Лето похоронных процессий

Пустая станция, почти как необратимость. Красный звон. Узоры. Силуэт двоит. Он не может двоить, если ты не тень или сон. В ситуациях иных – это беспорядок в привычной картине мира. Мегуми замер, смотря, как к нему подходит мертвец. Юджи говорит, дышит, ощущает прикосновения Осознает себя. Воспоминания. Мысли. Если не знать, никогда не спутаешь с обычным человеком. Так что же не так было с ним? Мегуми в растерянности. Все это накрутилось в голове острой проволокой, стягивая, как терновый венок, он почесал виски, покачиваясь взад-вперед. Нужно себя успокоить. Нужно понять. Я ведь этого и хотел? Я ведь хотел?... Он старается дышать размеренно, медленно, ощущая каждый свой вздох. Отвлекись на что-нибудь хорошее. Но не пытайся остановить приступ. Он утянет тебя глубже, сильней. Мегуми судорожно касается груди в области сердца и считает пульс. Бьется? Я могу дышать? Почему у меня чувство, будто оно вот-вот остановится от перенагрузки? Углубляется, громче и громче. Нарастает страх. Что случилось с ним? Что случилось с ним? Нужно успокоится. Пространство кружит. Он пытается вернуть управления, вспоминая, что он на улице, сидит на скамейке, опущенный зонт лежит, едва касаясь ноги. Кроссовки вымокли. Дождь стучит мелким звоном о землю, закручивая ту в хлопковые комки. Пытаться отвлечься. Это лишь паника. На самом деле не умираешь. Он избегает Юджи. Но видит его. Издалека, следит за его реакцией, действиями. Постепенно рисует копию и сравнивает с оригинальным портретом. Не может понять его. Где изъян, как ему вести себя, находясь рядом? С того дня на станции минуло пять дней. Дождь стучит ливнем уже двое суток. Мегуми вспоминает цель: он направлялся на работу к Цумики. И по пути словил приступ. Может, он впрямь зацикливается на чепухе в своей голове. Это как теории заговора: чем больше думаешь и разгоняешь, тем больше прогрессирует паранойя. А потом уже не замечаешь, как что-то вброшенное в шутку становится навязчивым шумом. Собрав себя в руки, он постарался замедлить время и медленно набрать кислород. Спокойно дышать. Он пытался отвлечься на воспоминания о матери, на медуз. Или светлячков. Лето – это безумно красиво. Даже в дождь, в провинциальном городе со старыми ветхими данчи, облезшими металлом поручни, небольшая набережная, дождь смывает все краски погружая мир в белый. Тихим треском, над городом нависает туман. Мегуми зашел в магазин: старая книжная лавка, где вечно две по цене одной. Платили немного, но в городе было мало работ для без опытных. А в безденежье выбирать не приходится: так сестра и стала заложницей старых затхлых книг. Правда, раньше было похуже, хоть зарплата у нее была выше: Цумики взяли подрабатывать официанткой в закусочной и ее несколько раз домогались взрослые мужики. После этого она ненавидит взрослых мужчин. Ей становится страшно, когда она остается с ними один на один, боится, что прикоснуться к ней, шлепнут по ягодице, присвистнут, отвешивая очередной пропитанным жиром комментарий. Мерзко, это так мерзко, Мегуми каждый раз злился, когда вспоминал произошедшее с сестрой. Многие ведут себя как настоящие свиньи. Поэтому она и устроилась работать в книжный магазин. Туда, где ее особо не беспокоят. Колокольчик на входе издал приятный перелив звонкой мелодии, когда стукнулся о входную дверь. Мегуми махнул сестре рукой, подходя ближе к кассе. - Развлекаешься? – он поставил ей запечатанный пакет с заварной лапшой, - Ты забыла поесть. - Как видишь, отбоя нет от клиентов. Настолько в работе, что нет времени слушать твой юмор, - Цумики перелистнула страницу книги, на которую падал холодный дождливый свет. Под столом стояла пара кроссовок. Уходя, она переобувалась и оставляла рабочие туфли. Одежда, в основном, свободный покрой. - Если вы намерены отвлекать работника от дел, - продолжила Цумики, перелистывая страницу, - Я буду вынуждена попросить вас удалиться. - Как скажете, мэм, - подыграл ей Мегуми, удаляясь в сторону стеллажей. Он цеплялся за названия книг, аккуратно расставленных вдоль полки. «Сняться ли андроидам электроовцы». Мегуми взял книгу, полистав страницы и прочитал выбранную наугад: «- Мне кажется, - сказал Реш, - Что вот так должен чувствовать себя андроид. И раз я себя так не чувствую, можно надеяться, что я не… - рядом остановилась какая-то парочка и он закончил фразу.» - Фушигуро? Мегуми обернулся, увидев девушку, неловко переминающуюся с ноги на ногу. - А ты?... Образ не пробуждал в памяти каких-либо ассоциаций. - Меня зовут Юко Одзава. Мы лично не знакомы с тобой. Я одноклассница Юджи с начальной школы. «Юджи», значит. Как фамильярно. - Он, наверное, упоминал обо мне, - она неловко отвела глаза в сторону. - Да нет, не припомню. - Вот как. Что ж… - Одзава занервничала, натянуто улыбнулась и засмеялась сквозь зубы, - У меня к тебе небольшая просьба. Вы с Юджи близкие друзья, верно? Были, по крайней мере. Не с тем Юджи, что он наблюдал сейчас. - Ну, вроде как. - Отлично, - ее глаза заискрились, плечи приподнялись, - Не мог бы ты передать ему от меня? Одзава протянула в руки Мегуми конверт. Не тяжело сопоставить, о чем оно: кропотливое оформление, рисовая бумага, каллиграфичный почерк. Мегуми задумался о ней, о том, что она могла производить обманчивое впечатление и что в ее крови могло быть что-то более темное, чем ободранный на ногтях черный лак. Конечно, прямо об этом человека не спросишь. - Не проще было сообщение написать? – Мегуми без энтузиазма сжал между пальцами конверт, поведя бровью, - Чего сама не отдашь? - Ам, ну… Юджи сказал, он потерял телефон. Потерял, значит. - И… Ну, мне неловко, если он решит прочитать его сразу, - она начала краснеть. Мегуми терялся, не зная, что ей сказать. Слишком большой выбор из слов. Его ум предлагал отрицание по порядку, списком, разложенный вдоль всего помещения книжного магазина, если бы у него появилась материальная форма. Но его рот предательски выдал «ладно» и раздражение прокатилось по плечам до кончиков пальцев. Он шумно вздохнул, чувствуя, как позвоночник прогнулся под весом того, что взваливать на себя совсем не хотелось. Кажется, этот расклад устраивал Одзаву, Мегуми считал это в глупой лучезарной улыбке.

***

Возвращаясь из магазина, он решил пройтись вдоль набережной. Мегуми держался у перил и шел не спеша, останавливаясь, чтобы поглазеть на реку. Отражение города тщилось собрать себя из осколков, но течение вновь и вновь разбивало его. Будто бы этот серый, тронутый плесенью, город, мог стать чем-то еще, зависая чуть выше уровня горизонта. Там, на уровне неба, проглядывали тонкие лески, почти что незримые, невесомые. Они тянулись от столба к столбу, дальше – от лэпа к лэпу. Электронные провода, спиралью закручивая сотни голосов тонкой нитью. Он направился к деревянному столбу и увидел сидящего на каменном бордюре Итадори Юджи. Мегуми отвернулся. Интересно, давно он здесь сидит? По набережной краткой мозаикой проходили люди. Краткой и редкой – па пальцам пересчитать. Возможно, он ждал момент, когда можно слиться с тенью и незаметно уйти. Уйти. Уйти? Неопределенность повисла над ним виселицей-вопросом. В глубоком кармане кофты лежал, съеженный, чуть помятый тот самый конверт. Пусть Мегуми и злился на себя потому, что согласился выполнить роль курьера, но чувство ответственности не позволяло ему наплевать на свои же слова. И отнестись к чужой вещи пренебрежительно. В конце концов, он все равно узнает, ведь так? Волнение расползается колким жаром. Даже если Юджи вызывает в нем опасение, тело прямо говорило о том, что все еще видит в своем друге того, кого видел всегда. Юджи заговорил. Между ними – полтора метра от силы. Мегуми не был уверен, обратился он к нему или кому-то еще. Не вполне расслышал, что он сказал. Ему не хотелось просить повторять и решил зайти с темы якобы невзначай. Подойдя ближе, опустил взгляд на сидящий сгорбленный силуэт, упирающий белые кроссовки в сколотый бордюр. Хоть он сейчас смотрел на Юджи сверху вниз, почему-то казалось, все точно наоборот. Он думал, со временем, объятья на станции в сердце заполнят дыру. Но чем больше проходит дней, тем больше нутро заполняет неосязаемый ужас. Если расфокусировать зрение, можно заметить, как плавиться чужой силуэт, и руки будто отбрасывают двойную тень. Двойственность между ними во всем: тело отзывалось желанием, когда Мегуми смотрел на него, но сознание туманно и смешано. Мегуми изогнул бровь и, поджав губы натянутой проволокой, сделал навстречу шаг, тихо спросив: - Что ты делаешь? -Некомата,- Юджи кинул трехцветной кошке вытащенную из банки сардину. Та принюхалась – сперва брезгливо, затем с интересом. Подтащила маслянистую рыбу лапой и вонзила клыки в надрезанное брюхо. Юджи натянуто улыбнулся, оголив зубы. Лицо – как театральная маска. Есть французская пословица: в ней говорится никогда не доверять улыбающемуся коту. Или коту, который при ходьбе пританцовывает. - Довольно долгий процесс, - Мегуми скептически взглянул на животное, слегка щурясь. Это мифология из детских легенд. По крайней мере, ему это рассказывали, как сказки на ночь. Считается, что помимо срока в 13 лет есть сторонние факторы, помогающие в перерождении: трехцветность, солидный вес (в районе 4х килограмм), склонность к употреблению масла и светильников, потому что оно производится на основе рыбьего жира. И конечно же, длинный хвост. - О, тебе кажется. Пролетит как миг. Я уже одну вырастил. Мегуми не верит, но из вежливости продолжает с ним диалог: - Что же с ней стало? - Убежала, - пожал плечами Юджи, - Кошки ведь своевольны. Мегуми уже наверняка знал, что это не его друг. И почему-то не сомневался, что сам он об этом знает. Присев рядом, наблюдал как кошка крошит зубами полупрозрачный хвост: - Не боится тебя, - подметил, ссылаясь на недавний инцидент с Коном. - Кошки ближе мне по натуре, - склонил голову влево – как тогда, на станции, в первый раз. Юджи так никогда не делал. - А ты чего здесь? Заскучал по мне? - Письмо отдать, - отрезал Мегуми, стараясь не смотреть в чужие глаза. От них жаром колит. Вытащив помятый конверт, протянув вперед, - Ты для меня написал? –усмехнулся Юджи. Улыбка не такая теплая, как всегда. Не естественная. - Передать попросили, - оправдался, как младшеклассник, натянув рукава кофты до самых пальцев. - Жа-а-аль, - протянул Юджи, вытянув бумагу на свет. Чернила слабо проглядывали сквозь запечатанный конверт. - От… - Мегуми замялся, стараясь вспомнить имя. Оно путалось сквозь раздражение и отек злости, - От… Твоей знакомой со школы. Глупо на это злится. И это уязвляет еще сильней. Глупый моральный выбор: между ответственностью и тем, что ковыряет дыру в тебе. В любом случае, он хотел использовать письмо как предлог к нему подойти. Присмотреться. Вывернуть в свою пользу? Если его пугает лицо, тогда почему скрепляют сомнения? Юджи резко подтянулся ближе, ухватив его за рукав. - От этого невозможно удержаться, - лицо застывает в паре сантиметров от собственного. Скулы Мегуми обдал легкий румянец, но взгляд выдерживает, глаза не отводит. Юджи говорит: - Копченый запах мисо и листьев магнолии. Чувствуешь? – глубоко вдыхает, смотрит, Мегуми настороженно повторяет за ним, но чувствует лишь запах соленой воды и дуновение ветра. Может… Может он имеет в виду фургоны с едой, торгующие на набережной неподалеку. - К чему ты это мне говоришь? – Мегуми попытался его оттолкнуть, но пальцы крепко впились в запястья. Он пытался найти силы, которые покинули его, но все изнутри будто бы онемело. Что-то с нервным узлом в центре его груди. Сухожилия натянулись, сжав пальцы в подобие кулака. Желание с нарастающим страхом. - Мегуми, - Юджи говорил мягко, почти что ласково, - Ты меня избегаешь? – черные узоры по частям разрезали его лицо. Хватка, кажется, стала немного слабее. - Зачем это мне? - Вот и мне хотелось бы знать. Что я, совсем дурак, по-твоему? - Нет, - Мегуми сделал вид, будто не понимает, о чем речь. Но решил, что нет смысла долго вилять вокруг темы, - Не считаю. Думаю, ты прекрасно понимаешь это и сам. Юджи склонил весь корпус, вплотную уставившись. Мегуми почувствовал напряжение: оно пряталось за иллюзией дружелюбия. Мегуми сказал: - Понимаешь ведь, что я не считаю тебя Итадори? Показалось, он был уязвлен всего на секунду. Но не удивлен. Его замешательство растворилось в обороте времени – он создавал искусную маску. Черные узоры держали на себе эти швы. У Мегуми свело мышцы челюсти, от того он ее крепко сдавил. Паническая атака болела с трибун: он почувствовал нарастающую тревогу и неуверенность. Заполонило под стать лихорадке, начало прорастать, врастать, ковырять гвоздями в черепе дыры. Мегуми собрался. Это нужно просто принять. Если ты примешь смерть – у нарастающей паники будет меньше козырей, чтобы испугать. Не так много вещей хуже смерти. Но с ней завязано действительно все – буквально друг всего человечества. Нежеланный друг. Но понимание пользы может пожаловать позже. - Ты никогда по фамилии меня не называл, - Юджи выглядел искренним, смотрел почти с сожалением – правдоподобно, черная роспись держала его образ как упаковку. Мегуми сказал: - Значит, ты обладаешь всеми его воспоминаниями? Юджи повел бровью, ответив более иронично: - Что ты несешь? Какими еще «его»? Мегуми осекся, понимая, как это выглядит со стороны, но решил парировать глупую насмешку. В своем выводе был не совсем уверен, но раз начал – альтернатив уже нет. - Ты. Можешь обмануть других. Можешь думать, что у меня крыша поехала. И даже убедить меня в этом. Но я уверен в том, что впервые увидел. Ты не Итадори. Ты что-то, просто находящееся внутри. Юджи смолк, растекаясь в улыбке. Даже говорить ничего не будет? - Ну и, - он сделал жест, будто бы одобряет и приглашает на сцену, - Давай, продолжай. Что я тогда, по-твоему? - Я тоже пытаюсь это понять. Что же ты? Или кто ты? Юджи закатился от смеха, хлопнув Мегуми по плечу: - Слушай, пиздец что крутится в твоей голове. Ты реально считаешь, что я не твой друг? Я какая-то иллюзия или воображение? Не забывай: я могу тебя трогать. И меня могут трогать все. И видят все. Разве это не подтверждает, что я существую? - Ты пытаешься меня отвлечь, - хотя, честно признать, если вспомнить, что свою теорию он выстраивал на ощущениях, в которых никогда не был экспертом, и своих логических доводах, анализе поведения – можно сказать, что заключение Юджи не лишено смысла. Но и его слова могут оказаться бредом. Или дело и впрямь только в нем самом? Нужно стороннее мнение. Нобары. Или его деда. Деда, да. Так будет лучше. Кто, как не Васукэ, может заметить различия.

***

Мегуми не помнит, когда это началось. Когда он понял, что питает к Юджи не только дружеские чувства. Отличить это сложно. Такая тонкая грань. И уловить это краткий изъян как начавшуюся болезнь, переросшую в хроническое заболевание. Возраст в мед карте – 15 лет. До этого он чувствовал себя свободным, цельным, не обремененным. До 15 лет, понятие «привязанности» и «любви» казалось ему таким же инородным, как разница между людской анатомией и анатомией насекомых. Если не считать такое понятие, как «семья». Но он не сравнивал семью с привязанностью к другим людям. Любовь к тем, кто с тобой кровью не связан – это ли необъяснимая искренность? В 14, когда он переехал сюда с семьей, его будни заключались в чтении книг и в старой приставке. Новых игр на нее не выпускали уже давно, поэтому он крутил имеющиеся диски по кругу, за неимение лучшего. В школе ощущал себя инородным, чужим, но старался сохранять позицию пустого нейтралитета, присматриваясь к новому окружению. И со временем к нему стали проявлять интерес: чтобы не стать белой вороной, пришлось подстраиваться под местных. Ходили на речку, ловили в лесу цикад, пинали обшарпанный мяч и звали девчонок глупыми дурами. В целом, Мегуми ничего против этого не имел: с точки зрения себя повзрослевшего, понимал, что задирать голосистых девчонок было таким же обыденным действием, как завтракать перед школой. Со временем детские оскорбления стали перерастать в интерес. Интерес – к первым объятьям, робостью. Может быть, поцелуям. Выражением чувств подарив омамори или испечь первое в жизни печенье. Смотря, как Тодо ворует у отца кассеты с порно и описывает красивых дам в кружевном белье, Мегуми понимал, что не испытывает к женскому телу интерес. Не то, чтобы он не пытался понять: когда отца не было дома, он знал, что тот хранит коробку порно журналов в деревянном шкафу. Вырвав пару страниц, он пытался разглядеть на фотографиях то, что другие парни назвали бы «возбуждением». Но кроме чувства стыда и обременения, не испытывал к данному занятию ничего. Непонимание стало его угнетать. При переходе в среднюю школу, впервые ему признались в любви. И чтобы вписываться в общую массу, Мегуми с предложением согласился. Отношения быстро сошли на «нет». Они завязались на девичьем вдохновении о том, что Мегуми когда-то «спас» ее, раскрутив в голове роман про принца и прицепилась. Ее звали Хана. И, честно признать, Хана не была какой-то неправильной. Просто он понимал, что не хочет тратить с ней свое время. Приставка и книга ему казались по-прежнему интересней. Интерес к отношениям тихо сам по себе угасал. За две недели они обменялись сообщениями, может быть, пару раз. Затем она написала: «Я тебе не интересна? Почему ты не разговариваешь со мной?» Мегуми размышлял над ответом, как бы ее не обидеть. Пока думал, ответ, как всегда, молча нашел себя сам; она написала: «Я поняла. Прости меня за навязчивость» После этого они долго не разговаривали, пока не пересеклись в одной компании. Все, что осталось после этих руин: сухой поцелуй, который он вспомнил однажды, пытаясь анализировать, почему ничего не почувствовал. И тот самый подаренный амулет, сулящий большую удачу. Удача, возможно, пришла. Но не в том, в чем он ее искал. Удача пришла к нему звонким именем «Итадори Юджи». В средней школе они оказались в одном классе и в скором времени подружились между собой: в этот момент Мегуми впервые и понял, как сердце екает. И понимания он встретил там, где никогда не подумал бы отыскать: подруга детства Юджи, Нобара, пару месяцев пристально сверлила взглядом. И однажды, подойдя на обеденной перемене, тихо сказала: «Ты нарочно такой» Как и она сама. После этого, у них появился общий секрет: Нобара поведала, что давно влюблена в Зенин Маки. Мегуми почувствовал себя спокойней, зная, что может разделить свои неоднозначные чувства хоть с кем-нибудь. Пусть и не с тем, с кем бы ему хотелось. Так прошло полтора года. За две зимы чувства к Юджи сковали его терновником. Выюор был: отдалится и вырезать хворь, что нарывала круглыми сутками, или существовать рядом как лучший друг. Лучший друг, который наблюдает каждое воздыхания, встречая трепещущие сердца у порога. Набаре в этом плане немного повезло: Мегуми не знает, согласилась ли Маки быть с ней из-за бунтарского нрава наперекор родным, или для нее это экспериментальная забава. Может, она искренна в своих чувствах. Какая бы причина не была, Нобару это сделало поистине счастливой. А Мегуми продолжал молча наблюдать. Незадолго до своего исчезновения, Юджи получил первый в жизни отказ. От расстройства стянул настойку из заначки деда, позвал Мегуми на набережную. Может, это было эгоистично, но разбитое сердце Юджи заставляло испытывать радость. А затем. Тишина, растянутая в еле ползущий месяц.

***

У Мегуми не было привычки напрашиваться. Лишь желание разобраться в том, что есть. А для этого ему нужно зайти на чужую территорию, изучить ее и понять, является ли это обманом собственного сознания или все впрямь происходит так. Мегуми не может этого объяснить. На удивление, Юджи воспринял его просьбу с распростертым объятьем, списав сказанное на стресс и переутомление – якобы, понимает. Он сказал: «Врач мне сказал, что я ничего не помню из-за, мм, кажись, называется «диссоциативная амнезия». Ну да, как же. Когда Мегуми переодевал футболку, Юджи отметил, что он достаточно исхудал. - Совсем ничего не ешь? Так ведь нельзя. Желудок потом болеть будет. Мегуми проигнорировал его выпад, стараясь быстрее скрыть себя за покровом ткани. Заметил, что на гостиничной тумбе вперемешку с чеками и газетой валялось знакомое письмо. Конверт был надорван. Он почувствовал, как засвербело чувство обиды. Проигнорировав и это, отправился в сторону кухни; помещение пропитано благовониями и запахом трав. Васукэ разлил по чашкам чай, керамическая посуда быстро нагрелась. Обжигая язык, Мегуми сделал пару глотков пуэра и поморщился от высокой температуры. Юджи ухмыльнулся, смотря на него исподлобья. - Зачем там пила? – Мегуми указал в угол, где инструмент валялся с распиленными досками. - А, это, - дед Юджи окинул взглядом, махнув рукой, - Юджи собирался полки сделать. Как видишь, дальше чертежей не пошло. Они осушили чашки, Васукэ подлил в чайник из термоса кипятка, - Сынок, - начал он, кашляя, - Прибери в мастерскую. Юджи молча ушел, собрав все доски в одну охапку, закинув в пустую руку пилу. - Господин Васукэ, - начал Мегуми, смотря на закрытую дверь, - Вам не кажется, что Юджи стал вести… странно? - Кха! – он отпил чай, громко причмокивая, - Что ты имеешь в виду? - Будто другой человек. Дед улыбнулся, переливая свежую заварку: - А это имеет значение? - Разумеется, - недоуменно сказал Мегуми, - Вы же сами всегда говорили, что у каждого человека есть душа. - Мегуми, - он перелил чай по чашкам, - Я спрашиваю тебя не про душу. Я говорю про ситуацию, которая происходит у нас. Как ты считаешь, какие были шансы у Юджи в таких погодных условиях выжить? Еще и на такой продолжительный срок. Мегуми промолчал. Он уверен, что мысль одна. У них разное отношение. Васукэ считал это во взгляде и усмехнулся: - Понимаешь ведь, надежда не велика. Но если он не доставляет кому-то проблем, никого это волновать и не должно? Он будто торгуется. Будто выторговывает у Мегуми одобрение, или, скорее, смирение. Он ждал понимание. - И Вы готовы это спокойно принять? Они услышали, как заскрипела дверь. Мегуми вздрогнул, дед посмотрел на него спокойно, с такой тяжелой улыбкой… Грузной, будто с него спало бремя и он почувствовал, что его больше не сковывает болезнь. Это надежда. Или блаженная слепота. - Юджи! – прикрикнул дед, завидев его в дверном проеме, - Сынок, разводи мангал! Мегуми задумался о том, может ли он его осуждать. Или, может, стоит постараться понять?

***

На огне коптилась форель. Жир на шпажках чернел, чешуя покрылась золотистой коркой. Пустые глаза рыб помутнели, размазавшись серым оттенком. - Куда! – в спешке полоснул пальцами по руками Юджи дед, когда тот пытался умыкнуть сырую рыбу, - Нельзя жрать сырое, хочешь себе заворот кишок? - Да ничего мне не будет, я и в лесу это ел. - Жри ты как человек, - проворчал Васукэ в ответ, выдернув из его рук шпажку. Даже не от огня, Мегуми стало теплее. Давно не видел идиллию семьи Итадори: ворчливые перепалки со смехом, скрытая резким действием забота. В этот вечер, смотря на багровое зарево, перебитое фиолетовой россыпью, впервые за долгое время, находясь рядом с чужаком, он смог почувствовать себя спокойно. Может, Васукэ прав. С необратимостью проще смирится. Мегуми наблюдал. Как Юджи дурачиться, разыгрывая на пальцах тканевую куклу монахини Яо-химе, которая испила божественной крови и была проклята, отчего скиталась в одиночестве целую вечность. Ее долгая жизнь стала проклятьем: она переживала всех, кого любила и, потеряв третьего мужа, ушла в монахини. - «Я никого не полюблю!» – пародировал Юджи, шатая тряпичное лицо из стороны в сторону: - «Никто не сможет меня понять! Я ведь теперь чудовище, кто меня, такую, полюбит?».

***

И все же, Васукэ умеет к себе располагать. Невзирая на аргумент, что они еще школьники, дед махнул рукой, сказав, «Когда-то придется ведь начинать» и налил им пару градусных стопок настойки. Мегуми понял, что этого хватило, чтобы применить такое понятие как «перебрал». У него заплетались ноги, когда он поднимался наверх: пятки закручивало в ровных ступенях лестницы. Пространство слегка двоило, он случайно вмазал физиономию стену, пошаркав по ней щекой на пару сантиметров вперед. Слева его поддержал Юджи, перекидывая его руку себе на плечи: - Ну дед, малолетних спаивает. За такое и срок дают? - Да уж… - Мегуми не думал, что когда-то напьется до подобного состояния. Это ему было мерзким, потому что напоминало об отце. Он понял, что вряд ли дойдет домой, а если дойдет, может вызвать больше проблем, чем вариант первый. Завалившись в комнату Юджи, его окропило спокойствие: давно он тут не был. Раздвинув двери, перед глазами раскинулась панорама на ночные горы и россыпь зияющих мириад. Летний воздух и перелив светлячков в дали. Юджи швырнул ему в ноги халат. Мегуми вопрошающе посмотрел на него, покрутив в руках ткань. - Что? Ты же не собираешься спать в уличной одежде? Ну да. Мегуми молча согласился с ним, стараясь стянуть футболку, но, запутавшись, завалился на бок, спасшись от падения, облокотившись на локоть. За то время, пока он разбирался с оплетающей тканью, Юджи успел ловко переодеться – видать, подобные трапезы с дедом ему уже не в первой. Слишком уж бодро себя ощущает. Не может ведь существовать такой толер?... - Давай помогу, - Юджи сел перед ним, рывком стянув с него ткань, Мегуми завалился на спину. Юджи развязал резинку штанов, стягивая их вниз. Хорошо, что свет в комнате выключен. Мегуми почувствовал, как краснеет: то ли от его действий, то ли от алкоголя и отвернулся, прикрыв лицо рукой. - Мегуми? – он слышит в виляющем пространстве знакомый голос, его тянет к нему. Алкоголь успокоил, расслабил, он почувствовал трепет. Внутренняя империя начала крошиться и дала сбой. Это чувство кажется ему досягаемым и взаимным. Юджи навис над ним, мягко отодвинув руку от лица: - Все хорошо? Мегуми заметил, как незатянутая ткань хаори свисает вдоль его тела, оголив ключицы и грудь. Рваный шрам красовался ниже солнечного сплетения. - Откуд-да он? – на автомате выдал Мегуми, указав пальцем. Слова переплетались на языке. Юджи посмотрел вниз, - А, это, - он поднял глаза на Мегуми, - Не помню. Хотелось расспросить его обо всем. Сомневался, имеет ли это смысл: скорее всего, на каждый вопрос он соврет. Хочет ли, чтобы он соврал? Юджи приложил ладонь к его лбу и в шутку изображая ожог сказал: - Да у тебя лоб горит. Мегуми проигнорировал этот выпад, уставившись в чужие глаза. Даже в краткой пародии шутки, Юджи выглядел непривычно серьезно. Не улыбка, а, скорее, оскал. Руки сами потянулись к чужому лицу, прикоснувшись пальцами к острым скулам. Юджи смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. Напоминало один из снов. - Как ты смотришь, - Юджи усмехается. И будь это действительно он, Мегуми, наверное, так бы не сделал. Но уверенный в своем заключении, позволил слабость – краткий изъян, который можно прикрыть состоянием, обстоятельствами. Всего один раз. Мегуми чувствует, как горят руки, лицо, как ускоряется пульс от нервного беспокойства. Все те сигналы что посылает тело – как ложная смерть, он примеряет их словно одежду на манекене. Его лицо – это вещь. Коробка воспоминаний. Глаза блестят. Говорит, смеется, язвит. Ему хочется смотреть на него именно так, не испытывая привязанности и грусти. Юджи падает Мегуми на грудь, расслабленно развалившись: - Устал, - тянет он, зевая. Мегуми обнял его, ощущая, как сухие глаза защипало от влаги.