ни одна капля прошлого не должна была попасть в настоящее, пусть даже будет лить как из ведра, это просто недопустимо. Но дождь не прекратится уже никогда, ты промокнешь насквозь и будешь дрожать от холода, застревая ногами в глубоком болоте, которое затягивает без возможности выбраться. Видимо, такова судьба человека, который когда-то сделал неправильный выбор.       Голова в край опустела, когда Кавински приехал домой, в свою холодную, неживую квартиру, наполненную запахом табака и сухого белого вина. Когда в последний раз наблюдатель проветривал квартиру? Перекати-поле катилось туда-сюда, за окном виднелся тихий, тёмный Альт-сити, а сердце щемило от тупой боли: кто-то бил по нему молотком правосудия, напоминая, что Кавински сделал правильный выбор. И к чёрту. Так надо, так нужно и так правильно! Ничто не сильно, как правда. Она всегда либо нужная, либо болезненная. Сейчас наблюдатель ощущал смешанные эмоции: мозг твердил о надобности, а грудную клетку сдавливало до звёздочек перед глазами.       Кавински хотел перестать чувствовать себя ужасно, прямо сейчас ему хотелось выкурить пару сигарет, но те, как назло, промокли из-за ливня. Больше сигарет, кроме как этой пачки из кармана куртки, не было, а электронные сигареты наблюдатель не курил. Промелькнула мысль, что сейчас он бы выкурил что угодно, будь то хоть скрутка наркотиков. Он не изменится никогда, аддикции не уйдут, и Кавински останется навсегда отвратительным человеком, которому лишь бы перестать чувствовать отрицательные эмоции. Алкоголя тоже не было — последние бутылки виски были выпиты ещё пару месяцев назад, в разгар лета, когда хотелось лишь наслаждаться жизнью и не думать ни о чём. Внутри появилось щемящее чувство, хотелось убежать от него любым способом.       Наблюдатель опустился на диван, откидываясь на мягкую спинку, снял очки и потер переносицу, громко выдыхая. «Теперь ничто не сможет меня остановить от необдуманных поступков… Мне… мне не жаль. Мне абсолютно всё равно,» — думал Кавински. Сердце будто забилось чаще только от одного осознания, что всё кончено, а на лице появилась грустная ухмылка, больше похожая на улыбку психопата, которому только в радость причинять другим боль. И ведь в этом есть частичка правды, как ни погляди. Таким его сделала работа наблюдателем и Калеб. Ядрёная смесь, оказывается, которая окончательно сломила Кавински.       Чувство полной свободы в своих действиях на первый взгляд показалось очень заманчивым для наблюдателя, но маниакальный главный секретарь не даст ему его в полной мере. Этот лживый ублюдок не отпустит Кавински. Очевидно, но сначала наблюдатель даже и не осознал этого. Выходит, что пока он не разберётся с Калебом, то ни о какой свободе и заикаться даже не стоит. Но как же можно от него отвязаться? Попытаться убедить? Просто скрыться, как делал это в прошлые разы? Нет, всё это не заслуживает даже шанса на успех. Разговоры с психом могут привести к ещё худшему состоянию их «отношений», а прятки — тем более. Сволочью до конца не хотелось быть. Калеб, наверное, уже давно придумал, чем будет шантажировать Кавински, чтобы тот остался с ним навсегда. Самое страшное, что он может повторить инцидент с Кейт, только, допустим, заменить её на кого-то другого. Кто больше важен для наблюдателя, даже когда он перерезал все отношения, рассказав правду. И ведь Кавински точно вступится за Лололошку, если с ним что-то произойдёт. Дурак…       Безвыходных ситуаций не бывает, это наблюдатель точно знал, но сейчас ему серьёзно казалось, что он попал в процент счастливчиков, у которых нет никаких вариантов. Даже представить невозможно, как прекратить этот поток нескончаемых страданий. Насколько бы сильно Кавински к нему ни привык, но настал час, когда стоит остановиться. Пусть у него уже и нет смысла в жизни, пусть он погряз в болоте под названием прошлое и не сможет выбраться, но попытаться нужно. Наблюдатель устал, ужасно устал. Пускай он и не проживёт долго без смысла, но ему хотелось в конце пути ощутить хоть каплю умиротворения, чтобы жизнь не казалась чем-то ужасным, наполняющим каждый день бессмысленностью и желанием остаться ни с чем. Хотелось вновь вернуться во времена беззаботного детства, окунуться с головой, а после вынырнуть и понять, что как раньше уже не будет.       Кавински улыбнулся, стоило ему вспомнить о своём детстве, о матери. С какой теплотой она относилась к маленькому Винсу, как всегда пыталась ему помочь и верила, что её сын вырастет достойным человеком. Наверное, даже в последние минуты своей жизни она также думала, надеялась на лучшее, пока сынуля не прострелил ей череп, а после с холодной улыбкой заполнял протокол об устранении государственно опасного преступника. Грэйс никогда в жизни не поверила бы, скажи ей кто, что её застрелит собственный сын. Она была хорошей мамой и человеком вообще, но ей никогда не везло с окружающими её мужчинами. И больше всего она боялась, что сынуля пойдёт по стопам отца, но он стал ещё хуже. Ужасным, бесчувственным выродком, который навсегда останется один, что бы он ни пытался сделать.       От кошмарных воспоминаний Кавински скрутило, по коже прошлись ужасные мурашки. Он не хотел всего, что с ним произошло. Не хотел видеть слёзы, наполненные страхом, текущие по щекам матери, когда наблюдатель навёлся на неё пистолетом. Не хотел ощущать себя пустым местом и игрушкой для кого-то. Не хотел каждую секунду жалеть о своих несделанных поступках. Не хотел быть тем, кем является. И уж точно не хотел причинять другим боль, когда сам не мог с ней справиться. Все знают, что монстрами становятся, но Кавински думает, что он им родился. А всё, что он прошёл, — это лишь чей-то сценарий, по которому он обязан следовать без возможности что-либо изменить.       Прикрыв глаза, перед Кавински появился отчетливый образ Калеба с его отвратительной улыбкой, а рядом с ним — Лололошка, которого обвил черный туман. Но на его лице было видно презрение — не то к главному секретарю, не то к наблюдателю. Дотянуться до Ло было невозможным, а Калеб стоял так близко, что хотелось выбить из него всё желание присвоить себе Кавински. Чтобы на этом лице спала ненавистная ухмылка и появился животный страх. Если так подумать, наблюдатель никогда не видел главного секретаря со страхом в глазах. Будто эта эмоция была у него заблокирована. И Кавински хотелось её увидеть, поистине насладиться. Что же может напугать Калеба? Как заставить его испытывать страх?       Распахнул глаза наблюдатель уже тогда, когда из окна били лучи солнца, попадая на кожу и всё ещё слегка мокрую одежду. Он и не заметил, как заснул. Диван успел пропитаться влагой, и на нём виднелось мокрое пятно. Но сейчас это всё неважно, ведь Кавински осенило. Идея, как заставить Калеба бояться, вспыхнула в голове. Надо быть тем, кем его сделали, и не пытаться лепить из себя непойми что. Раз Кавински — наблюдатель, то стоит выполнять свою работу качественно. Главный секретарь ужасно надменен и делает, что ему только вздумается, так почему такой человек всё ещё находится у власти? Кто вообще разрешил ему решать за других? И интересно, почему Кавински не может быть таким? Кто ему запретит творить, что вздумается? Частичка здравого смысла? Вера в лучшее? Эти два качества давно погибли вместе с человечностью, которую так тщательно пытался сохранить Кавински. Но разве по отношению к такому ублюдку, как Калеб, это всё должно присутствовать? Конечно же нет.       Как удачно: на телефон наблюдателя пришло сообщение от главного секретаря, где тот с угрозами звал Кавински к себе, а точнее — в тот подвал, где они будут один на один. Теперь, когда у жизни пропал смысл, желание остаться с Калебом навязчиво завлекало, и ничто не сможет его заставить пропасть. Ведь благоразумия уже давно нет, а желание мести приятно обволакивает и заставляет действовать как можно скорее. Потому, односложно ответив на сообщение «буду через час», Кавински просто вылетает из квартиры, кажется, даже не закрывая её, и направляется в мастерскую, чтобы захватить самый достойный аргумент.       Улицы после ночного дождя были насквозь пропитаны сыростью, где-то вода ещё не слилась в стоки, а листья от деревьев, которых в городе было столь мало, прилипли к асфальту, впоследствии и к ботинкам наблюдателя. Но это не имело никакого значения. Кавински видел перед собой лишь цель, потому он сметал на пути все препятствия, когда рассекал улицы на машине, резко заворачивая на углах и создавая всевозможные аварийные ситуации на битком забитых дорогах Альт-сити. В крови нервно играл адреналин, а в салоне гремел оглушительный хард-метал, басы которого точно слышно за километр. Сердце поддавалось в бит, пальцы левой руки стучали по рулю, а правой Кавински чесал шею, впиваясь ногтями в кожу и оставляя красноватые следы. Как бы он себе ни внушал, что спокоен, всё было видно на лице.       С последним поворотом Кавински чуть ли не сбил мирно идущего прохожего, но вовремя остановился и вылез из машины, даже не извинившись. Впрочем, этому парню извинения от наблюдателя точно не нужны: он убежал, поджав хвост, не пытаясь даже спорить. Кавински нажал на кнопку блокировки и быстрым шагом зашёл в мастерскую. Рабочий день уже давно начался, и шумы были ужасно отрезвляющими. Повсюду сновали механики, не давая нормально пройти. И один такой остановил Кавински за плечо, а сзади послышался голос.       — Винс? — голос Радана можно было узнать даже в таком шумном месте, как мастерская. Наблюдатель развернулся к нему в полубок и уставился на поражённое выражение лица друга. Да, он явно не ожидал его увидеть. — Ты в порядке? Как ты?.. Что ты?.. Я думал, ты остался там… С тобой что-то сделал этот выродок? — Радан сжал плечо Кавински и слегка потряс. Наблюдатель смахнул руку друга и без слов направился в свой кабинет.       Быстро сократив дистанцию, Кавински зашёл в кабинет, томно выдыхая. Сейчас точно нельзя было останавливаться на разговоры с кем-либо. В комнате стоял отвратительный запах затхлости, видимо, наблюдатель забыл открыть форточку на проветривание в последний раз, когда уходил. К чёрту. Он подошёл к столу и, открыв верхний ящик, вытащил оттуда всё, что было: стол вмиг стал захламлённым. Кавински подцепил уголок фанеры и поднял её. Да, тайник был простым, но самым лёгким в реализации. Убрав деревяшку прочь, на дне ящика красиво покоился аргумент. Потрясно. Наблюдатель любовался бы и любовался, но дверь открыли, и пришлось закрыть ящик, пряча содержимое, даже если его нельзя было увидеть, не подойдя к столу.       — Винс? — Радан показался из-за двери и на хриплое «что» от Кавински зашёл, закрывая за собой. Он сделал пару шагов, оказавшись по другую сторону стола. — Что случилось? — обеспокоенно спросил друг.       — А что случилось? — в своей привычной манере передразнил наблюдатель. В итоге разговора не избежать, но можно сделать так, чтобы он побыстрее закончился.       — Ты сейчас серьёзно? — Радан был в недоумении. — Как ты тут оказался? Что произошло? Я видел то сообщение, которое ты написал Лололошке. Зачем ты остался там и как выбрался? — друг повысил голос, скорее из-за беспокойства. Но его глаза горели, сжигая всё на своём пути. Только вот Кавински был из огнеупорного материала, потому не поддался.       — Какая уже разница? — закатил глаза наблюдатель и кинул беглый взгляд на ящик. Руки чесались, но Радан своим присутствием не позволял дотронуться ни до чего. — Ты закончил с вопросами? — спросил Кавински, сложив руки на груди, показывая всем своим видом, что не хочет продолжать разговор.       — Нет! — крикнул друг.       — Славно, тогда иди работать, — проигнорировал его наблюдатель и улыбнулся, разглядывая то Радана, то дверь, куда тот должен был пойти.       — Винс! Нет. Скажи мне, какого хрена? Ты думаешь, что это круто — заставлять меня переживать и ничего не говорить? Я не знаю, что творится в твоей наблюдательской голове, но друзья так не делают! — глаза механика готовы были вывалиться из орбит от гнева.       — А с чего ты решил, что мы друзья? — абсолютно безэмоционально спросил Кавински. Вопрос и интонация поставили в тупик Радана: он застыл, вглядываясь своими глазами в ровное лицо наблюдателя. И, кажется, у «друга» что-то сломалось внутри. — Не надо проецировать на меня свои желания. Мы не друзья.       — Я тебя понял, — сказал Радан и мигом ринулся из кабинета, хлопнув дверью со всей силы.       План сработал. Может, это стоило всей их дружбы, но Кавински был уверен — по-другому он не смог бы выгнать друга из комнаты. К сожалению, неприятная горечь на языке появилась с последними словами, и наблюдатель стал чувствовать себя ужасным человеком. Но он понял, что таким и должен быть. Мразотным, неэмпатичным и гнилым человеком. Так надо — и он будет придерживаться этого образа. Осталось только разобраться с главной проблемой — не только Кавински, но и всех граждан Империи.       Рука потянулась к ящику, наблюдатель вытянул его со всей силы, не сдерживаясь, он расплылся в улыбке. Единственная оплошность Империи была в том, что она не забирала оружие у бывших наблюдателей, хотя, возможно, это Кавински был особенным, чересчур привилегированным и неприкасаемым лицом. Империя сама виновата, что выбрала Калеба на должность Главного секретаря, ибо кто, как не он, замолвил словечко перед Инспектором — Кавински был уверен в этом на все сто процентов. Система, которая работает как часы, впервые допустила ошибку, и стоить она ей будет очень дорого. Где же они найдут ещё одного отбитого на голову психа на должность Главного секретаря?       Наблюдатель схватил пистолет и прокрутил его в руке. Воспоминания сами нахлынули: как ему вручили оружие в первый же день работы наблюдателя и ведь, главное, не побоялись давать двадцатиоднолетнему парню пистолет, не удостоверившись в его здравомыслии. Красивый белый корпус отражал свет на всю комнату, создавая различные переливы — красота да и только. Наблюдатель вытащил обойму и быстрым движением вставил патроны, которые валялись по всему ящику. Заполнив обойму, он вставил её и, услышав характерный щелчок, улыбка на его лице заиграла ещё ярче. Как же давно он не ощущал такой адреналин. Он повертел пистолет и просунул его сквозь ремень с правого бока. Да, не очень надёжно, и будь у него кобура — было бы в разы легче, но какая к чёрту разница? Главное, чтобы пистолет не вывалился раньше времени, а остальное уже не имеет значения.       Сейчас адреналин с примесью счастья разливался по всему телу Кавински. Его это очень забавляло. А как же сильно развеселит такое поведение Калеба — до смерти. Наблюдатель решительно закрыл ящик коленом и уверенным шагом вышел из кабинета под взгляды механиков и Радана. Можно было ощутить, какую плешь он прожигает в затылке Кавински, и, судя по всему, кроме ненависти в нём покоилось ещё и разочарование. Возможно, если бы друг знал, куда идёт наблюдатель, то его отношение поменялось, хотя это вряд ли помогло бы забыть о сказанных словах. Радан точно не скоро простит такие громкие высказывания, но Кавински и не будет настаивать — всё-таки в тех словах была доля правды.       Около десяти минут наблюдатель разъезжал по улицам с лёгким мандражом. Но он был приятен, до ужаса приятен. Хотелось как можно скорее встретиться с Калебом, посмотреть в его самодовольные глаза, а после выполнить свой долг. Кавински ощущал сильное детское нетерпение, будто ему наконец купят заветную игрушку, с которой он будет проводить каждую ночь в обнимку, чтобы злой монстр не пугал его. Только игрушка у него уже есть, кое-как держится в ремне, а монстра наблюдатель и сам сможет прогнать — стоит только встретиться с ним.       Кавински кинул машину около какого-то гаража, буквально перекрывая выезд, и пошёл в сторону переулка. Ноги самую малость тряслись, а ладони становились мокроватыми. Наблюдатель проверил, на месте ли пистолет, когда подошёл к ступеням, ведущим вниз, и мысленно улыбнулся чему-то своему. Кавински даже и не задумывался, как сделал шаг, а после и второй, быстро оказавшись около железной двери. Он сейчас впервые мог нормально разглядеть всё вокруг: солнце удачливо пробиралось, освещая даже низ. Дверь в некоторых местах была ужасно ржавой — удивительно, как петли всё ещё поддавались силе трения: они тоже выглядели не очень. Рассматривание затянулось и показалось наблюдателю простым оттягиванием времени, ведь стоило ему оказаться рядом, как начал зарождаться страх. Страх, что всё пойдёт не по плану и в итоге победителем окажется Калеб. Нельзя позволить ему выиграть, ни в коем случае. Пусть он сразу поймёт, зачем пришёл Кавински, и попробует отбиваться, но засадить пулю в его прогнившее сердце жизненно необходимо. Если не получится с первого раза — выстреливать, сколько хватит патронов.       Нажав на ручку, дверь поддалась и со скрипом петель открылась под напором. Коридор был освещён лучше, чем в прошлый раз, можно сказать, тут заменили мигающие лампочки. Кавински переступил порог, и дверь с грохотом закрылась. Мурашки прошлись по всему телу. «Не дрейфь… Просто сделай то, что давно хотел,» — подбадривал внутренний голос, но ноги, непонятно почему, не хотели и шагу сделать. Что это?       В конце коридора послышался звук открывающейся двери, и из неё показался Калеб. Его выражение лица было спокойным, он ничего не подозревал. Наблюдатель всмотрелся получше в его глаза и заметил еле видный блеск: видимо, Главный секретарь действительно его ждал. Кавински сделал шаг вперёд, а после и ещё несколько, сокращая между ними дистанцию. Калеб натянул свою отвратительную улыбку и, развернувшись, зашёл в комнату. Кавински — за ним.       — Ты так быстро приехал… Всё-таки образумился и понял, что я твой единственный вариант? — говорил Главный секретарь приторно сладким голосом. Раньше он им манипулировал наблюдателем, но сейчас это не сработает ни при каких обстоятельствах. — Это чертовски горячо, — Калеб подошёл к столу и уселся на него, скрестив ноги и сделав надменный взгляд. Кавински закрыл за собой дверь и встал в трёх шагах от него. — Надеюсь, ты перерезал все отношения со своими друзьями, как и обещал?       В сердце неприятно кольнуло от вопроса, а по коже прошлись холодные мурашки. Чёртов Калеб всё ещё прекрасно знает, как давить на наблюдателя.       — Да. Я рассказал правду, — равнодушно, насколько это вообще возможно, ответил наблюдатель и отвёл взгляд куда-то в сторону. В моменте захотелось оставить всё как есть, Главный секретарь давил на него просто находясь рядом. Пальцы сжались в кулак от ненависти к нему и к самому себе. Надо поскорее это всё закончить — не стоять и отчитываться перед тем, в кого готов выстрелить.       — Хороший мальчик, — прошептал Калеб, слез со стола, подошёл и притронулся к подбородку Кавински, возвращая себе всё внимание. Их взгляды столкнулись, и наблюдатель понял, что пора прекращать разговоры по душам. Больше Калеб не посмеет прикасаться к нему, говорить отвратительные вещи и навязчиво преследовать, чтобы в очередной раз сказать, какой Кавински на самом деле. С него довольно. Наблюдатель сделал шаг назад, смеряя взглядом Главного секретаря, он уже целился ему в сердце. Второй же с игривостью уставился, наклонив голову вбок.       — Господин Главный секретарь, — Кавински хотелось сделать всё как полагается, как его учили и как он всегда делал: с шаблонной речи, которую он менял под преступника. Потому он пытался говорить как можно более официально и отбросить всё презрение и ненависть. У Калеба появилась улыбка на лице, и он сложил руки в ожидании. — Вы подозреваетесь в несанкционированном похищении человека и последующем удержании его в неволе. Более того, вам инкриминируется бесчисленное количество нарушений закона о превышении должностных полномочий. Я обязан исполнить свой долг наблюдателя и избавить Империю от преступника, коим оказались вы, — слова отскакивали от зубов, будто Кавински заучивал эту фразу с самой первой встречи с Калебом, а сердце постепенно наливалось азартом, и наблюдатель позволил себе язвительную ухмылку. Ведь он знает, что ему надо сделать лишь один несчастный выстрел — и больше никто не будет травить его ужасную жизнь.       — Потрясающе! — восхищённо произнёс Главный секретарь и даже захлопал в ладони. Его глаза светились искренним весельем. Кавински ни капельки не удивился такой реакции — что же ещё можно ожидать от такого больного психа, которому говорят, что сейчас его убьют, а он только восторженно смотрит, прожигая своим ледяным взглядом. — Ты такой невозможный! Я так соскучился по нашим ролевым играм, — наблюдатель мысленно улыбнулся. Калеб точно не понимает своего положения, а Кавински это только на руку. — Стоит только вспомнить сценарии, которые я придумывал… мм, сразу становится жарко. — На мгновение воздух в комнате показался гуще, но это ничуть не спугнуло, стало только интереснее. — Но ты решил взять инициативу! Это так возбуждающе.       Калеб сделал уверенный шаг вперёд, продолжая улыбаться во все тридцать два. Настал момент, когда улыбка должна будет раствориться на этом смазливом личике. Кавински ощутил, как вены бьются в висках, и пальцы сами собой нашли холодный металл. За долю секунды он достал пистолет, быстрым движением снял его с предохранителя и направил дуло прямо в сердце Главного секретаря. Тишина рухнула на наблюдателя, и желание услышать выстрел было настолько велико, как никогда. Простой выстрел станет самой сладкой и прекрасной победой над самим собой. Палец лёг на прохладный курок, и игривая улыбка заиграла на лице.       — Ох, ещё и с пистолетом… Тебе настолько не хватает адреналина? — Калеб закусил нижнюю губу и слегка прикрыл глаза, на его лице появилась маска сладострастного любопытства. — Как же я тебя понимаю. Ну и что же мне надо сделать, чтобы ты не выполнил свой долг наблюдателя? А, Кавински? — Он сделал шаг ближе, из-за чего пистолет чуть ли не прикасался к костюму с фиолетовыми вставками, которые прямо сейчас окрасятся в тёмно-красный.       — К превеликому сожалению, — Кавински поднял очки на макушку, тем самым заправляя чёлку назад. Если она будет лезть в глаза — не удастся увидеть адскую боль и настоящий страх, — я слишком честный наблюдатель, — он улыбнулся, склонив голову влево, — и никаких поблажек не даю. Не тебе так точно, — слова слетели так сладко, что казалось: вот он, пик истинного удовлетворения. Никогда и никто не сможет дать именно его. Выходит, от Калеба действительно есть польза. Как жаль, что Кавински так поздно решился на это. Быть может, жизнь его не была бы такой унылой, сделай он это раньше.       Главный секретарь лукаво улыбнулся и приподнял брови, смеряя взглядом то наблюдателя, то блестящий корпус пистолета. В его глазах не было видно страха, даже намёка на него. Нотка разочарования пролетела в воздухе, и Кавински расстроенно выдохнул, но мигом вернул на место свою победную улыбку.       — Последние слова?       Наблюдатель даже не успел осознать, что произошло, как палец так и не коснулся спускового крючка — Калеб выбил пистолет, и тот с глухим звоном ударился о бетон. Время будто ускорилось: Кавински замешкался всего на долю секунды — и этого хватило. Резкий удар под рёбра лишил дыхания, спина столкнулась с холодным полом, а в голове вихрем пронеслись десятки мыслей, очки отлетели, разбиваясь. Ботинок Главного секретаря врезался в грудь, вжимаясь с такой силой, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Стало затруднительно дышать. Глаза бегали по физиономии Калеба: ничего не изменилось — всё та же отвратительная улыбка смотрела на него сверху вниз.       В этот же момент Кавински рывком выскользнул из-под ноги Калеба и подбил её своей голенью, врезаясь с такой силой, что правая нога на секунду онемела, и острая боль прошлась по всему телу. Главный секретарь отшатнулся, но тут же совладал и, показывая всё своё безразличие, кинулся на наблюдателя, придавливая его своим весом. Кавински попытался скинуть его, но руки, что вгрызлись в ткань плаща, не могли этого сделать. Из-за удара спины они будто отключились от тела, и управлять ими — это что-то на грани невозможного. Острая боль прошлась по солнечному сплетению, после по челюсти проехались кулаком, а за волосы схватили, оттягивая до звёздочек перед глазами.       Калеб вновь прошёлся по лицу со всей дури. Кавински направил все свои силы в ноги и успешно быстро протянул правую, прижимая к себе коленом, и оттолкнул Главного секретаря на достаточное расстояние. Он быстро огляделся и приметил пистолет, лежащий недалеко от него. Наблюдатель тут же ринулся к нему. Ботинок зацепился за неровность бетона, и Кавински, сам того не планируя, сделал кувырок, оказываясь прямо возле оружия. Но Калеб резко схватил его за плечо, отбрасывая вбок. В голове пронеслась мысль, что сейчас его оружие используют против него, но Главный секретарь лишь пнул Кавински в грудь и, потянув за ворот водолазки, заставил его подняться, притянул к себе и вновь ударил кулаком. Во рту появился терпкий привкус крови.       Руки наконец стали подвижными, и наблюдатель совладал с ними. Проехавшись по подбородку, Калеб отшатнулся и посмотрел злобным взглядом. Кавински нанёс ещё один удар по щеке, и Главный секретарь заломал ему руку, выкрутив и развернув наблюдателя в другую сторону, вмазал в двадцать четвёртый позвонок. Острая боль прошлась по спине и ногам, они подкосились, и Кавински рухнул, подставляя под себя руки. Он перевернулся, замечая, как Калеб тянется к себе на пояс. Плохо дело. Наблюдатель ищет взглядом свой пистолет — и тот находится совсем рядом, но вытянутой руки не хватит. Не обращая внимания на боль, Кавински подтягивается к сверкающему металлу и хватает его в слегка мокроватую от пота ладонь.       Наблюдатель мигом взглянул на Калеба, как тот достаёт что-то такое же блестящее и угрожающее, как пистолет. Сердце делает кульбит, а палец сам ложится на курок. Они выстреливают одновременно. Два выстрела вспарывают тишину. Грохот взрывается, бешено ударяется о бетонные стены, множится эхом и превращается в звериный рёв, от которого дрожит воздух. Металл и порох обжигают лёгкие, и этот звук, будто живая тварь, лезет под кожу, вонзается в нервы. А ещё боль. Яркая, обжигающая и холодная. Она пронзает тело насквозь, заставляет его выкрутиться в неестественной позе. Но вдали слышится глухой удар о пол.       Глаза Кавински затуманились, мир на мгновение расплылся. Он несколько раз моргнул, возвращая зрение, потому что сейчас оно нужно ему как никогда. Всего в двух метрах раскинулся Калеб. Его тело искривлено сломанным жестом, а из черепа густыми потоками сочилась кровь — она медленно растекалась по полу, создавая лужицу, которая с каждой секундой становилась всё больше. Лицо Главного секретаря застыло в животном страхе. Наблюдатель, задыхаясь от боли, которая пульсировала в левом плече, поднялся. Каждое движение отзывалось в теле огненным толчком, но он упрямо продолжал. Он подошёл к неподвижному телу, что ещё пытается держаться за жизнь. Лёгкая дрожь в груди выдавала дыхание, но глаза… глаза были пустыми. Там не осталось ничего человеческого — только чернота, она медленно втягивала в бездну. И страх, который теперь уже никому не удастся унять.       Кавински остановился, задержал дыхание. Время будто снова замедлилось, и он смотрел прямо в эту пустоту. И тогда сделал шаг, поднял оружие и, не дрогнув, снова выстрелил в голову. Второй выстрел прозвучал уже иначе. Оглушительный грохот не разорвал пространство, а лишь глухо ударил по ушам. Он победил — и на этот раз точно.