A year and a half

«Чёрт.» Гокудера молчит. Ему нечего говорить. Нечего ответить. И даже на то, чтобы задвинуть ему в челюсть моральных сил попросту не осталось. Гокудера молчит. Смотрит на Ямамото глазами не своими. Чужими. Глазами человека, который все эти десять лет не знал Ямамото. Не называл бейсбольным придурком. Не рубился в приставку. Не соперничал за право быть правой рукой Босса. Не сражался бок о бок, прикрывая спину. Не вставал в тот идиотский круг, смыкая руки, для поднятия боевого духа — символ прочных уз их Семьи. Не смеялся вместе и не клялся продолжать смеяться через десять или даже двадцать лет, будучи по обе руки от Десятого Босса. Гокудера молчит, будто он — это не он вовсе. Просто смотрит на Ямамото собственными глазами и не узнаёт его. Будто это был не Ямамото. Не тот человек, которого он знал.Не тот человек, который считал мафию игрой, и вечно смеялся, точно идиот. Смехом, который раздражал, и вместе с тем, всегда успокаивал, хоть в этом и не хотелось признаваться.Гокудера вглядывался в Ямамото, будто он смотрел на него сквозь непроницаемый столб дождя, и не мог разглядеть его черты. Самую яркую из них. Улыбку. Как бы ни пытался. Это не Ямамото. «Чёрт. Чёрт! Чёрт!» — Гокудера смотрит на Ямамото и делает вдох, достаточно тяжёлый для того, чтобы вдохнуть капли воды и едва не поперхнуться, обжечь ими, ледяными, горло, но сегодня дождь, в отличие от крови, хоть им и так сильно пахло, так и не пролился. Нет, кровь проливалась всегда, десятилетиями за всю историю Вонголы. Но не так, как это было при Девятом. Не так, как это должно было быть при Десятом. Они все поклялись, перед ним, делать всё, что было в их силах, чтобы кровь не проливалась вот так. Из чистого желания убить. Причинить боль. Отнять жизнь. Наверное, ему легко было думать, легко говорить — но даже месть — не отговорка! Просто нужно было предоставить всё ему! Гокудера смотрит на Ямамото и сжимает кулаки. Так сильно, что под кожу вонзаются короткие ногти, что кольца до боли сдавливают, пережимают пальцы. Для Гокудеры это было принципиально. Важно. Ему было плевать, чем занимается Мукуро, чем занимается Хибари, покуда эти ублюдки не вредили Десятому и Вонголе. Пусть кровь была бы на их руках, но ему было не плевать на это в случае с этим идиотом! Гокудера молча злится, и сглатывает гнев. Разжимает кулаки. Дрожащими от тихой ярости пальцами цепляет внутренний карман, нашаривает пачку и достаёт оттуда сигарету, запихивает в рот, и укрывая пламя зажигалки ладонью, подкуривает, вдыхает. Он не сорвётся на него. Достаточно. Хватит. Они уже давно не дети. И если это не срабатывало тогда, бесполезно и теперь. Но так хотелось его ударить. Приложить лопатками об асфальт и избивать его кулаком в лицо. За то, что изменился. За то, что посреди всего этого дерьма сумел растерять себя. Сумел потерять бейсбольного придурка! Потерять Ямамото! Гокудера молча подходит к Ямамото, делая очередную затяжку. Грубо стискивает в руках галстук, за ворот бесцеремонно подтягивает к себе — как всегда, всегда это раньше делал. Ему кажется, что сейчас он стиснет кулак, и тот врежется в чужое лицо. Со всей силы. Со всего молчаливого гнева. Но он не станет. Бесполезно. Осталось только одно. Последнее, что он мог бы сделать. Чтобы попытаться понять, что, чёрт его дери, нашло на Ямамото! Гокудера не кричит. Не говорит. Ничего не произносит. Просто смотрит на Ямамото не своими глазами. Выдыхает ему в лицо дым, и, затерявшись между его клубами, касается губами чужого рта, чужих губ, которые раньше всегда улыбались, всегда смеялись, целует — странно, не до конца понимая, зачем и что вообще творит. Ничего не чувствует. Там — пусто. Там только горечь и скорбь, горче табака. Наверное, с его стороны, это было несправедливым. Это не его отца убили. Но и это не было точным. Давным-давно он потерял мать. Но имел ли право мериться горем? Дым рассеивается. Гокудера отстраняется, будто ничего и не было, выпускает из пальцев чужой скомканный ворот. Бросает под ноги окурок. Запихивает руки в карманы. Он не узнал Ямамото. — Я не буду извиняться. Возвращает эти слова обратно. Молча разворачивается. Уходит. Оставляет Ямамото одного, наедине с его собственным дождём.