A year and a half

Бумажный самолётик складывается под пальцами в шесть шагов: вертикальный прямоугольник смыкается пополам, верхние углы сгибаются по диагонали к центру. И ещё раз. Повторить. Сигарета тлеет, сжатая в зубах, миллиметрами сгорает, оставляя пепел. Не осыпавшийся, неподвижно замерший остатками того, что секунду назад было табаком. Скелет без нутра, из которого выжгли важную часть, без которого сигарета не будет сигаретой. Сложить пятиугольник надвое, отогнуть края к изгибу, согнуть треугольником наружу, пополам. Пепел больше не табак. Бумажный самолётик складывается под его пальцами трижды, под пальцами, шершавыми и грубыми, всеми в нестираемых мозолях от ожогов – слишком много подожгли фитилей, отняли жизней, устроили взрывов. Пальцы касаются гладкой сложенной бумаги, кладут самолетики на камень перил, расправляют им крылья, как парящим в небе птицам. Готовят отправить в первый полёт. В последний полёт. Это было настолько же легко, насколько сложно соблазнять женщин. На самом деле, он никогда не пробовал, они сами вешались на него. Тц. Пальцы касаются сигареты и стряхивают пепел: пепел падает срезанными клочками таких же пепельных волос, смываемых в раковину струёй воды из водопровода; острие ножниц раз за разом клацает, подправляет длинную чёлку, прядь за прядью, у лба, у висков, делают короче. Просто так захотелось, было ему нужно, до дрожи необходимо. Стоит только сделать затяжку, и пеплу больше не быть табаком. Он вдыхает привычную горечь дыма, легче думать, что в горле саднит от него; запускает три самолётика в воздух, подкуривает три бомбы. «Просто нужно сделать вот так.» Самолетики летят в разные стороны по непредсказуемой траектории, подхваченные потоком ветра, уносят с собой теперь болезненные воспоминания. Просто нужно сделать вот так: бомбы, подброшенные в воздух, летят, повторяя за самолётиками, повторяя за ветром, огненными облаками взрываются, попадая точно по целям, вместе с самолётиками, вместе с громом взрыва – подрывая горечь не дыма. – Вот ты где. – голос Ямамото раздаётся сзади. Гокудера не оборачивается, смотрит, как медленно на фоне синего неба исчезают столбы чёрного дыма. Он думал, что после этого ритуала станет легче. Не стало. Горло всё так же саднит. Наверное, от сигареты. – Эй, Гокудера, всё нормально? Он оборачивается к Ямамото, медленно выдыхает дым, оценивающе смотрит: как всегда, выглядит небрежно. Сегодня это – его раздражает. Он подходит, молча, сверлит грозным пронзительным взглядом, всё ещё сжимает в зубах сигарету – снова долго не стряхивал пепел, тот падает под ноги, скользит по чёрному костюму; грубо хватает Ямамото за ворот рубашки, дёргает на себя, как всегда обычно делал. Молчит. Не угрожает. – Эй-эй, у тебя новая стрижка? Теперь ты вылитый Шамал, а-ха-ха~ Гокудера не смотрит в глаза Ямамото – резко застёгивает пуговицу за пуговицей на его рубашке, грубо хватает узел галстука, затягивает туго, под самое горло. Как положено. Отпускает чужой ворот. Теперь не раздражает. Запихивает руки в карманы, склоняет голову. Проходит мимо. Уходит с террасы. Сообщает новую информацию, между делом. – Ты – Хранитель Десятого и должен выглядеть подобающе. Миллефиоре назначили встречу, Десятый считает, что они хотят заключить перемирие. Мы будем сопровождать Десятого. Соберись. И сделай одолжение: выгляди подобающе! Прежде, чем уйти, Гокудера медлит, не оборачиваясь, смотрит прямо перед собой, раздумывает, стоит ли говорить. Сможет ли произнести. Голосом, не дрожащим. – И ещё из новостей: Трайдент Шамал мёртв. Сигарета давно потухла, а в горле всё ещё саднит. Гокудера продолжил свой путь прочь с террасы. Голос всё равно задрожал и надломился. Наверное, это всё из-за запаха пороха, оставшегося после взрывов. /// Жизнь пульсирует под собственными фалангами, бьётся под мозолями на пальцах, дёргается, цепляется за его запястья, сдавливает до боли в собственных сухожилиях — больно не там. Не понимает, где. Руки тяжелеют тоннами в секунду, перевешивают собственную клятву, данному Десятому — в груди тяжелей. Делать это — легче складывания бумажного самолётика, но сколько эту тяжесть не сбрасывай с высоты жажды отомстить, с полным осознанием, поверх собственной хватки мёртвой, преднамеренной, умерщвляющей — облегчения нет. Собственное дыхание — прерывисто, каждый удар пробивает осточертевшей усталостью до мозга костей, чужое дыхание — отсутствует, перекрывается его собственными пальцами, под напряжёнными фалангами, сдавливающими чужое хрупкое горло — в чужих лёгких будет также пусто, как в лёгких Трайдента Шамала, придушенного грёбаным проводом: сдавливаются шейные вены, сонные артерии, нервные стволы, гипоксия сопровождается венозным застоем, появляются судороги, через четыре-пять минут наступает смерть. Так это описал бы доктор? Ответа нет: чужой вопль застревает в горле, под его пальцами, под кровоподтёками и ссадинами от неровно остриженных ногтей, превращается в хрип, и это — приносит жадное удовлетворение, ему это нравится, к тишине не привык: вся его жизнь — череда взрывов и выстрелов, переговоров и споров без пауз и продыха. Пять минут истекли и прекращаются чужие судороги, собственные запястья больше не сдавливает — стряхивает с себя чужую мёртвую хватку, как грязь, смотрит на перекошенное посиневшее лицо, как на дерьмо. Ему это было нужно. Клятву, данную Десятому не нарушил (разрушил) — обещал не проливать кровь. Не пролил (просто убил). Сердце бешено колотится, лёгкие путаются в выдохах и вдохах, бьются в панике и агонии — от этого болит голова. Вместо облегчения — опустошение, которое невозможно заполнить — теперь оно заполнено ощущением, омерзительным, на собственных пальцах, которое, в отличие от крови, не отмыть. Дерьмо. Хочется выпить, но он не должен, не может позволить себе больше ошибок — слишком много их совершил. Шаги тяжёлые, усталые, ведут его на автомате, движимые опустошением и отчаянием — пальцы, подрагивающие, ищут по карманам сигарету, которой нет; раздражение выжигает горло, скрежещет зубами — даже дымом эту пустоту не заполнить — но ему это было нужно. Необходимо. Сильнее, чем дышать. Фаланги пальцев сжимаются в кулак, стучатся в дверь; жёсткая поверхность отдаёт по костяшкам трупным окоченением. Ямамото открывает дверь, удивлённо что-то спрашивает. Выглядит небрежно — раздражает — с хреново завязанным у горла галстуком, с открытым горлом — такое же он сегодня сдавливал собственными пальцами, душил: чувствует на них теперь призраки судорог, след омерзительного тепла, от которого жаждет избавиться, ему это нужно, необходимо — перебить это чем-то другим. Хватает Ямамото за ворот, толкает внутрь, ударом прижимает к стене, расстёгивает пуговицу за пуговицей, обнажает горло, манившее, беззащитное, грубо хватает за узел галстука, срывает, бросает на пол — теперь не раздражает — захватывает его рот в царапающем зубы, яростном поцелуе, и это — приносит жадное удовлетворение, ему это нравится; касается горячей кожи у горла обезумевшими пальцами, ощущает рубцы на шее — сердце бешено колотится, лёгкие путаются в выдохах и вдохах, бьются в жажде продолжать, забыться, не останавливаться. Ему это сейчас нужно. Необходимо. Сильнее, чем дышать. /// Ему это сейчас нужно. Необходимо. Сильнее, чем дышать — самому ощущать чужое дыхание, губами, зубами, нёбом, языком, касаться — не остатков тепла замертво-остывающего тела, чувствовать жар — живой, отчаянно, свирепо — поцелуи, сильные, резкие, поспешные, громкие, как взрывы, не унимают этот голод, этого — мало, недостаточно, каждой линией и изгибом рта ему теперь нужно скользить не по замершему-омертвелому горлу — по горлу сглатывающему, дышащему, дрожащему, вибрирующему в каждом выговариваемом слове — прекратить, перестать, острый кадык режет язык, его отталкивает — на языке щиплет кисло-солёный привкус чужой кожи, напоминает кровь, хлебал только собственную — запомнил вкусом собственной неспособности и бессилия. Чужие руки твёрдой хваткой отнимают от его пальцев тепло, которое он уже счёл своим — считал таковым всегда, признаёт это только сейчас — удерживают за плечи, отстраняют, встряхивают, заставляют взглянуть в собственные глаза — тоже режущие, блестящие от жизни в них, обеспокоенные от непонимания, и в этот момент он понимает — всё это ему — не чужое, ни дыхание, ни кожа, ни тепло, ни руки. Это — его. Это Ямамото. Это — не чужое, и он нуждается в этом. Хочет его. Всего. И эта мысль больше не смущает, не заставляет щёки полыхать в огне от неприятия и стыда. Эта мысль, нет, голод, просто есть, заставляет — не ощущать ничего кроме, душить в себе здравый смысл, терять рассудок, утрачивать себя — и это то, за чем он на самом деле гнался, ради чего сейчас всё это делал, это — первопричина, и, кажется, что он умрёт сейчас, если сейчас не утолит этот голод, эту пожиравшую его изнутри незаполнимую пустоту. Ямамото встряхивает его ещё раз, спрашивает — оставляет без ответа, смотрит затуманенными глазами, всё ещё не способными не отражать всей боли, всей утраты, перехватывает за запястья, одерживая верх, снова прижимая спиной к стене, снова врезается ртом, всем своим телом в чужие вопросы, в чужое беспокойство, давая понять, чего хочет — физиологией, реагирующей на него, на Ямамото, поглощает всё это, прикусывает — смешивая жар дыхания и слюну, забирая всё, что отняли у него, чувствует — железистый привкус. Необходимость ржавой зазубренной кромкой мучительно вращается, тянет внизу отчётливее, невыносимее, в одной точке — режет — вынуждает обрубить для себя все пути назад, как он это делал сотни раз, ради Босса, ради Семьи, всё внутри — колет, как после жала десятков москитов, изнывает, требует — действовать, двигаться, входить и выходить. «Ты мне нужен» — сейчас это было так, но было ли у них вообще что-то кроме сейчас? Именно поэтому он сейчас — отстраняется от не чужого рта, как бы сильно не хотел продолжать это — доламывать остатки себя об Ямамото, заканчивает это только для того, чтобы начать заново, в другой точке — опускается на колени, не давая шанса на возражения, на осознание — себе, проводя ладонями по груди, рёбрам, по животу Ямамото, вздымающимся от дыхания, живого, жаркого; дрожащими пальцами расстёгивает ремень, пряжку, молнию — прижимается к чужому паху носом, вдыхает медленно, шумно — это кружит голову, заставляет сердце клокотать в горле, дышать жадно, высвобождает член от ткани, вынимая из-под тугой резинки, берёт в ладони — думал, что будет испытывать отвращение, но не испытывает — странно и дико, замирает напротив, понимая, что Ямамото теперь тоже этого хочет, но хочет ли он сам — неважно, ему это сейчас нужно, необходимо, сильнее, чем дышать, и он перестаёт, не дышит — забывает как, касается ртом, языком, нёбом, глотает, проглатывает, в такт собственному сердцебиению, скользит каждой линией и изгибом языка, пробует, слишком поспешно, слишком торопливо — и ощущение Ямамото во рту — душит, перекрывает воздух, захлёстывает, настигает лавиной, движения — становятся отчаянными, голодными, свирепыми, этого — мало, этого всё ещё недостаточно, чтобы почувствовать облегчение. Не чувствует. Ничего не чувствует. Ничего!..