Писательский блок

      Медленно выплывая из неги сна, я потянулся и, сладко зевнув, решительно сдернул с себя в сторону своё любимое байковое одеяло. И тут же поморщился от прохлады воздуха в комнате. Чёрт, нужно было закрыть плотнее окно.       Встал, подтянул сбившиеся за ночь треники, поправил стоящий член в штанах и побрел в ванную. Пока брел эти несчастные пять метров до санузла, пытался поймать то ли ускользающую идею, то ли обрывки сна. Но в голове были только какие-то смутные образы и огрызки мыслей. Опорожнив мочевой пузырь, так и не поймав ускользающие мысли, принялся за утренний марафет, выдавив зубную пасту на щетку, — вспомнил тепло из сна — и, пока машинально чистил зубы, пытался понять, что же такое теплое и бархатное мне снилось. Такие пастельные тепло-коричневые тона, и вот это бархатистое объятие. Чёрт, что же это? Уютный пурпур заката? Позолоченные гардины надкроватного балдахина? — сплюнув вспенившуюся пасту изо рта и слегка прищурившись, посмотрел на свое отражение. Включил воду и, набрав ее в рот, катая ее туда-сюда — все еще пытаясь поймать эту идиотскую мысль за хвост, — сплюнув воду в раковину, понял — безуспешно. Потерев легкую щетину на щеках, плюнув на бритье, побрел готовить завтрак.       Зайдя на свою маленькую, уютно-пустынную кухню и открыв доставшийся мне еще от бабушки древний, как помет мамонта, но при этом до сих пор рабочий, слава яйцам Тутанхамона, холодильник «Заря», я уставился на два сиротливо лежащих куриных яйца и полпачки сливочного масла. И героически решил, что на завтрак будет глазунья. Поставив свою любимую чугунную сковороду на плиту и включив чайник, стал ждать, пока сковорода накалится, прежде чем начинать готовку. Минута-другая. Руке над сковородой все так же холодно. Блять — неплохо бы и включить плиту. Включаю и снова жду. Нагрелось. Теперь хороший кусь масла. О, хорошо пошло, тает. Теперь яйца — ебать, опять растеклись. Хер с ним, будет глазунья-Дали. Щепотку соли — тарам-парам. И… Выключаем все к херам, пока опять не сгорело. О! И чайничек закипел. Переложив яйца-Дали в тарелку и заварив свежекупленный чаёк с клюквой и имбирем, раскладываю свой нехитрый завтрак на кухонном столе и усаживаюсь лицом к окну.       Пока механически пережевываю слегка подгоревшую, жирную и пересоленную яичницу, запивая ее горячим клюквенным чаем, продолжаю гонять ленивые мысли в голове. Они перекатываются, как жирные пингвины, с бока на бок, а идей для тринадцатой главы все еще нет. Пытаюсь вспомнить сюжет предыдущих глав, а в голове пусто, как в темном и прохладном мавзолее, где центральным экспонатом стоит дата дедлайна — послезавтра! Невидящим взглядом смотрю на осеннее небо за окном, где виднеются макушки сосен нашего двора, и жую, прихлебывая чай. Осталось помыть посуду, и придется опять садиться за рабочий стол и продолжить насиловать свой мозг, пытаясь выдавить из него в потугах какую-нибудь дельную идею.       Медленно, очень медленно вымыв тарелку, вилку и замочив сковороду, и налив свежей порции чая, бреду обратно в комнату, как приговоренный — на эшафот. А может… Нет — нет. Работать! Нужно обязательно сегодня написать хотя бы первый абзац, вдруг дальше само пойдет, и я распишусь…       И опять этот белый лист передо мной… О! А это мысль. Начиная печатать: «Белый лист за окном»… О, дааа… Этот оргазмический переклац клавиш моей любимой «Эрики», симфония для ушей. Клац-клац-клац… Дзинь… И, подняв взгляд на уже не девственный лист, вижу немного не то, что планировалось: «Белый лист во дворе, Не истоптанный снег. Мы молчим в темноте, И надежды рассвет. Пусть умчится тоска, Бодрый взор за стекло. Мы увидим рассвет, А пока только дно.»       Кхм… Стихи — это, конечно, круто, но навряд ли редактору это понравится. Изольда Матвеевна не оценит мои литературные потуги, учитывая, что я пишу любовный роман.       В очередной раз откинув держатель бумаги, я выдернул, в этот раз исписанный, лист, отложив его в сторону, и заправил новый, девственно чистый, в машинку. Выдвинув ящик стола, достал свою любимую «встольную» картонную папку, добавил новое творение, которое никогда не увидит свет, и спрятал папку обратно.       Ну-с, сцепив руки в замок, вытянул их и хрустнул костяшками пальцев, любовно провел по кнопкам «Эрики» и, вздохнув, задумался. Решительно, как пианист, поставил пальцы на клавиши и бездумно заклацал ими.       Клац-клац.                    Клац-клац-клац.       Клац.                         Чпоньк — передвинул каретку на следующую строку.       Кланьц.       — Эх… Да что же это такое! — воскликнул я и, патетично уронив голову на стол между рук, которые все еще возлежали на клавишах моего литературного клавесина. — Вдохновенье, мать твою за ногу! Аууу! Ты где-е-е?       Со стороны окна раздался гул, такой назойливый и настойчивый, детворы, которая, закончив школу, примыкающую к моему двору, разбредалась по домам.       — Так совершенно невозможно работать! — психанув, отодвинулся на стуле от рабочего стола и пошел на кухню за дополнительной дозой клюквенного вдохновения.       Зайдя на кухню, я вспомнил о пустоте еще и холодильника — какой-то вакуум меня окружает — в мыслях, в желудке, в личной жизни. Напиться, что ли, с горя. Хотя нет! Изольда Матвеевна тогда меня точно убьет.