Последняя надежда

      Санеми устал от жизни. Чисто по-человечески. Насколько это возможно. Он просто устал.       Эта мысль часто посещала его, особенно когда он оставался один в фамильном доме. В такие моменты на Шиназугаву накатывала волна воспоминаний, и все демоны прошлого обрушивались на него, терзая и изводя тревожный разум. Они царапали охотника изнутри, скребли стенки души, вгрызались в саму плоть, неумолимо нашёптывая самые отчаянные и мрачные мысли, на которые только были способны.       В те мгновения истребитель испытывал глубокую зависть к тем, кто носил знак карты отшельника, — истинным одиночкам. Они могли растворяться в вечности уединения, не ведая страданий, в то время как Санеми был лишён этого дара. Он оставался обычным человеком, жаждущим чужого тепла. Для него любое длительное одиночество было не чем иным, как прямой дорогой к неизбежному краху, который с каждым годом подбирался всё ближе. И приходилось лишь ждать, когда зверь, вестник краха, дремлющий в его сердце, вырвется на свободу. Сейчас он, конечно, был заперт в клетке, в самых тёмных глубинах души Шиназугавы, грызя старые кости. Но когда пробьёт час — а он непременно пробьёт — зверь выйдет на волю, чтобы вступить в схватку с охотником.       И тогда жди беды — ведь одному Богу было ведомо, чем обернётся эта битва и куда приведёт истребителя схватка с собственным душевным мраком. Казалось, этот час оттягивался настолько, насколько это было возможно. Долгие годы зверь дремал в груди Санеми, лишь изредка скребясь когтями, не тревожа его. Но после разговора с Гию всё изменилось. Чудище внезапно зашевелилось, издав зловещий смех, похожий на хихиканье гадкой гиены. Словно напоминая, что оно никуда не исчезло… что всё это время оно терпеливо выжидало в тени.       «А что, если Гию и Шинобу не станет… Что тогда?» — всё чаще и чаще закрадывалась в голову истребителя отчаянная мысль.       Тогда…       Он останется в полном одиночестве, и это будет чертовски плохо.       Если бы рядом с Санеми был кто-то ещё, возможно, ему было бы не так страшно и горько, а зверь, терзающий его душу, превратился бы в безобидную псину, переставшую скрести стенки его сердца. Жаль, что у Гию и Шинобу не было детей — Санеми стал бы отличной нянькой. Однако, как говорил Гию, сколько бы они ни пытались, Господь не даровал им чадо. Близких родственников у них больше не было, как и у Санеми, — вот они и остались одни друг для друга.       — Жрать! Хочу жрать! — завопил Дьявол.       Санеми нервно дёрнул плечом, вырываясь из потока собственных мыслей. Погружённый в раздумья, он и не заметил, как после «посиделок» у Томиоки оказался у себя дома.       — Как же ты меня достал! — рявкнул он, бросая еду в сторону назойливого попугая.       Ладно, «кто-то ещё» — это явно не та птица, которая больше походила на его персональный пропуск в преисподнюю за все грехи из прошлых жизней.       Сон не шёл, хотя и был бы кстати. Мысли Санеми снова и снова возвращались к его жизни и к той загадочной девушке. В голове царила полная неразбериха — что же это с ним, чёрт возьми, происходило? Неужели он совсем поехал крышей?       Сделав глоток чая, Шиназугава поморщился и отодвинул кружку в сторону, а затем, засунув руки в карманы, уверенно направился в гостиную, окутанную холодным лунным светом. Проходя мимо зеркала, он на мгновение остановился, разглядывая своё отражение, от которого за прожитые годы его уже начинало тошнить. Когда-то, в молодости, ему нравилась такая жизнь — холостая, без забот о старении. Всё его время было посвящено семье, карьере охотника и друзьям. Но годы неумолимо неслись вперёд, и родные ушли, все знакомые, кроме Гию и Шинобу, умерли, а путь истребителя приелся, превратившись в нечто, от чего его буквально выворачивало наизнанку.       «Это мой долг», — твердил он себе снова и снова, отчаянно пытаясь найти в этом хоть какое-то оправдание.       «И моё проклятие…» — добавлял Санеми с горечью.       Всё, что когда-либо приносило удовольствие Шиназугаве, стало гадким бременем.       Криво усмехнувшись, охотник тяжело вздохнул и, не успев добраться до своей комнаты, рухнул на диван, прикрыв глаза рукой. И просто лежал, утратив ощущение времени, не в силах понять, прошла ли всего минута или же несколько долгих часов.       Мысли одна за другой проносились в его голове, сменяя друг друга в лихорадочном темпе, перескакивая от знакомых лиц к менее знакомым, пока в голове вновь не возникло лицо той незнакомки.       Чёрт возьми.       Шиназугава сипло выдохнул. Неужели он дошёл до такого отчаяния, что его воспалённое сознание уже начало рисовать ему обманчивые образы? Конечно, Санеми никогда не зависел от партнёра, но за прожитые годы он уже не мог без кого-то рядом, как без воздуха. Вынужденное отшельничество сделало Шиназугаву уязвимым и слабым, заставляя его искать опору и поддержку у семейной пары Томиоки.       Временами ему хотелось забыть о том, что мир стоял на грани разрушения, просто варить кофе, любить и быть любимым — вот о чём в глубине души мечтал Санеми. Ему никогда не нужны были богатства или чьё-то признание, ему не нужна была ни его вечная жизнь, ни вечная молодость. Он просто хотел, чтобы кто-то, спустя долгие годы одиночества, наконец-то его ласково обнял.       И сказал самое заветное слово.       Люблю.       Какое необычное и почти забытое слово. Когда он в последний раз произносил его вслух? Наверное, в те далёкие дни, когда его мать была ещё жива, согревая его своими нежными, тёплыми объятиями. Да, наверняка тогда… Тогда, когда он действительно был окружён любовью и был поистине счастлив.       Почувствовав морозные потоки воздуха, Санеми отнял руку от лица, понимая, что все окна в доме были закрыты. Однако сейчас ему было не до того, потому что прямо перед ним, в дверях, стояла та самая девушка, которую он видел ранее.       Снова она.       Глаза Санеми широко раскрылись от удивления.       Голова внезапно загудела, словно его накрыла волна лихорадки. Пытаясь сосредоточиться на незнакомке, охотник лишь болезненно заморгал, осознав, что больше не мог двигаться — тело будто окаменело, не шевельнуть ни кончиком пальца, ни повернуть голову.       Он задышал чаще, видя, как нечто плавно скользнуло к нему навстречу. Комната похолодела, как и сердце истребителя. Может, это была нелюдь? Кровожадная тварь, пробравшаяся за стены в самое сердце Петербурга? И если это действительно было так, значит, опасность грозила не только Шиназугаве, но и всем остальным…       Охотник попытался сжать пальцы в кулак, но вместо этого из его груди вырвался лишь невнятный, хриплый звук. Наблюдая за его отчаянными усилиями, нечто слабо улыбнулось — так печально и горько, что в груди Санеми что-то жалостливо заскулило. В душе мгновенно вспыхнуло непреодолимое желание прижать незнакомку к себе, словно самое драгоценное сокровище в мире, нежно погладить её по спине, зарывшись пальцами в длинные, шелковистые волосы, и ощутить на выдохе её дурманящий голос, от которого сердце наполнялось теплом и светом…       Стоп, что?       Недоумевая, Санеми сам растерялся от нахлынувших чувств, с удивлением взирая на незваную гостью. На мгновение ему почудилось, что его разум отключился, и им начали управлять странные, чужеродные порывы. Незнакомка, тихо и почти беззвучно ступая, осторожно приближалась к нему, окутанная вуалью белого света звёзд, с горящим во взгляде глубоким пониманием.       Санеми перестал сопротивляться, осознав всю безвыходность своего положения, и позволил себе лишь смиренно наблюдать за тем, что происходило и могло произойти дальше. Однако незнакомка не спешила подходить к нему вплотную — в какой-то момент она свернула в сторону, начав исследовать комнату. С лёгкой улыбкой на лице она поправляла керамические фигурки на полке, смахивала пыль с книг, гладила листья искусственного дерева в дальнем углу, хозяйничая в доме Санеми с невозмутимым выражением лица, словно это было её естественной средой обитания.       «Будь она нелюдью, напала бы уже давно, — размышлял Санеми. — Эти твари не склонны к промедлению. Может, я просто отключился на диване? Неужели это сон? Или, может быть, в мой дом вломилась какая-то безумная женщина…»       К слову, она была одета в такую же до одурения короткую рубашку, как и в прошлый раз — не то чтобы это было особенно важно, но всё же бросалось в глаза.       Шиназугава снова попытался напрячь мышцы, но всё было тщетно. Лишь спустя мучительно долгие минуты молчаливая девушка повернула голову в его сторону. Подойдя к нему, она склонила голову, нависнув над ним, и пара её длинных тёмных прядей упала на его лицо.       Он не мог понять, реальны ли были его ощущения. Шелковистая прядь как будто защекотала его скулу, но в то же время это напоминало лёгкое дуновение ветра, а не прикосновение волос.       Он поднял на неё взгляд, и она ответила ему неподвижным взором. Санеми поджал губы и снова безуспешно попытался пошевелиться. И только после этого она присела рядом с ним и провела ладонью по его щеке, произнеся слова, которые он ожидал услышать меньше всего на свете.       — Я люблю тебя, — раздался её тихий, чарующий голос, и по телу Санеми пробежала волна мурашек.       Он с трудом сглотнул — её прикосновение было совсем не таким, как, например, у Гию или Шинобу. Оно ощущалось мертвецки холодным, едва уловимым, словно дуновение морозного ветра, словно не человеческим, словно отголоском давно забытого сна.       И почему она казалась ему такой до боли знакомой? Где он мог её видеть? Возможно, когда прогуливался по улицам Петербурга? Хотя город и был огромен, но за прожитые десятилетия он мог хоть раз встретить эту девушку. Если, конечно, она не была его галлюцинацией.       — Я люблю тебя больше всего на свете, Санеми, — прошептала она, склонившись к нему ещё ниже. — И прости.       Мгновение — и её губы замерли всего в паре сантиметров от губ Шиназугавы. Охотник инстинктивно дёрнулся, подавшись вперёд, не поняв, что с ним происходило. В голове роились тысячи вопросов: почему он не мог пошевелиться? Откуда она его знает? И почему от её слов его сердце замирало так мучительно и сладостно?       После чего что-то переклинило в разуме истребителя. Как по щелчку. Разум отключился, эмоции взяли верх, и его охватило безумное, отчаянное желание впиться в её губы и увлечь в головокружительный поцелуй, наказав за то, что она так его изводила.       Он, должно быть, действительно спятил. Просто спятил.       Она улыбнулась — медленно, сладко, с игривой хитростью в глазах, отчего у него перехватило дыхание.       Краткое замешательство Шиназугавы, которое он испытывал ранее, сменилось иным, более томным и манящим чувством, от чего пересохло в горле. Санеми едва успевал осознавать происходящее, как уже в следующий миг она сделала несколько плавных движений, оказавшись сверху, впившись в него таким взглядом, что охотник мгновенно забыл, кто он и где находился, и насколько странной была ситуация.       Санеми тяжело сглотнул, обводя взглядом незнакомку, чья рубашка едва прикрывала нагое тело, обтягивая его, как вторая кожа, выставляя напоказ все прелести женской фигуры — тонкую талию, чуть пухлые, манящие бёдра и упругую грудь с твердеющими сосками.       Конечно, за свою жизнь мечник повидал немало удивительных женщин, поистине роковых красавиц, заставляющих трепетать одним лишь взглядом. И эта незнакомка, несомненно, была прекрасна. Однако будоражила она вовсе не этим. Было в ней что-то глубокое, необъяснимое, поистине мистическое, что заставляло собственное тело предавать Шиназугаву и отзываться на её присутствие с невероятной тягой.       Сознание охотника окутала густая пелена, а девица, словно издеваясь, только сильнее раззадоривала его воспалённый разум, проводя кончиками пальцев по своей часто вздымающейся груди и опускаясь к стройному животу. Неотрывно следя за её движениями, Санеми чувствовал, как его тело охватывал жар, от которого кружилась голова. Почему он так бурно реагировал на эту женщину? Неужели всё из-за того, что он так долго был одинок — и физически, и морально?       Она склонила голову, и её ладонь скользнула под его футболку, очерчивая рельеф его тела. Санеми напрягся, стиснув зубы, и в этот момент он солгал бы, если бы сказал, что ему не нравилась эта «пытка». Что ж, впервые его так оседлала женщина. В какой-то степени это даже возбуждало — нет, не просто возбуждало, а сносило крышу к чёртовой матери.       Он снова попытался пошевелиться, но тщетно — похоже, это действительно был всего лишь сон. Если так, то Санеми не против. Потому что в противном случае ситуация была бы далеко не смешной.       Санеми беззлобно усмехнулся, наблюдая потемневшим взглядом, как она начала расстёгивать рубашку, намеренно не торопясь — будто давая ему насладиться каждой секундой томительного ожидания, изводя Шиназугаву, в мыслях которого уже не было ни рефлексии, ни тревожных вопросов, ничего. Всё его внимание, словно под действием дурмана, было обращено к незнакомке. Которая тихо ликовала, наблюдая, как его тело неосознанно откликалось на её соблазны.       Ну, как откликалось? Горело адским, железным стояком.       Наконец, тонкая ткань скользнула вниз, открывая ему вид на манящее, стройное тело, утопающее в ласке лунного света.       «Да она издевается», — подумал он, обводя взглядом её лицо мраморного цвета и останавливаясь на выразительных, пухлых губах, к которым неистово тянуло прильнуть в мучительном поцелуе. Прямо сейчас. Позабыв обо всём на свете.       Блять, Санеми чувствовал себя как подросток, у которого кровь приливала к паху от одного лишь взгляда на женщину. Какой позор — он же уже давно перерос этот кринжовый этап с постоянным желанием трахаться. Ну, судя по происходящему, видимо, всё-таки не перерос, раз так легко заводился с полвдоха.       Тем временем она протянула ладонь к его руке, подняла её, словно та ничего не весила, и накрыла ею свою грудь. И, о чудо, Шиназугава наконец-то смог пошевелить пальцами, правда, только на той руке, которой коснулась незнакомка, — но и это уже было неплохо.       Она машинально запрокинула голову и чуть поёрзала на нём, дрожа всем телом, когда его пальцы осторожно, преодолевая блокирующую силу, смяли её грудь, будто нарочно задевая сосок, играясь с ним.       Он хрипло выдохнул, чувствуя, как его возбуждение становилось почти невыносимым — тягостным, слишком томительным, сводящим с ума. Она снова поёрзала — медленно, чувственно, без тени стыда.       Она изводила его, дразнила и манила, заставляя тело пылать от нетерпения, находясь на грани безумия. Воздух накалился до предела, со свистом влетая в лёгкие при вдохе — обжигая и раздирая плоть.       Отняв его ладонь от своей груди, она переместила её на свою талию, позволив его дрожащим пальцам слабо очертить узоры на её коже. Тело всё ещё не подчинялось воле Санеми, и единственное, что ему оставалось, — быть податливой игрушкой в руках ракшаси, иначе эту искусительницу никак не назвать.       Было в этом моменте что-то своеобразно заводящее, хотя, если брать предпочтения Санеми в плане секса, то его скорее больше привлекала роль того, кто брал на себя доминирующую роль. Но, пожалуй, здесь можно было сделать исключение.       Склонившись к нему, она нежно, почти целомудренно прикоснулась губами к его шее. Сердце охотника пустилось в пляс, когда её губы опустились ниже, покрывая каждый его шрам, каждую ссадину на теле леденящими прикосновениями губ, — но даже несмотря на это, он чувствовал, как всё его существо горело, плавясь под её губами, оставляющими после себя ощущение, как от огня.       Задрав его футболку, она обнажила его грудь и, не колеблясь, коснулась соска языком. Охотник вздрогнул и зажмурился, чувствуя, как по телу пробежала волна мурашек. Она хмыкнула, играясь с соском губами, и мечник напрягся, едва сдерживая рваные, прерывистые выдохи, рвущиеся из груди.       Наконец, ракшаси выпрямилась и, не дав ему опомниться, запустила пальцы в штаны охотника, накрыв ладонью его возбуждённый член. На секунду Шиназугава задержал дыхание, изумлённо глядя на свою соблазнительницу. Она же, улыбнувшись как коварная лиса, начала осторожно массировать его, двигая ладонью вверх и вниз.       О, чёрт.       Блять, да почему именно сейчас он не мог, чёрт возьми, пошевелиться? Санеми закатил глаза, едва не скрипя зубами, и, сосредоточившись теперь более ожесточённо на своём теле, попытался обуздать контроль над ним.       Так дело не пойдёт.       Секунда, вторая — и он смог слабо пошевелить пальцами ног.       Тем временем незнакомка продолжала дразнить его, неотрывно следя за реакцией Шиназугавы, блеснув коварным взглядом из-под густых ресниц.       Третья, четвёртая секунда — и он едва дёрнул уголком губ, а затем и плечом, но она этого не заметила.       Он шумно выдохнул.       Пятая, шестая, седьмая…       И сжал пальцы в кулак.       Восьмая, девятая…       — Теперь не отвертишься, — с трудом произнёс он, и она, удивлённо вскинув брови, выпустила его член из руки.       Почувствовав, что контроль над своим телом возвращается, он собрал всю свою волю и грубо обхватил её за талию, рывком перекинув, чтобы оказаться сверху. Здравые мысли давно покинули разум Санеми, и в голове осталась лишь одно — жгучая, неутолимая похоть.       Не теряя ни секунды, он крепко обхватил рукой стройную ногу ракшаси, приподнял её и с нетерпением, без всяких церемоний, вошёл в свою искусительницу. Это был не нежный секс по любви, где присутствовали смущённые взгляды, долгие прелюдии и ласки.       Это было грубое, бездушное траханье, просто чтобы заглушить внутренних демонов и утолить животную жажду.       И она, и он это прекрасно понимали. И она, и он этого хотели.       Никаких чувств. Лишь похоть.       Она вскрикнула, нисколько не возражая его напору, вынуждая своим поведением его двигаться с нарастающим, почти яростным темпом. Пышные груди искусительницы заходили ходуном в такт его толчкам. Санеми издал глухой рык, вжимаясь в её тело, и, словно одержимый, жадно впился в её губы в поцелуе, полном неутолимой страсти.       «Что я творю?» — пронеслась в его сознании единственная разумная мысль и тотчас утонула в водовороте стонов незнакомки и её криков, растворяясь в звуках шлепков тел и его хриплого дыхания.       Но все сомнения и сожаления — потом.       Сейчас ему просто нужно было сбросить накопившееся на сердце — всю грязь, которая была в нём.       Она обвила его шею руками, прижимаясь ещё крепче в сладком экстазе. Он чувствовал, как её тело тоже откликается на его движения, как она царапала его спину и шею, что-то судорожно шепча ему на ухо, и это лишь распаляло его желание, доводя почти до болезненного исступления. Каждый толчок становился сильнее и глубже предыдущего, каждый выкрик — всё пошлее и грязнее.       В какой-то момент он замер, достигнув пика, утопая в волнах неконтролируемого удовольствия.       Ещё один миг — и он сипло выдохнул, рухнув рядом с ракшаси и едва уместившись на крохотном диване. Сознание стремительно поплыло, и, против воли, Шиназугава устало прикрыл глаза, чувствуя, как его волос нежно коснулась чья-то холодная, приятная рука.       — Я вернусь, Санеми, — прошелестел голос прямо у его уха, но охотник был уже не в силах ответить.

⋇⋆✦⋆⋇

      Санеми резко открыл глаза.       С усилием приподнявшись на локтях, он тут же ощутил, как его накрывает волна ноющей головной боли. Поморщившись, он быстро оглядел комнату, пытаясь понять, где он и что произошло.       Никого. Только он один. Ну, конечно, как иначе? Было бы странно, если бы он проснулся и обнаружил кого-то рядом. Например, ту крайне соблазнительную, очаровательную «галлюцинацию».       Лицо охотника омрачилось, и он хрипло выдохнул, мысленно усмехаясь — то ли над своим сознанием, сыгравшим с ним злую шутку, то ли над ситуацией в целом. Сначала обрадовался бредовому сну, а потом, кажется, уже и расстроился, что всё это — лишь сон. М-да уж, крыша у Санеми ехала знатно. Хотя, по правде говоря, всё было настолько реально, что в какой-то момент закрадывалась мысль: действительно ли это был сон?       Едва он начал осознавать окружающее, как его внимание привлекло странное ощущение влажности в области паха. С трудом сфокусировав взгляд, он опустил глаза на свои домашние штаны и, к своему удивлению, обнаружил, что они были подозрительно влажными и липкими.       Шиназугава скривился.