Прошу, назови меня Винс

      Кавински не нравится вид трупов. Да, это абсолютно естественно, и в любой другой ситуации у наблюдателя дёргался бы глаз от вида мертвеца, но сейчас, смотря, как постепенно Калеб становится бледнее, чем был, внутри разгорается приятное чувство удовлетворённости. Ничто не перебьёт это чувство ещё очень долго и, скорее всего, Кавински пометит сегодняшнюю дату как праздник и будет отмечать его каждый год. С улыбкой на лице, праздничными шарами и разноцветными хлопушками, с тортом и свечами. А желание будет неизменным: пусть Калеб мучается в загробном мире так же сильно, как мучал Кавински. Хотя даже факт того, что Главный Секретарь, получив пулю в лоб, ощутил неимоверную боль, приносит облегчение. Обидно лишь, что наблюдатель не услышал, как тот кричит от боли, — видимо, пуля прожгла ему ту часть мозга, которая отвечает за голос. Но просто увидев страх в глазах, становится легче, и мелкая обида растворяется в этом густом, пропитанном кровью воздухе.       Боль в плече с каждой минутой нахождения тут становится всё меньше. Кавински перевязал себе ту часть плеча, где прошлась пуля, куском от своей водолазки — пришлось ею пожертвовать. Кровь перестала литься, как из ведра, а пульсации стали чуть меньше. Куртка тоже потерпела поражение в битве с пистолетом Калеба. Синтетический наполнитель вывалился из неё, и левый рукав стал значительно меньше по сравнению с правым. Заделать некрасивый порез будет проблематично — легче заказать новую одежду. Водолазку-то не жаль, у Кавински таких весь гардероб завален, но вот куртка была чем-то дорогим. Он заказал её, когда был ещё совсем юным, кажись, на одну из первых зарплат наблюдателя, и она была его визитной карточкой, ведь очки появились задолго до неё. В ней было проведено много приятных и не очень дней и ночей, она была чем-то по-настоящему родным. Глупо, правда? Но для некогда потерявшего смысл существования Кавински такие простые вещи казались самыми ценными, пусть и не стоили они баснословных сумм. А теперь одежда, которая прошла долгий путь, отправится в утиль. Но всем ведь надо когда-то туда отправиться, да?       Калеб отправился в загробный мир сегодня, хотя мог совсем раньше. Кавински тоже скоро туда отправится — и, быть может, по чьему-то желанию, а не по своей воле. Это круговорот смерти в жизни людей — так прост и обыден, что не доставляет никаких неудобств, но всё равно является чем-то ужасным и плохим для них самих. У наблюдателя же есть три варианта принятия произошедшего: тоска, безразличие, счастье. Сегодня он донельзя счастлив. За себя и за других: им больше не удастся встретиться с таким выродком, как Калеб. Можно ли сказать, что Кавински сделал благое дело для человечества? Он выполнил свой долг — избавил мир от занозы, которая ужасно глубоко пробралась, что её нельзя было достать обычными усилиями, надо было действовать напористей. И в итоге — Кавински смог.       Сидеть на холодном бетоне, пялить то в стену, то на безжизненное тело Калеба и размышлять о смысле жизни оказывается не так уж и плохо. Убрать бы только из этого иногда появляющуюся ноющую боль в плече и редкие мурашки, пробегающие от холода. Кавински отказался от идеи надеть порванную куртку, даже если так будет гораздо теплее. Ему не по статусу носить рваные вещи. Он бы снял ещё и водолазку, но боится, что без неё совсем замёрзнет. Первый месяц осени уже давно закончился, принёс холод и зыбкость, смешивая всё ветром, а в таком месте, как подвал, всё лишь повышалось — причём в геометрической прогрессии. Серьёзно, с каждой секундой находиться в этом помещении становилось всё невыносимей и невыносимей. Калебу повезло — считай, в морге его убили, сохранится чуть дольше. Только навещать его никто не будет. Так он и разложится до костей, и никто его не найдёт.       Кавински посидел ещё пару минут, поглядел в мёртвый взгляд Главного Секретаря и поднялся. Куртку он закинул на перевязанное плечо, а правой рукой придерживал самодельную перевязку — она пропиталась кровью и слегка сползла при первом же движении рукой. Разбитые очки он поднял, приложив усилия, и сунул их в карман штанов. Лампочка пару раз мигнула перед тем, как Кавински нажал на ручку двери и вышел в коридор. Перед всем он вытащил у Калеба из внутреннего кармана плаща связку ключей, дабы закрыть все двери, чтобы точно никто и никогда его не нашёл. Поэтому он пару раз прокрутил ключ, до этого долго подбирая его, услышал последний щелчок и пошёл в сторону выхода. На лице уже вовсю играла победная ухмылка, а глаза светились ярким огнём. Преодолев коридор, Кавински так же мастерски вышел и закрыл дверь на ключ — в этот раз нужный он искал уже не так долго.       На улице и правда было намного теплее, чем в подвале, но ветер разносил холод, впиваясь в сжавшегося Кавински со всей силой. Мурашки уже не сходили с кожи, их можно было видеть даже через рукава водолазки — всецелый страх трипофоба. Даже связка ключей добавляла свой плюс, быть точнее — минус. Железо неприятно жгло ладонь, вгрызаясь зверским холодом в кожу. Наблюдатель мог только сжаться, насколько сильно позволяло ноющее плечо, и так идти до своей машины. Одним словом, всё было отвратительно. А ведь если бы Калеб не выстрелил, всё было бы намного лучше. Хотя надо его благодарить, что он промазал и не попал туда же, куда всадил ему пулю Кавински.       Наблюдатель быстрым шагом дошёл до авто и так же скоростно сел в него, сразу же заводя и включая подогрев сиденья. Куртку он кинул на заднее сиденье, связку — в бардачок и достал очки. Оранжевые линзы, к сожалению, были разбиты, но что-то было в этих молниеносных трещинах. Узор выигрыша. Кавински в моменте показалось, что эту пару можно оставить как трофей, но сразу же передумал. Слишком уж сильно он заостряет внимание на Калебе. Пора уже забыть того, кто успешно был наказан. Жизнь неожиданно окрасилась в мягкие цвета, и от былого серого не осталось и следа. И это стало началом чего-то нового. Будто вышел новый эпизод любимого сериала, который был объявлен законченным ещё с эры правления Алы и Терры. Это бодрило.       Обмякнув в тёплом сиденье, Кавински невольно прикрыл глаза и задумался. В голове пролетела не одна мысль, а самая лучшая всплыла с восклицательными знаками: надо выпить. Только перед этим стоит заехать к Брэду — попросить залатать плечо, пока из Кавински не вытекло столько крови, что он напросто умрёт в своей тёплой машине. Такого исхода совсем не хотелось. Да и раскрашивать белоснежный салон в красный было ужасной идеей — анилиновая кожа достаточно чувствительна, к тому же к крови. Потому наблюдатель, пару минут подождав, когда точно согреется, рванул к старому знакомому. Дорогу к его платной клинике Кавински уже и подзабыл, но его тянуло так сильно к Брэду, как магнитом, что, заехав на одну из улочек, сразу вспомнился маршрут. В салоне играло имперское радио с мелодичным джазом клавишных, а за окном проносился ветер — он завывал, что было слышно даже внутри, при наличии музыки и лёгкого гула мотора. В какой-то момент в голове Кавински стало настолько пусто, что показалось, будто он сейчас не в своём теле. Лёгкость была чересчур подозрительной — присутствовало желание наслаждаться каждой секундой сполна. Даже боль в плече не меняла этого фактора, она вообще встала на второй план.       Заехав на парковку небольшой платной больницы и припарковавшись на самое дальнее место (ближе к выезду), Кавински оглядел плечо. Повязка перепиталась кровью, и кровь стала впитываться в рукав водолазки, пару капель успело капнуть на кожу сиденья, создавая красивый узор, словно расцвёл красный цветок на заснеженном поле. Наблюдатель поёжился — придётся оттирать самому, а кожа точно уже не будет такой же белоснежной. Обидно. Выдохнув, Кавински вышел, даже куртки не захватив, и направился прямиком к входу. Ветер вгрызался в него, пробирался сквозь тонкую ткань водолазки и вызывал отвратительные мурашки, хотелось вернуться обратно в машину. Но на пороге больницы, когда автоматические двери открылись, он почувствовал мягкое тепло, исходящее изнутри, и ноги сами повели внутрь. Температура в холле была приемлемой — уж лучше, чем на улице, — и Кавински с облегчением выдохнул. Он пошёл к стойке регистрации, за которой стояла миловидная девушка с каштановыми волосами и что-то усердно печатала, глядя в экран компьютера.       Кавински как можно вежливее и приветливее поздоровался с ней. Девушка явно перепугалась с вида истекающего кровью наблюдателя, который улыбается, как серийный убийца. Кавински смекнул, что его вид не очень подлежащий, но он тут не на свиданку пришёл, а в специальное место, где ему обязаны помочь. Впрочем, он сам найдёт себе помощь, ведь на вопрос, работает ли сегодня главврач, он получил сдержанное: «Да, но у него сейчас обед», — а значит, больше нет смысла задерживаться у стойки регистрации. Даже если ему говорят, что нельзя просто так явиться к мистеру Дженнеру — и к чему такой официоз? — и что его может принять другой, свободный врач. Но на это Кавински отвечает своей спиной — разворачивается и идёт прямиком к кабинету главного врача под фоновое «Вам нужно записаться!» и тому подобное. Плевать, Брэд всё решит — и руку залатает, и оформит как надо. Система, где сначала надо заполнить кучу форм, а только потом получить помощь, всегда работает против людей. Серьёзно, как человек с раной, причём не маленькой, может спокойно заполнить эти чёртовы формы со своими «При каких обстоятельствах была получена рана? Дата, место, время, бла-бла» и «Впишите всю свою родословную по линии двоюродной прабабушки в десятом поколении». И ведь это всё настолько необязательно — в Империи камер больше, чем песчинок на пляже, и они точно успели захватить каждый твой шаг вплоть до «получения травмы». В целом бюрократия в Империи излишняя. Тоталитаризм выигрывает своё и заставляет граждан делать то, что буквально может навредить их здоровью. К счастью для наблюдателей всё играет иную роль.       Пройдя длинный коридор, попутно рассматривая таблички, ведь, на удивление, Кавински всё-таки забыл, где находился кабинет Брэда, он наткнулся на красивую золотистую табличку с нужной надписью: «Главный врач Дженнер Б. К.». Без лишних движений наблюдатель нажал на прохладную ручку и зашёл в кабинет, захлопывая дверь громче, чем хотелось бы. Прямо напротив стоял белоснежный стол, а за ним сидел никто иной, как Брэд — в белом халате и с серебряным бейджиком. Он даже не успел осознать, что в кабинет зашли, продолжив жевать что-то зелёное и явно полезное. Брэд поднял свой зеленоглазый взгляд, и его глаза округлились, а рот раскрылся, показывая всё его содержимое — отвратительно.       — Ну здравствуй, Бреди, — улыбаясь, произнёс Кавински и подошёл к столу, усаживаясь на чёрный стул рядом. Он смерил взглядом Брэда, который откашливался и попутно прятал свой ланч-бокс.       — Винс! — воскликнул Дженнер, осматривая наблюдателя. — Сколько лет, сколько зим! — Он придвинулся и протянул свою руку, перед этим протерев о халат. Кавински пожал её, оставляя на коже Брэда смазанную кровь. — Что случилось? — удивился Брэд, проводя взглядом по плечу наблюдателя с перевязкой из водолазки.       — Скажем так, боевое ранение, — Кавински слегка склонил голову, ухмыляясь. — Подлатаешь?       — Вообще-то у меня обед. Как тебя вообще пропустили? — со строгой фальшивой интонацией ответил Брэд, натягивая улыбку, которая сразу же стёрла хоть какой-то намёк на серьёзность. Всё-таки Дженнер правда скучал по наблюдателю — это его удивило.       — Тебе надо поменять девушку на стойке на какого-нибудь сильного парня. Чтобы такие, как я, не могли ворваться в кабинет. Давай расчехляй свой набор юного врача, а то я сейчас замертво упаду, — с улыбкой сказал Кавински и перевёл взгляд на кушетку. Прекрасное место для осмотра, на неё можно ещё и прилечь. В какой-то момент у наблюдателя стала болеть голова, поэтому смена положения может исправить ситуацию.       Кавински прошёл к кушетке и уселся на неё, продвигаясь к стенке ближе, дотрагиваясь лопатками до прохладной поверхности. Ноги не доставали до пола, и наблюдатель выглядел поистине забавно. Будто ребёнок пришёл на осмотр к страшному врачу. Причём Брэд таким не является — ах, юношеский максимализм! — наоборот, его мягкие черты лица скрывают за собой ужасные тайны. Кавински знает Дженнера сколько себя помнит на роли наблюдателя. Можно сказать, они друзья детства, только во взрослой перспективе. Чувство тепла присутствовало в их дружбе всегда, даже в самые ужасные для обоих моменты жизни. И пусть они виделись лишь по инициативе Кавински: то руку сломает, то просто захочет навестить — ведь Брэд, как белка в колесе, всегда на работе, — но их это устраивало. И именно эта безмятежность была чем-то невозможным и желаемым только в их дружбе.       — Как ты так умудрился? — Дженнер поднялся, вытянул пару латексных перчаток из упаковки, что стояла на столе, подошёл и задумчиво уставился на плечо Кавински, словно проводил рентген без каких-либо инструментов. Хотя, может, для врачей уже придумали улучшенный имплант для глаза, где есть всё необходимое для их специальности? — Ну, давай глянем, — с полной решимостью сказал Брэд и с лёгкой улыбкой стал развязывать узел перевязки.       — Только аккуратнее, не хочу умирать молодым, — ответил наблюдатель на прикосновение к ткани. Хоть и соврал про «умереть молодым». Брэд прекрасно знал о Кавински всё и издал подозрительный смешок на эту фразу, но промолчал.       Мастерски развязав узел, Дженнер нажал левой рукой на кнопку сбоку кушетки, и к нему подъехала небольшая этажерка. В таких местах, как больницы, уже давно всё роботизировано, но Кавински всё равно удивляется такому сервису. Ему бы такую штуку в мастерскую — будет удобно, механикам в счастье, и работа быстрее пойдёт. С этажерки Брэд взял синий тюбик, больше похожий на крем для рук, и набрал содержимое шприцем. Субстанция была абсолютно прозрачной. «Может быть немного неприятно», — сказал врач и завёл иглу под кожу, чуть ниже раны, выдавливая весь шприц. Было не то чтобы неприятно — ужасно больно. Ощущение, словно в этой субстанции находилось ещё миллион игл, и они разливались по всей руке. И холод, который Кавински никогда прежде не ощущал, прорезал его насквозь. Он скривил лицо и отвёл взгляд куда-то в пол, сосредотачиваясь на стыках плитки. На удивление, белая затирка плиток, кое-где грязноватая, помогла абстрагироваться. Последующие действия Брэда наблюдатель не ощущал — лишь слышал его спокойное дыхание и подбадривающие фразочки. «Я что, ребёнок?» — единственное, про что мог думать Кавински. Медицина хоть и действенная, но ужасно неприятная, что даже мысли путаются.       По ощущениям прошло достаточно много времени, хотя по факту — от силы минут десять. Брэд закончил и убрал все баночки-скляночки, которые использовал, обратно на этажерку. Она отъехала, вставая на место, а сам Дженнер уселся рядом с Кавински. Какое-то время они просидели в тишине: наблюдатель отходил от потрясающих ощущений и пытался вернуться в реальность. В моментах вспыхивали странные мысли, перед глазами появлялись фигуры людей, а плечо потихоньку успокаивалось. Кавински поклялся себе, что никогда больше не будет получать огнестрельные ранения — уж слишком неприятна процедура восстановления. Раньше, без навороченных субстанций, было легче. Хоть боль и держалась дольше, но к ней можно было привыкнуть, а когда в тебя вкачивают что-то подобное — прошибает не по-детски. Для наблюдателя привычнее ощущать ноющую боль на протяжении некоторого времени.       — Ну что, лучше уже? — сказал Брэд. Кавински уже и забыл, какой у него голос. Врач похлопал по спине и поднялся, отходя к столу. Наблюдатель вновь погрузился в мысли — они слишком навязчиво лезли в голову, это уже стало раздражительным. — Если резко поплохеет — выпьешь это, — Дженнер протянул белый пакетик с ярко-синей надписью «Voidol». Кавински взял его и сунул в карман штанов.       — Спасибо, как всегда выручаешь, — наблюдатель поднялся с кушетки и взглянул на Брэда. Его выражение лица, как всегда, выражало гордость за самого себя, но глаза блестели по-другому. Кавински прекрасно знал, что значит этот взгляд: сейчас он попадёт на самый настоящий допрос с пристрастием. При каждой их встрече это случалось — неизменная традиция. Но в данный момент лучше побыстрее смыться. Ведь чёртов Дженнер читает людей как открытую книгу, и от него не удастся скрыть правду. — Ну, у меня ещё дела, так что я пойду, — с фальшивой улыбкой произнёс Кавински.       — Ты так и не сказал, откуда у тебя ранение? Ты решил вернуться в наблюдательский режим? — Брэд сложил руки на груди в ожидании ответа.       — Конечно, Брэди, я ведь всегда мечтал, — саркастически выдал Кавински, разворачиваясь на пятках, желая побыстрее уйти. Он ощущал себя школьником, который пытается скрыть плохую оценку от родителей, но с ними уже успел связаться классный руководитель и всё доложить.       — Тогда что случилось? — тон Дженнера и впрямь стал похожим на строгого родителя, но на наблюдателя это не сработает, не в этот раз.       — Не хочешь на следующей неделе выпить? — Кавински развернулся через нераненое плечо. Стоит быстро сменить тему и после так же быстро уйти, пока не поздно. — Можешь взять с собой жену, я с ней так давно не виделся. Как она там?       — Дина в командировке в Омен-сити, — Брэд уселся на стол, упираясь правой ногой о ножку, и сложил руки. Глаза его заблестели другим оттенком — он переключил свой фокус. Победа. — Она будет уже в следующем месяце. Да и пить она категорически отказывается, говоря, что нельзя показывать плохой пример детям. Но в нашем мире без алкоголя никуда.       — И то правда, — Кавински искренне улыбнулся. — Тогда я тебе напишу, согласуем когда и где. — Брэд кивнул, соглашаясь, и подошёл к наблюдателю, протягивая руку. Тот пожал её, расплываясь в самодовольной улыбке. План, на удивление, прекрасно сработал.       — Но не думай, что сумел перевести тему, я ещё выведу тебя на чистую воду, — Дженнер похлопал по правому предплечью Кавински и победно ухмыльнулся. Вот ведь чёрт.       Наблюдатель сделал вид, что не слышал этой фразы, и побыстрому вышел из кабинета. Конечно же, у него не удалось отвертеться, и вскоре допрос продолжится. Жаль только, что он будет один на один с Брэдом — тогда ему снесёт башню и полностью захочет погрузиться в увлекательную череду событий Кавински. Если бы его жена, Дина, не была в командировке и могла присоединиться к ним, она наверняка сумела бы умерить пыл своего мужа. Но, увы, жизнь, как всегда, несправедливая сука. Хоть наблюдатель и может просто отморозиться, да даже не прийти и сказать, что у него куча дел, это значит, что он уже никогда не сможет встретиться с Брэдом. Чёртов Дженнер ужасно злопамятный. Но прекращать многолетнюю дружбу на таком не сильно уж и хотелось.       Пройдя коридор, Кавински помахал девушке со стойки регистрации — она выглядела обиженной. С этих поджатых губ и сведённых бровей ему стало невероятно смешно. Наблюдатель отправил ей воздушный поцелуй и подмигнул — она надолго запомнит это — и благополучно вышел из больницы. Удивительно, но погода не изменилась: всё такой же холодный ветер и серое небо. Кавински втянул полные лёгкие воздуха и направился к своей машине. Тепло салона успело исчезнуть, и наблюдатель был вынужден заново прогревать авто. В это время он всеми силами пытался оттереть кровь от кожи кресла — безуспешно. Он лишь снял верхний, ещё не впитавшийся слой. Пятна, конечно, стали бледнее, но чтобы их вывести, придётся извернуться. К тому же самому, ведь если запрячь кого-то из мастерской, то пойдут вопросы, а вскоре и сплетни. Нетушки, не дождутся.       Перед тем как заехать в магазин, Кавински стоит переодеться во что-то приличное или хотя бы тёплое. Потому он в свой маршрут добавил дом и помчался туда. Дороги, как всегда, были забиты машинами, что выводило из себя, но мысль, что всё скоро закончится и наблюдатель сможет ощутить терпкий вкус алкоголя, взяли верх. Потому он смирился и продолжил свой путь, как черепаха, извиваясь в потоке. Около сорока минут занял весь путь к дому. Если бы не пробки, за пятнадцать минут Кавински доехал бы, переоделся и наконец выкупил весь алко-магазин.       Пока наблюдатель ехал в лифте, он пялился в своё отражение и не понимал, как из весёлого и жизнерадостного ребёнка он превратился в то, что стоит перед ним. Рубиновые глаза с годами стали темнее, блеск из них пропал — появлялся лишь когда в его организме было что-то запрещённое — и выглядели они безжизненно. Даже у мёртвых взгляд был приятнее. Когда Кавински запустил себя? Как вернуться в тот момент и исправить всё? Где найти этот рычаг и выключить, чтобы не стало ещё хуже? Наблюдатель готов истерично расплываться в улыбке от своей жизни — такую шутку ещё надо поискать. И ведь Кавински успел ощутить облегчение, но, видимо, оно было не тем, которое ему и правда нужно. А может, его вообще не существовало, а он себя просто обманул. Ну конечно — ведь как чужая смерть может изменить жизнь человека?       Лифт остановился, раздвинул двери, а Кавински лишь глядел на отражение. Он смерил себя взглядом, посмотрел на плечо с перевязкой в виде бинта, которое выглядело как новенькое, на измученное лицо и обречённо рассмеялся. Его точно прокляли в детстве. Наблюдатель зашёл в квартиру — дверь он всё-таки закрыл, когда на всех порах бежал к Калебу, — и сразу направился в спальню. Кавински снял с себя водолазку и заменил её на сетчатую — он давно её не надевал, и вот она дождалась своего часа. Штаны механика он заменил на простые чёрные джинсы, не забыв переложить пакетик с обезболом из кармана в карман, а куртку — тёплой серой кофтой. В целом, ничего не поменялось. В ящике с бижутерией наблюдатель взял одну пару очков и благополучно скрыл свои глаза за линзами. Всё вернулось на свои места. Он взглянул на себя в зеркало и уныло выдохнул.       До алко-магазина Кавински ехал в абсолютной тишине, даже рывков мотора не было слышно — быть может, это из-за того, что наблюдатель погрузился в себя и не хотел находиться в реальности. Он словно вылетел из своего тела, и оно машинально вело машину. Как бы там ни было, наблюдатель приехал к магазину и, зайдя в него, глаза забегали. Ему было всё равно, чем прожигать свою жизнь, но символически выбрал виски. Ящик из двенадцати бутылок премиального виски. По расчётам этого вполне хватит на неделю, а после Кавински просто пошлёт кого-то купить ему ещё. За всё время владения мастерской каждый механик хотя бы раз выполнял такого рода поручения, потому им будет не в новинку.       — Устраиваете вечеринку? — ненароком спросил кассир, пока вводил сумму в терминале.       — Не то слово, — расплатился Кавински и, взяв ящик, испарился из магазина.       Звук бьющихся друг о друга стеклянных бутылок помог остепениться и взглянуть на мир под новым углом — под углом приближающегося запоя. Вроде бы и настроение поднялось, но руки нервно сжимали руль, и безупречная езда сменилась неровной битвой за клочок здравого смысла: машину водило то в один, то в другой бок, а сигналы других авто не имели и шанса прекратить это дорожное безобразие.       Подъезжая к мастерской, Кавински думал над тем, чтобы свернуть и поехать к самому высокому зданию в Альт-сити. Мысль была почти что маниакальной, но руки так крепко вцепились в руль, что просто физически не дали ему это сделать. Наблюдатель уже сам себя не понимает, хотя хочет, безумно хочет. У него еще будет время, целая неделя, чтобы понять самого себя и прийти к какому-то определённому решению: что делать со своей жизнью. Конечно, в пьяном бреду будет сложно принять хоть что-то, кроме алкоголя, но Кавински всё ещё верит, что сможет. Может, у него от алкоголя на плечах появится демон и ангел, которые расскажут, как надо и что надо предпринять. Хотя, опять же, в этом нет никакого смысла, если сам наблюдатель не захочет меняться. В глубине души, куда даже он сам не может попасть, есть единственная надежда — что ему помогут. Кто угодно, но поможет. А ещё дальше запрятано желание получить помощь от человека, в котором Кавински на мгновение видел своё будущее — счастливое будущее. Яркое и невозможное.       Припарковавшись около мастерской, на своё привычное место, Кавински вышел из машины. Сразу же приглушённый звук приборов стал громче — раздражение, которое никогда не бывало, резко окутало наблюдателя. А ведь он тут пить собирается. Он забрал ящик виски и зашёл в помещение. Сию секунду на него обратили внимание все, кто не был занят делом. Эти взгляды, абсолютно всегда нейтральные, превратились в разочарованные. Никому, кроме Кавински, не нравилось, когда тот уходит в запой на неопределённое время. В таких случаях он находится в мастерской всё время, но достучаться к нему невозможно. Бывали разы, когда наблюдатель лишал премии просто потому, что его потревожили, якобы «пытаясь помочь». Но что тогда, что сейчас — он не откроет дверь, пока сам того не пожелает. И получается, что желание получить помощь напросто исчезает и правда становится невозможным. Упрямство наблюдателя его и погубит.       Кавински еле открыл дверь кабинета, то и дело замечая на себе взгляды. Плечо вновь стало ныть от тяжести, но он успешно завалился в комнату самодиагностики и вечного запаха алкоголя в ближайшем будущем. Ящик успешно был поставлен на столик, что скоро рухнет от того, что на нём происходило все эти долгие годы. Наблюдатель подошёл к двери, высунулся, придерживаясь за ручку, и прокричал что есть силы: «Если кто-то посмеет хотя бы постучать ко мне — лишу премии всех на год!» Он благополучно перекричал все работающие аппараты, и абсолютно каждый услышал их посмертный приговор. Кавински с разрывающим пространство звуком хлопнул дверью и закрыл её на два замка — чтобы уж наверняка.       Взгляд упал на виски, а наблюдатель — на диван. Плечо до невозможного тянуло тупой болью, потому Кавински решил, что лучшим обезболивающим будет алкоголь. Никакие лекарства не залечат раны так хорошо, как премиальный виски. Он подошёл к рабочему столу, взял с него обычный стакан, в который раньше наливалась вода — Кавински было слишком лень обходить стол и брать рокс из мини-холодильника. Успешно открыв бутылку и налив в стакан янтарную жидкость, наблюдатель прокрутил стекло в руке и поднёс ко рту. Но резкий запах алкоголя не дал ему сделать первый глоток. Сегодняшний запой закончился, ещё даже не начавшись.

***

      Лололошка находился, по ощущениям, в третьем измерении. Его не волновало ничего, до тех пор, пока ему не написал Радан. И ладно, если бы это было что-то обыденное, но друг написал, наверное, самое эмоциональное сообщение в его жизни. Ло тогда только убрал осколки на кухне. На удивление, со временем боль в ступнях стала намного легче, но перешла куда-то в грудь. Лололошка не понимал, что ощущает. Его разрывает от обиды, эмпатии и чего-то тёплого, соизмеримого с любовью. И всё это — к одному человеку, который пожелал вычеркнуть себя из жизни комиссара. Одно несчастное «почему» успело проесть плешь в черепной коробке Ло. Его знатно достало это — до такой степени, что хотелось на стену лезть. Либо напрямую спросить у Кавински, какого чёрта он творит. Но смелости хватило только написать глупое сообщение и стереть его сразу же. И так по кругу. Начала зарождаться ненависть ко всему вокруг и к тому, кто не рядом. Будь этот невозможный наблюдатель перед Лололошкой, он либо вмазал бы ему по самое не балуй — за ту клевету, что он успел наговорить в свою сторону, — либо обнял настолько крепко, чтобы каждое сказанное «я виноват» забылось, как страшный сон. Чтобы Кавински перестал ощущать вину за действия, совершённые другим человеком. Чтобы Кавински забыл своё прошлое и был счастлив в настоящем. И неважно, будет Ло рядом или нет. Он смирится, если Кавински правда не захочет иметь с ним ничего общего — комиссар поймёт этот выбор. Главное, чтобы наблюдатель не держался за боль и жил в спокойствии.       Но вот сообщение, которое прислал Радан, повергло Лололошку в немой шок. От: R-600-LB Тема: Что происходит? Дейви!!! Какого хуя происходит с Винсом? Что такого произошло в тот день, что утром он мне говорит, что мы никогда не были друзьями, а сейчас он пришёл с ящиком вискаря и собирается уйти в запой? Это связано с тем, что произошло? Ты знаешь? Ответь сразу, как прочитаешь!       Дейви перечитал это сообщение пару раз, и чем больше читал, тем округлее его глаза становились. Всё. Железобетонное терпение комиссара закончилось. Вот теперь вариант «обнять и приласкать» пропал. Лололошка понял, что наблюдатель совсем не собирается двигаться дальше, продолжать пытаться что-то изменить (даже если он и так этого не делал). Как написал Радан, Кавински по своему собственному желанию решил уйти в запой. Если его не остановить, то кто знает, что он ещё додумается сделать — конечно, если бухой наблюдатель вообще способен думать.       Ло принял всё, что ему рассказал Кавински, и он понимает его состояние, но если тот хочет угробить свою жизнь окончательно — комиссар не позволит ему это сделать. Не в этот раз. Пусть на него наплевали с высокой колокольни и напросто бросили со всей информацией, но альтруистичная часть Лололошки не может бездействовать и просто наблюдать — даже не самолично, а через кого-то, — как человек, который ему не безразличен, в этот раз сам рушит свою жизнь, когда ещё можно что-то исправить. Пусть его выкинут, попытаются избавиться, но Ло приложит все усилия, чтобы помочь. Ответив «я сейчас приеду» на сообщение Радана, Лололошка, прихрамывая, направился в спальню, дабы быстро переодеться в гражданское и на всех порах примчаться в город, а после… всё-таки привести Кавински в чувства, проезжая по его угрюмому лицу со всей силы.       Мигом натянув на себя утеплённую версию формы комиссара, Ло, вложив все усилия в ноги, чтобы они не подкашивались на каждом грёбаном шагу, направился в прихожую. К слову, там осколки он не успел убрать, потому ему пришлось перепрыгивать бывшую ключницу — сейчас же просто мусор, — влетая в ботинки и, вытащив ключ из замочной скважины, выйти на улицу. Холодный ветер прорезал открытую шею, потому Ло пришлось захватить ещё и клетчатый шарф, укутываясь в него, зарываясь носом. Он справился с замком и, спрятав руки в карманы, пошёл, как пират, до остановки. Поселенцев на улице было немного — никто не мог отвлечь комиссара от дела жизненной важности.       Пройдя мимо кафетерия, где за уличными столиками сидели поселенцы, Ло услышал, как к нему обращаются. Он остановился, обращая своё внимание на сидящих — это были фермеры.       — Комиссар, вы случаем не в город? — спросил один из фермеров. Лололошка кивнул и непонимающе на них уставился. — Так сегодня автобусы не ходят. Месяц назад предупреждали, что сегодня будет техническое обслуживание межгородского транспорта, — с поддерживающей улыбкой закончил он.       В голове Лололошки пронеслось только одно короткое, но громкое «блять». Что вы знаете о законе подлости? Забудьте, ведь до этого всё было сущими пустяками, а сейчас Ло знатно проебался. Он ведь знал про это техническое обслуживание, помнил — до сегодняшнего дня. Комиссар поблагодарил поселенцев и пошёл дальше. Хорошо, хоть ему про это напомнили, и он не стоял бы на морозе в ожидании автобуса, который не придёт. Видимо, в этот раз придётся потратиться на такси. К счастью, оно не относится к межгородскому транспорту.       Дорога до города казалась ужасно длинной. Такси было беспилотным, и попросить его ускориться хоть чуть-чуть было невозможным — стоило вызывать обычное. Но долгая поездка дала слегка образумиться Лололошке: он уже не хотел применять что-то помимо слов. Комиссар думал над тем, как начать и закончить воспитательную беседу, чтобы от неё был хоть какой-то толк. Он готов из кожи вон лезть, доказывать очевидные вещи и предлагать помощь. С первыми двумя пунктами вроде всё понятно, но вот помощь была лишь мимолётной мыслью, ведь Ло не знал, чем может помочь. Что может сделать комиссар аграрного поселения против грёбаного главного секретаря? Разве что молиться Але и Терре, чтобы Калеб вообще забыл про Кавински. Собственная беспомощность казалась невероятно комичной. Лололошка правда забыл, кем является на самом деле. Игрушкой власти, от которой можно по щелчку пальца избавиться. Теперь гнев с наблюдателя переместился на главного секретаря, который изначально был главным злодеем в этой истории. Быть может, стоило тогда не уходить и попробовать предпринять хоть что-то. Особенно зная (или предполагая), что было после того, как он ушёл, оставив Кавински одного. Чёрт, теперь комиссар винит себя.       Когда в окне показались знакомые переулки, Ло готов был вылететь из машины через окно и дойти сам, но всё ещё неприятная боль в ступнях и предполагаемый штраф не позволили этого сделать. Пришлось, отбивая ногой нервный бит, ждать, когда такси припаркуется у точки назначения и с Лололошки спишутся рабочие часы. Только искусственный интеллект начал говорить базовое «спасибо за поездку и бла-бла» — комиссар уже хлопнул дверью и направился к мастерской. Тянущая боль испарилась, стоило только перешагнуть линию улицы и бетонного покрытия. В нос сразу же ударил запах машинного масла и бензина, а слух прорезал звук работающих установок и инструментов. Отрезвило не по-детски.       Глазами пробегаясь по всем снующим туда-сюда механикам, Лололошка зацепился за оранжевый ирокез и, прихрамывая, подошёл к нему. Радан разговаривал с Хэнком (вроде так его звали) и стоял спиной к комиссару, потому не увидел его. Но стоило Ло положить ему руку на плечо, слегка опираясь из-за новой волны колючей боли, друг удивлённо повернулся и уставился на него. Хэнк ушёл, понимая, что их диалог закончился.       — Я думал, ты шутишь, что приедешь, — Радан протянул руку комиссару, и тот её пожал — легко и воздушно, не как всегда. Вся концентрация от тела ушла в разум.       — Ага, конечно, — саркастически сорвалось с губ Лололошки. Перед глазами появились песчинки, пришлось пару раз проморгаться, чтобы они ушли прочь. — Выкладывай, что произошло. В подробностях! — скорее всего, со стороны Ло выглядел как озабоченный человек, родитель или просто слишком заинтересованный одним определённым наблюдателем. Отчасти так и было, но для Радана это определённо выглядело странно. Он-то не знает, какие страсти успели произойти за каких-то полтора дня. Даже не подозревает.       — Ты такой бледный, всё нормально? — друг оглядел Ло с ног до головы, хмуря брови. — Может, сядешь? — он кивнул на импровизированную обеденную зону справа от Лололошки, тот согласился. Правда, лучше сесть, пока ноги совсем не отказали. Они уселись друг напротив друга за высокий столик. — Сначала лучше ты мне расскажи, че произошло?       — Я первый вопрос задал, — комиссар сложил руки на груди и покачал головой в стороны. Даже при угрозе смертной казни он не выдаст секретов Кавински. Если ему надо — пускай сам всё расскажет. Ло не хочет решать за других.       — Ладно, я и не надеялся, — выдохнул Радан, усаживаясь поудобнее и откидываясь на спинку. — С чего конкретно мне начать? С «ты мне никогда не был другом» или «внепланового запоя»? — Лололошка смерил друга недовольным взглядом, который расценивался как «ты серьёзно? Просто скажи хоть что-то». Механик хоть и не всегда догонял, но этот взгляд он видел сотню раз. — Хорошо… Значит, я просто работаю, и тут появляется Винс. Ну, я сразу его расспрашиваю, чё произошло, как он — я же беспокоюсь, — а он тупо игнорит меня и уходит в кабинет. Я в ахуе был, ведь он либо посылает нахер, либо хоть что-то отвечает, а тут просто ушёл, — в голосе Радана появилась истинная обида, что придавало какой-то трагичности его словам. — Ну, зашёл я потом, а он что-то искал у себя в ящиках в столе. Я спросил у него, что, блять, случилось, а он тупо передразнил меня. «А что случилось?» — друг попытался передать голос Кавински, что у него успешно получилось. Вышло комично. — Блять, по итогу он говорит, что мы не друзья! Это вообще какой-то пиздец. Он и раньше вёл себя как кусок дерьма, но до такого никогда не доходило. Что с ним?       Радан явно был огорчён всей ситуацией, ему досталось больше, ведь он даже не знает, чем вызвано это поведение. Хотя произошёл такой всплеск из-за Калеба или других причин — Лололошка наверняка знать не может. Но он в любом случае не поведает ничего из сказанного ему Кавински. Радан точно не должен этого знать, по крайней мере без согласия наблюдателя.       — Я не уверен, поэтому не могу сказать, прости. Мне правда жаль, — Ло отвёл взгляд от расстроенного и в то же время разъярённого друга и уставился на дверь в кабинет, где прямо сейчас прожигал свою жизнь Кавински.       — Знаю. Просто я пиздецки обижен на него. Почему же я должен терпеть его блядское отношение ко мне? Разве я заслуживаю этого? — выдохнул механик и уткнулся взглядом туда же, куда и Лололошка. — И вот сейчас он сидит там и без зазрения совести бухает. Каждый, мать его, раз я надеюсь, что он выберется из ямы, в которую он попал, но, видимо, напрасно. Я уже устал вытаскивать его, — Радан опустил взгляд, рассматривая свои ботинки. Было понятно, насколько неприятно ему было. — Знал бы ты, какое количество оскорблений я получаю каждый раз, а потом, когда он выходит из, как он говорит, «торжественного запоя», даже спасибо не говорит. По итогу мы ещё и никогда друзьями не были. Вот нахуя я тогда это всё делаю? С его скверным характером у него вообще не должно возникать таких мыслей. С хера это мы все должны это терпеть, чтобы потом нам снова насрали под дверь?       Лололошка слушал во все уши и понимал и Радана, и Кавински — он не мог встать ни на чью сторону, но внутри что-то его терзало. «Нахуя я тогда это всё делаю?» — фраза друга не выходила из головы, в какой-то момент Ло и сам задался таким вопросом. Зачем он хочет помочь утопающему, если сам может утонуть?.. Потому что идиот. Идиот, который не может не попробовать.       — И часто у него происходили «торжественные запои»? — поинтересовался Ло.       — Помню, когда только пришёл в мастерскую, на следующий же день он принёс пять ящиков вискаря. А я, как идиот, решил, что этот с виду жестокий человек нуждается в помощи, — Радан хмыкнул, что было больше похоже на нервный смешок. — Короче, в том месяце у меня не было зарплаты, но зато помог ему. Мне потом сказали, что ещё никто так быстро не справлялся с Винсом, и в команде я стал каким-то богом, — теперь механик уже точно улыбался, скорее всего эти воспоминания были для него очень тёплыми, несмотря на контекст. — В его оправдание скажу, что потом он выдал мне премию размером с месячную зарплату.       — Слушай… — Лололошка остановился, думая, как лучше преподнести информацию. Повисла пауза. Радан устало смотрел на комиссара, а тот и слова связать не мог. В итоге решил говорить, как считает нужным. — Думаю, Кавински считает тебя другом. Ты ведь сам сказал, что в итоге тебе заплатили… Он просто не может выражать благодарность.       — Ага, конечно. Винс даже не знает такого слова, о чём ты? — Радан не принял поддержку. Оно и понятно, но Ло всё равно не хочет вот так всё оставлять. — Кстати, ты зачем приехал? Решил спасать его задницу? Это того не стоит.       — Ему надо помочь.       — Точно, я ведь забыл, что ты хочешь всем и всегда помогать. Эта черта не то чтобы плохая, но такими темпами тебе самому нужна будет помощь, — механик сказал это настолько честно и искренне, что у Лололошки закралась ужасная мысль: «Это того правда не стоит».       Радана позвали, и ему пришлось отойти. Он сказал Ло, чтобы тот не занимался благотворительностью и ехал домой, что Кавински точно кто-то да решит вытащить из запоя, а если нет — то так и надо. «Он не заслужил и половины той поддержки и помощи, что ему давали», — под конец сказал друг и ушёл к другому механику.       «Ему нужна моя помощь. Хотя бы как знак признательности за то, что он помог с Кейт. Если он откажется — тогда отступлю. Точно отступлю. Плевать мне на эту блядскую привязанность, плевать на… я даже подумать про это не могу. Идиот», — подумал Ло. Он продолжил сидеть сложа руки, боясь двинуться. Из-за чего? Комиссар сам не знал. Словно оттягивал момент получения отказа. Ему правда не хотелось получить «нет». Всем своим нутром Лололошка чувствовал, что зря приехал, зря пытается что-то изменить, когда его совсем недавно оставили одного и поставили точку в их дружбе… Хотя была ли это дружба? Чёрт, ему стоит перестать думать про это, ведь тогда точно уйдёт, не поговорив с Кавински.       Мысли так путались, что Ло не услышал, как ему пару раз звонили. Лишь на третью попытку какого-то напористого человека комиссар почувствовал вибрацию от телефона. Он вытащил гаджет и увидел на экране «Тори». Отвечать настроения не было, но Дейв всё же поднял телефон к уху. Голос писательницы показался совсем другим — скорее всего из-за того, что комиссар давно его не слышал. Девушка торжественно поздоровалась, произнося это сладкое и нежное «Дейви-и-и», — живот скрутило, а по мозгу будто проехались трактором. Писательница до ужаса воодушевлённо начала рассказывать про свою интересную жизнь. Лололошка честно не вникал, что говорит Тори — она была для него как белый шум, но когда монолог затронул новую книгу, которую писательница написала (и когда она успела?), комиссар стал вслушиваться. Девушка поведала ему, что совсем недавно написала новую книгу и скоро пройдёт её вторая в жизни презентация. На этом моменте в светлую голову Ло пришла очередная идея. Он впервые в жизни проявил интерес, чем точно ошеломил Тори, и попросил два билета на мероприятие. По задыхающейся писательнице было понятно — она сейчас просто умрёт от счастья, ведь сам Дейви заинтересовался. Конечно же, Тори не отказала. И пока она говорила, как рада, Лололошка уже продумывал свой гениальный и надёжный план. Ведь если один раз сработало, то второй тоже удастся? Звонок закончился на фразе о том, какой же Дейви хороший и как Тори надо спешить. Признаться, в этот раз Ло и правда был благодарен девушке, даже промелькнула мысль, что дружба с ней могла принести что-то, кроме постоянной френдзоны. Писательница подняла настроение и боевой дух комиссару — наверное, впервые за всё время их «недодружбы».       Глаза Ло чуть ли не горели, а лёгкая улыбка сверкала на лице. Он поднялся, ощутил неприятную боль в ступнях (когда же, чёрт подери, она пройдёт?) и, прихрамывая, пошёл в сторону кабинета Кавински. Конечно, Лололошка и не надеялся, что дверь будет открыта, но всё равно дёрнул ручку. Не поддалась. Комиссар уже поднял руку, чтобы постучать, но откуда ни возьмись возле него появилась Минни. Девушка знатно перепугала Ло, что тот вздрогнул.       — Так! Даже не пытайся! — сказала она и легонько ударила по руке Лололошки, чтобы тот её опустил.       — Что? Почему? — недоумённо уставился на неё он.       — Потому что, если ты его потревожишь, то нас всех тут лишат премии, а тебя нет. Я за равноправие! — Минни сложила руки на груди и покосилась на комиссара. На её лице дрогнула какая-то хитрая улыбка, а взгляд стал проницательным.       — Я скажу ему, чтобы не лишал премии.       — Ага, конечно. Ты думаешь, он тебя пустит? — девушка сделала акцент и лукаво улыбнулась. Ло до сих пор ни черта не понимал. Единственный вопрос, который был в его голове, — «какого хрена происходит?». — Лучше доверь это дело профессионалу, то есть мне. Я лидер по вытаскиванию Винса из таких ситуаций. За всю свою карьеру я совершила шесть героических поступков! Никакой Радан со мной не сравнится! — Минни говорила, как актриса, положа руку на сердце и явно гордясь своим званием.       — Что? — Лололошка готов был плакать и смеяться от непонимания.       — Ну-ка, дай пройти, — она отодвинула Ло своим предплечьем и положила левую руку на ручку. — Смотри и учись, — Минни гордо задрала нос и постучала свободной рукой по двери.       Она сделала три удара, делая паузу после каждого, и вдруг послышался щелчок — как замок открыли. Глаза комиссара полезли на лоб, а Минни скрылась за дверью. Лололошка сразу же ринулся к ручке и дёрнул её вниз, но дверь не поддалась. «Какого хера?» — возмутился Ло, упираясь лопатками о железную поверхность двери. «Что она имела в виду под «ты думаешь, он тебя пустит?» Конечно же, он меня пустил бы… Конечно же... Да, он меня не пустил бы,» — отчаянно пришёл к выводу Лололошка. Комиссар вновь остался в пролёте.       Ло судорожно ждал, когда же Минни выйдет из кабинета. Прошло максимум минуты две, но они тянулись очень медленно и мучительно. Былая боль из ступней вновь перешла в солнечное сплетение, а руки заметно стали липкими. О, Терра, Лололошка так волнуется, будто его готовят к процедуре стирания, и это ещё больше настораживает. Когда послышались шаги из кабинета, на удивление Лололошка отчётливо их услышал — даже в таком месте, как вечно громкая мастерская, где тишины быть не может. Он отошёл от двери, чтобы хотя бы глазком глянуть внутрь кабинета, но когда дверь открылась и показалась Минни, на лице которой было лишь разочарование, она закрыла обзор на комнату. Казалось бы, миниатюрная девушка — как это возможно? Минни не дала Ло нахально попасть в кабинет: ей сил хоть отбавляй — она чуть ли не повалила комиссара своим толчком в его грудь. Девушка горько улыбнулась и прокричала на всю мастерскую, перебивая весь шум:       — Поздравляю! В этом месяце мы все лишены премии! Скажем же спасибо нашему любимому Кавински!       Все обречённо застонали, кто-то выкрикнул пару отборных матов, а Минни ткнула Лололошке в грудь стеклянную бутылку с виски. Он чуть не выронил бутылку, когда девушка расстроенно ушла, перед этим пнув железную дверь, из которой вышла. Оглушительный звон прошёлся по черепной коробке. Ло вновь попытался открыть дверь, но безуспешно.       «Класс!» — пронеслось в его голове, и комиссар взглянул на бутылку. Она была открытой, в ней слегка не доставало виски. Ло уселся на пол, опираясь на дверь лопатками, упёрся локтем в согнутое колено, утыкаясь лбом в кулак, и досадливо выдохнул. Что за прекрасный день. Он уставился на бутылку в левой руке — хотелось кинуть её куда подальше, чтобы вновь услышать звук разбивающегося стекла. Может, так Кавински соизволит выйти? Перепугается, что глупый Лололошка вновь решит пройти «стеклянную терапию» для ног и захочет помочь? Хотя откуда ему знать, что Ло тут — только если ему не сказала Минни. Мимо сновали раздражённые механики и кидали свои взгляды на виновника сего торжества. Комиссар уже подумывал, что было бы славно, если бы из него выбили всё желание помогать наблюдателю и он наконец покинул это место, но надежда на лучшее всё же теплилась у него в сердце.       Лололошка продолжил сидеть на грязном, холодном полу и смотрел прямо — как на улице проходили редкие прохожие и проезжали машины, как из мастерской выходили механики, дабы покурить, и заходили обратно из-за тянущего холода и моросящего дождя. По ощущениям прошло минут десять, на самом же деле — часы. Успело стемнеть, пройти два дождя, половина механиков уже ушла домой, а те, кто закрывал смену, остались, чтобы прибраться. Время пролетело — Ло погрузился в мысли, и в голове поселился гудящий звук аппаратов: он стал частью комиссара. Один из закрывающих смену был Радан, а второго механика Лололошка знать не знал. Конечно, друг всё это время поглядывал на недвижимого, будто мёртвого, комиссара и даже пытался завести разговор, но, получая в ответ лишь молчание, продолжал заниматься своими делами. Когда пришло время закрывать мастерскую и второй механик ушёл, Радан подошёл к Лололошке и сел на корточки перед ним. На удивление, комиссар перевёл фокус на друга.       — Мы уже закрываемся, так-то, — сказал механик, посмотрев взглядом, наполненным жалостью. — Если ты думаешь, что он решит уйти ночью, то ты слишком в него веришь. Он сейчас сто процентов спит, нажравшись как свинья, и плевать ему на то, что ты его ждёшь, чтобы помочь.       — Я… — Ло поднял свои очки, оголяя взгляд, и впился им в друга. — Я дождусь. Ему нужна помощь, — голос комиссара звучал так, будто тот находился в трансе или под гипнозом. Друг нахмурил брови и всем своим видом показал, что не понимает Лололошку и его рвение.       — Ладно, как хочешь, — Радан достал из кармана перевязку из ключа и чипа. Он положил её в руку Ло и ещё раз жалостливо посмотрел. — Ключ от ворот, чип от двери. Смотри не заболей. — Механик поднялся и направился на выход. Лололошка лишь крикнул ему «спасибо», на что друг махнул рукой и скрылся за поворотом, полностью растворяясь в глубокой тьме. Комиссар оглядел связку и поднялся, дабы закрыть ворота — ведь ему это доверили, значит, он оправдает ожидания.       Едва разобравшись с умной системой, Ло опустил ворота, закрыл их и чипом заблокировал дверь с внутренней стороны. Он нашёл выключатели и щёлкнул по некоторым, оставляя свет лишь над дверью в кабинет. Когда он уселся в то же самое место, на телефон пришло уведомление — это были два пригласительных на презентацию с подписью от Тори. Лололошка улыбнулся и поблагодарил девушку — она вновь его выручает, даже не планируя того.

***

      Лололошка и не заметил, как заснул. В неудобной позе, грубо говоря, сидя, на холодном полу и с чувством неудовлетворённости спать совсем неприятно. А ещё более неприятным является факт, что проснулся комиссар от того, что его нагло придавили железной дверью. Когда он раскрыл глаза, взгляд был замыленным, но он отчётливо заметил силуэт, крадущийся чуть ли не на носочках к выходу. В груди сразу же всплыли все чувства, которые Ло когда-либо ощущал, и он мигом поднялся и ринулся к Кавински. Лололошка схватил его за запястье и резко дёрнул на себя, чтобы наблюдатель повернулся. Их взгляды, спрятанные за линзами очков, встретились, словно никаких стекляшек и не было — и комиссар будто язык проглотил. Он не мог выговорить ни слова, лишь приоткрыл рот и пялился на лицо Кавински. Бестыжее, нахальное и ужасно привлекательное лицо. Руки сами потянулись к нему; кожа, ужасно горячая, сразу же привела в чувства, и Ло опустил руки. Устремил взгляд в пол, но в груди проснулась обида. Комиссар поднял глаза и что есть силы проехался ладонью по щеке Кавински. Очки наблюдателя отлетели и разбились — звонкий звук отрезвил, и Лололошка смотрел на красный след на коже с сожалением. Но глаза Кавински были настолько безжизненными и замыленными, что казалось, перед комиссаром стоит манекен, а не наблюдатель, который стал для него всем.       — Зачем? — прошептал Ло, и его взгляд стал настырнее: он вгрызся им в наблюдателя, желая то ли вывести на чистую воду, то ли заткнуть, чтобы тот ничего не говорил. — Зачем же ты решил погубить свою жизнь? Чем ты думал? Почему ты решил, что такой исход будет самым лучшим? Какого хрена ты решил оборвать со мной связь? Разве для тебя ничего не значила наша дружба? Или ты изначально не считал меня другом? Я был какой-то пешкой в твоих делах? Или тебе плевать на меня, что решил раскидываться моими чувствами? Ты думаешь, что можешь просто так от меня избавиться? Зачем тогда ты всё мне рассказал? Если ты не считал меня другом, то зачем всё это? Почему? Ты ведь понимаешь, что ты не виноват в той ситуации с Калебом? Зачем ты себя убиваешь этой хернёй? Неужели приносить себе боль — так круто?       Всё, о чём Лололошка когда-либо думал, сейчас вылилось наружу. Он обнажил свои мысли перед Кавински, накричал на него и сказал правду. Всё таившееся с их последней встречи предстало перед наблюдателем. Ло позволил себе слишком много — начиная от пощёчины, заканчивая агрессией в сторону человека, которого хочет защитить. Внутри разлилось чувство несправедливости. Комиссар перегнул палку.       Кавински поднял взгляд на Лололошку и улыбнулся. Искренне и тепло. Такая реакция ввела Ло в ступор, он не знал, как реагировать. Наблюдатель взял правую руку комиссара в свою и поднёс к красной щеке.       — Ударь ещё раз, — охрипшим голосом прошептал он, медленно смаргивая пелену с глаз.       Лололошка замер в непонимании. Он посмотрел на красную кожу наблюдателя, и ему стало стыдно, больно и ужасно плохо. Ноги подкосились, и он сделал шаг назад, но Кавински притянул его обратно, улыбаясь ещё мягче, чем прежде, и прижал руку Ло к своей щеке. Кожа пульсировала и набирала температуру. Комиссар испуганно смотрел в глаза стоящего напротив и не знал, что и сказать. Его обдал ужасный холод с ног до головы, глаза внезапно стали слезиться, а губа подрагивать. «Что я сделал?» — мысль окутала и поглотила Лололошку. В миг всё стало каким-то замыленным, и комиссар уже не отдавал себе отчёта, что он делает.       Он выдернул свою руку из тёплой, наблюдательской, и, сделав шаг вперёд, что есть силы, обнял Кавински, вжимаясь своим телом в чужое, будто хотел с ним слиться. Руки блуждали по спине, сжимая и разжимая ткань кофты; голова легла на плечо, дыхание беспокойно блуждало где-то возле шеи наблюдателя, а глаза чертовски наполнились влагой. Через пелену Ло периферийным зрением заметил, что Кавински прикрыл глаза и поджал губы. Его руки были вытянуты по швам — наблюдатель никак не отреагировал на этот контакт.       — Пожалуйста, не надо. Не надо делать вид, что ты не чувствуешь ко мне отвращения, — шептал Кавински. — Это того не стоит. Я не заслуживаю этого, — он издал смешок и положил руки на талию Лололошки, пытаясь отодвинуть от себя. — Отпусти… Ты достоин лучшего, чем психически сломленный наблюдатель, который знает только, как делать другим больно. — Руки легли на плечи комиссара, и Кавински полностью вытянул свои руки. Они встретились лицами. Лололошка поднял свои очки на макушку и взглянул на Кавински взглядом, наполненным горстью обиды за эти слова.       — Прекрати это, — Ло нахмурил брови и сжал кулаки. — Хватит к себе так относиться! Ты не виноват! Ты ни в чём не виноват! Ты не мог знать. Тобой манипулировали — и это не твоя вина! — Лололошка поднял свои руки и расположил их на надплечьях Кавински, сжимая ткань кофты что есть силы. Его переполнял гнев и колющее чувство где-то в груди.       — Ты слишком хороший человек, Лололошка. Зачем ты пытаешься мне помочь? — глазами, в которых читалась лишь боль пережитого, Кавински смотрел и пробирался под кожу комиссара.       — Потому что я те… — Ло осёкся, он не осознавал, что готов был только что сказать. Его кинуло в жар, тысячи мыслей кружились в торнадо, которое готово было кинуть всё на самотёк и заставить Лололошку говорить лишь то, что он на самом деле хотел сказать, чувствовать и во что верил в глубине души. — Я не могу смотреть на это! Я не хочу, чтобы ты страдал. Пожалуйста, дай мне тебе помочь. Я сделаю что угодно, лишь бы ты был счастлив и продолжал жить дальше, не оглядываясь на прошлое. Я представляю, каково тебе. Ты не заслуживаешь этого. Ты не должен проходить через всё один. Пожалуйста, прими мою помощь. Хотя бы в знак благодарности за всё, что между нами было. — Хват на кофте ослаб, и Лололошка опустил голову, зажмурил глаза.       — Я уже сказал… — прохрипел Кавински, положил правую руку на левую Лололошкину и опустил её вниз, мягко проводя по коже. Он был слишком нежен, из-за чего вызывал у комиссара смешанные эмоции. — Я не заслуживаю твоей помощи. Я не тот человек, который тебе нужен, Лололошка. Пойми это.       — Значит, я для тебя ничего не значу? — Ло решил идти в контратаку. Если не получится уговорить словами, то он будет пытаться, пока язык не отсохнет. — Даже то, чего я не помню, для тебя не было дорогим?       — К чему ты это ведёшь? Разве мои чувства имеют хоть какое-то значение? — Кавински опустил вторую руку Лололошки, в этот раз держа его указательный палец до победного, а после вновь становясь как манекен.       — Да! Ты имеешь значение! Всё вокруг имеет значение! Ведь если бы я для тебя ничего не значил, ты бы сейчас тут не стоял, ты бы не рассказывал мне про твоё прошлое и Калеба. Ты бы не узнал, что для меня являешься не просто инструментом для достижения личных целей, а другом! Дорогим мне человеком, на которого я хочу положиться! И помощь которого для меня — самая главная опора. Я хочу тебе помочь. Но если я для тебя ничего не значу, то я отступлю. Я не хочу, чтобы ты чувствовал вину или продолжал встречаться с Калебом, потому что мне это делает больно. Я жалею, что оставил тебя одного. Жалею, что не могу ничего предпринять насчёт Калеба… — Лололошка стал задыхаться, ему стоило бы сделать хотя бы маленькую передышку, но он продолжил, не останавливаясь. — Я жалею, что не остановил тебя ночью и не поддержал. Я знаю, что ты не виноват, даже если ты считаешь наоборот. Я не хочу терять такого человека, как ты. Ведь ты важен для меня…       Дыхания Ло не хватало ещё на середине, сердце бешено стучало, а ноги кое-как продолжали держать тело. Колени ужасно тряслись, и было ощущение, что вот-вот и комиссар упадёт. Но лишь взглянув в глаза Кавински — что резко заблестели, перестали быть безжизненными стекляшками, — дыхание восстановилось, а сердце стало биться быстрее по другой причине. Лололошка дал себе пару секунд, чтобы восстановиться, и в ожидании уставился на наблюдателя.       — Как ты хочешь мне помочь?.. — Кавински закусил губу, ему явно сложно далась эта фраза. Он отвёл взгляд, хмуря брови.       Лололошка протянул руку к красной щеке и повернул лицо наблюдателя, чтобы он смотрел на него — и только на него — и произнёс:       — Винс, а ты любишь читать?