Брызги огня

      Питание вампира — чужая кровь. Жажда не истощалась. Вампир мог убивать и убивать, наполнять себя силами вновь и вновь. И чем больше людской крови получишь, тем труднее будет остановиться. Чем дольше прожил вампиром, тем проще вернуть контроль.       Тем и опасны новообращённые.       — Не наш случай, — махнула рукой Рейнольдс. — Этот действует разумно. Иначе их было бы не три, а по крайней мере тридцать.       — Значит есть контроль. Отбившийся от клана? Одиночка?       Жан чувствовал себя взбудоражено ожившим. Снова был охотником. Он прошёлся из одной части комнаты в другую. И ещё раз. Он мог сделать это за секунду, но передвижение заставляло его лучше соображать. Детская привычка напомнила о себе. Особенно, когда Элисон интуитивно поступала точно так же.       — Скорее второе. Не знаю, как он это делает, но скрывает лицо от каждой встречной камеры.       — Что думают стражи порядка?       Элисон округлила глаза и вытянула к нему руки с согнутыми пальцами.       — Дикие звери!       Жан усмехнулся. Какая глупость.       — На самом деле, для Квентина не редкость. Реже, чем в твоём маленьком городке, но звери бывало появились. Пара зафиксированных случаев в этом году, и у бравых полицейских есть повод закрыть три безнадёжных дела. А вампир на свободе.       — Вампир на свободе, — задумчиво повторил Жан.       По сути. Всего лишь чьё-то желание утолить жажду. Моро, в целом, понимал. Но если для Элисон расследование было чем-то важным, то…       — А ещё твой милый Джереми́ — человечек с такой же красной и тёплой кровью, как и все остальные.       Жан надулся. Он мог бы не помогать Рейнольдс.       Брызги крови.       Но Моро не был таким мелочным.       Его первым осознанным трупом был мальчик. Лет десяти. Чтоб ублюдку, убившего Моро, было больнее жить.       Ублюдок прожил на полчаса дольше. Беспрерывное горение одной свечи.       Жан разорвал мальчику горло. Но ублюдку вырвал сердце.       Или. Или был.       Вампир нахмурился, окаменев.       — Почему ты пригласила его на рождество?       Элисон напевала невнятную мелодию. Желтый свет ламп освещал спальню, но на Рейнольдс падал белый свет экрана этой странной вещи. Ноутбук. Руди на кухне — номер с собственной кухней, мог ли он представить? — шумела чайником.       — Элисон.       Раздался стук кружки о керамический стол.       Сердце содрогнулось в последний раз. Мертвец уставился в пустоту.       Глаз Жан не закрывал.       Ложка звенела, ударяясь о стенки кружки, Руди добавляла сахар. Элисон клацала… Клавиатурой.       Клац. Клац. Клац.       У ублюдка была ещё старшая дочь, нелюбимая. Не наследница ведь. Потому и живая.       Жан мелочно позаботился о том, чтобы именно она завладела всем.       — Элисон!       Жан с силой, подвластной вампиру, развернул мадмуазель к себе лицом. Элисон тем не менее думала совсем о другом, глянув на него затуманенным взором.       — А?       Он почти мог представить сладкую ложь, которую она ему скажет. «Почему? Конечно, потому что он твой дзынь, милый». Сахар почти хрустел под его клыками. Ложь. Ложь. Ложь.       — Жертвы связаны между собой?       — М-м-м, — она слегка нахмурилась, приложила палец к виску, постучала по нему. — Если только слегка.       Элисон наклонила голову, смотря как бы сквозь него, выстраивала факты перед собой в цепочку.       Громко брякнулась ложка. Об пол.       — Осторожно, Мышка!       Жан отстранился от блондинки, взглянув на стену, за которой была Руди.       Мадмуазель поднялась со стула, прошлась по комнате взглядом, кивнула чему-то и кинула:       — Топай на кухню. ***       Джек Райанс.       Тридцать три года.       Живот был вспорот. Обнаружила следы укусов на посиневших руках. Думаю, умер от болевого шока.       Эшли Грин.       Семнадцать.       Прокушена шея, умерла от потери крови.       Анита Нейлон.       Сорок шесть.       Явно сопротивлялась в отличие от двоих других. Сломаны ноги, левая рука. Укус на правой. Её убийством наслаждались. Скончалась от потери крови.       Их имена были бессмысленны, их возраст не имел значения. Они даже не были похожи. Анита Нейлон была рыжей, мужчина блондином, девчонка крашеной.       — Они были людьми, — ответила Элисон, когда положила фотографии перед ним. — А он их убил.       Что-то всё равно не сходилось.       Жан сощурил отчётливо золотые глаза.       Причём здесь Джереми? ***       Они были дальними родственниками, — не сказала ему Элисон.       Их кровь пахла Ноксами. А он в этом городе единственный Нокс из Ноксов, — она тоже не сказала.       — Я думаю, что он наёмник, — сказала она вместо этого. — Ищейка.       Даже не взглянула ему в глаза.       Привязалась. ***       — Привет, — кто-то коснулся его спины, мягко, но призывно.       Первой мыслью Джереми было: «Сет не здоровается», второй: «Аарон на улице всегда в перчатках и никого не трогает». Казалось бы, всего пара секунд ступора, но перед Ноксом возник парень.       — Привет, — дружелюбно улыбнулся Джереми.       Парень скользнул по его лицу взглядом и вытянул руку, зашелестев пакетом.       — Ты обронил.       Упаковка бенгальских огней, —предусмотрительный Джереми сунул их в целлофановый пакет на автомате, какая удача, что они не промокли.       Мама никогда не позволяла ему покупать бенгальских огней. «Плебейские привычки», говорила она. А Джереми после официального около семейного ужина возвращался в свою спальню и подглядывал за другими семьями. Они праздновали на улице, их далёкие голоса доносились до приоткрытого окна, их улыбки были ему невидимы, но дети по ту сторону стекла, далеко внизу казались счастливыми. Их лица освещались бенгальскими огнями.       — Большое спасибо, — искренне сказал Джереми. — Очень выручил, парень!       Парень легко пожал плечами, но отвёл глаза, словно смутился. Тёмно-зелёное пальто, — подметил Джереми, — очень клёвое.       — Мелочи, — сказал парень в зелёном пальто и, о боги, в зелёной шапке с символикой гоблина, пародирующей шлем одного из врагов Человека-Паука!       Джереми восторженно выдохнул пар и застыл с бенгальскими огнями в руках, когда парень-зелёный гоблин — даже его пурпурный шарф был деталью образа, — двинулся вперёд. Нокс чувствовал призыв своей фанатской натуры, желающей узнать этого парня.       Через пять минут он узнал, что его зовут Бен. Через десять они неловко обсуждали одежду и секонд-хэнды. Через час — в тепле магазинчика комиксов на углу улицы Мин-Ай, — они обменивались соцсетями и показывали друг другу лучшее из мерча, что у них было.       Джереми провёл пальцами по обложке одного из комиксов DC, махнул рукой мужчине — Джексону Уолту, — за стойкой продавца и усмехнулся.       — С большой силой приходит…       — О, боже, — с улыбкой закатил глаза Бен. — Большая ответственность.       — Вдвойне весомее, когда это говорит Бен.       Они рассмеялись, Бен слегка толкнул его в плечо.       — Эти слова для меня много значат. Не потому что какой-нибудь другой Бен сказал их. Или вроде того. Просто, понимаешь… Они откликнулись и навсегда остались со мной. Кто бы их не сказал — Бен или Мэй, или Стэн Ли когда-то. Слова просто стали частью моей жизни.       — Я понимаю, — кивнул Джереми, склонив голову. — Человек-Паук — это философия. Или ты принимаешь всех пауков без остатка, или ни одного.       Бен отвёл глаза от него, рассматривая верхние полки. Он выглядел задумчивым.       — Верно.       Для Джереми это был новый друг. Для Бена это было напоминанием. ***       Атмосфера в городе ощутимо переменилась. Стала более взволнованной, доброй. Всё затихло в предвкушении празднования. Меньше людей на улицах, небольшие толпы делали последние закупки, а остальные уже не особо и планировали покидать дом.       Дом. Элисон вытянула губы, сложив их в маленькую «о», а затем сомкнув, беззвучно произнося слово.       Выдохнула пар и подняла глаза на небо, — чистое голубое сегодня. А как там… Её дом?       Рейнольдс фыркнула, коснувшись серёжки-снежинки, на этот раз при ней были они обе. Кое-кто сказал ей, что если она вдруг подумает о доме, то ей следует вернуться и повидаться. Хотя бы на неделю. На месяц, на год.       «Или навсегда, Златка», — улыбался один идиот из её воспоминаний. Она послала его к чёрту. Разве в каждом добром послании к чёрту не было всей той большой сестринской любви, которую она вкладывала?       Она стёрла их всех. Удалила номера, — хотя идеальная память не позволила бы их забыть ни на миг, — стёрла из сетей, потерялась.       Она безразлично взглянула в золотые глаза своего отца, подумала, что он глуп, раз отпускает её так просто, что он никогда не любил её, потому что не говорил этого. Она неосознанно сжимала кулаки, поджимала пальцы ног, но не отводила пустой взгляд. Она злилась, что он позволял ей уйти. Как будто даже этот выбор — не был её решением. Как будто она была неудачным экспериментом, с которым он может легко распрощаться. Он отвёл глаза первым, и только тогда она ушла.       Она всё равно любила своего идиотского псевдо-брата. Ему, конечно, знать необязательно…       Элисон глубоко вдохнула. В воздухе витал сладких запах скорой смерти. Она не чувствовала его на самом деле, но могла сказать с уверенностью, что он был. Она улыбнулась.       Бенни Лидс:       Эй, Элисон       Нокс хороший парень, не дай ему умереть ***       Жан был на иголках.       Буквально.       Он непроницаемым взглядом уставился на еловые иголки, разбросанные по номеру то там, то тут.       — Отличный день для того, чтобы поставить рождественскую ель, Элисон, — пробормотал он в пустоту, потому что самой Элисон в номере не было.       Руди высунула голову из комнаты, которая служила гостиной. Её голубые глаза сияли.       — Мистер Жан! Вы только посмотрите! — и скрылась.       Жан прошёлся по иголкам босыми ногами — иголки даже не были способны пробить его кожу, — и подумал о несчастных детских ступнях, пока приближался к гостиной.       Самая настоящая ель. Руди касалась нижней ветки пальцами, заставляя её трястись. Жан вздохнул. Воздух был пропитан еловым запахом.       Затем он заметил коробки с игрушками.       — Сколько у неё вообще денег?       Руди пожала плечами, взглянув на выглядывающие из коробок причудливые шары вместе с ним.       Его окружали тьма и холод. Щипало нос и уголки рта. Ледяные мурашки заставляли его дрожать.       Много красных блестящих шаров, — Жан ощущал здесь какой-то кровавый подтекст, но не стал на нём заострять внимание. Другое дело золотистые фигурки, — Руди гладила всех керамических коней, тыкала пальцем во все шляпки снеговиков и хмыкала в маленькие оленьи глаза.       А ещё было страшно. Непередаваемо страшно, как бывает только в детстве, когда сердце невыносимым набатом шумит в ушах.       Среди золотых фигурок и всех фигурок, покрытых золотыми блёстками, Жан обнаружил маленькое металлическое солнце — плоское, но украшенное рыжими завитушками с двух сторон. Лучи изгибались и стремились в стороны, словно маленькие затупленные кинжалы.       — Ух ты, — наклонила голову Руди.       — Нужно прибраться, — отозвался Жан, глядя на то, как игрушечное солнце сделало полуоборот вокруг своей оси.       Джереми мог пережить темноту, но холод? На нём даже не было кожаной куртки.       — Кто ты? — нервно сглотнул он.       Мужчина выдавил едва слышимый смешок.       В следующую секунду было больно. А потом… Очень яркий свет ударил в его зажмуренные глаза.