Последняя надежда

      Прошла неделя с момента последнего инцидента в доме Томиоки, и у Шиназугавы появилось стойкое ощущение, что его психика вот-вот даст сбой.       — Люблю сочные вагины!       — Люблю большие члены!       Санеми издал стон, похожий на звук умирающего тюленя, и провёл ладонью по лицу, пытаясь избавиться от многолетней усталости, которая, казалось, приросла к нему, как вторая кожа.       — Это пиздец, — произнёс траурным голосом он, а потом перевёл взгляд на двух орущих попугаев.       Что ж, в его доме прибавилось головной боли: теперь рядом с Дьяволом сидела его новая шумная подружка, которую Гию с гордостью назвал «Ангелом». И не проходило и дня, чтобы эти двое не начинали соревноваться в раздражающей крикливости.       Принёс эту птицу в дом по классике Томиока — разумеется, без предупреждения. Из борделя. На кой чёрт Санеми ещё одна птица? Гию лишь загадочно улыбнулся: мол, Дьяволу подружка не помешает. Ну а что — хули нет, если да?       Влив в себя спасительный кофе, истребитель устало вытер тыльной стороной ладони рот. Говоря о Гию, хорошо, что хоть кое-как получилось оправдаться перед ним за тот раз, когда Санеми ворвался в их спальню — дескать, слышал какой-то подозрительный шум, а не потому, что у него «кукуха» поехала.       Часто заморгав, истребитель перевёл взгляд с орущих птиц на… неизменно улыбающуюся Канаэ, сидящую у окна за столиком.       Господи, блять.       После того случая он всё же решил называть это нечто Канаэ — всяко лучше, чем «галлюцинацией», не так уж и обидно становилось сходить с ума, что ли.       Теперь всё встало на свои места — из-за одиночества одичавшая фантазия Шиназугавы зацепилась за ранее увиденный им образ на портрете, начав раскручивать до «реального», призрачного облика, чтобы хоть как-то заглушить ноющее чувство пустоты в груди. Однако верить в это ему совсем не хотелось — разум отчаянно цеплялся за последние крохи реальности.       А, если быть откровенным, то вообще ничего не хотелось.       Ни думать, ни чувствовать, ни даже жить временами.       — Люблю… — начали говорить в унисон обе птицы, готовясь выкрикнуть свои фирменные фразы, но Санеми, потеряв всякое терпение, кинул в них подушку, и те разлетелись в стороны.       Да за что ему всё это?!       Птицы мало того, что были до одурения шумными, так ещё и подбирали самый неудобный момент для ора, чтобы вывести охотника из себя. Хотелось даже в какой-то момент схватить этих пернатых и выпустить их в лес, подальше от человеческих глаз. Но, во-первых, ему бы не позволила совесть. Во-вторых, его бы прикончил нытьём Томиока, который бы часами жаловался на жестокость к бедным птичкам. Так что оставалось лишь жить и мысленно надеяться, что когда-нибудь эти сволочи замолкнут. Хотя бы на час.       Взъерошив свободной рукой волосы, мечник хмыкнул и последовал в свою спальню, а Канаэ, быстро приподнявшись, метнулась за ним следом.       Стоило запретить Шинобу и Гию посещать бордель — желательно, навсегда. Потому что всякий раз они оттуда приносили какую-то сомнительную дрянь — крикливых птиц, секс-игрушки и прочие «милые сувениры для души на память». Какого чёрта они вообще забыли в этом борделе? На самом деле, до сегодняшнего дня Шиназугава не знал и не хотел знать истинной причины, однако после второго подарка в виде «Ангела» и странного приспособления с шариками, которое непонятно куда надо себе засунуть, он не выдержал и спросил.       Однако вопреки всем ожиданиям Санеми, причина оказалась до боли простой, но одновременно непредсказуемой — они ходили пить чай.       Вот так легко и просто. Чай. В бордель.       Самое охуенное место для чаепития, не правда ли?       На самом деле, борделем заведовала одна знакомая Шинобу, которая помимо подобного… сомнительного заведения владела собственной чайной, поэтому и подкидывала семейной паре по дешёвке вкусный чай. Почему же они тогда не ходили в саму чайную?       «В увеселительном заведении пьётся веселее», — прокомментировал ситуацию Гию, посмотрев на Санеми так, будто тот задал ему совершенно очевидный вопрос.       Ладно, пожалуй, охотнику стоило перестать удивляться чему-либо — и не задавать лишних вопросов о причинах таких подарков. Учитывая, что в прошлый раз ему по дружбе подарили вязаный чехол в виде банана для члена. Чтобы приданное не мёрзло.       Ха-ха. Всё ясно. Эти двое просто издевались над Санеми, но ничего — он им это обязательно припомнит.       «Когда-нибудь я прибью Томиоку», — подумал охотник, мысленно не уточнив, на кого именно из семейной пары ляжет его праведная кара.       Замерев посреди комнаты, Шиназугава сунул руки в карманы брюк и громко втянул воздух носом, ощутив, как температура в помещении резко упала.       — Чувствую себя идиотом, называя тебя Канаэ, — протянул он, после чего развернулся и, наклонив голову, уставился на «призрачную иллюзию» сверху вниз. — Хотя, Гию упоминал, что ты ведьма. Может, называть тебя «ведьмочкой»? — произнёс он сладким, словно мёд, голосом, слегка наклонив голову.       Его взгляд скользнул по растрёпанным волосам Канаэ и слегка помятой, но всегда белоснежной рубашке. Мало того, что она была плодом его воображения, так теперь появлялась перед ним с удручающим постоянством. И каждый раз она либо молчала, либо бесконечно извинялась, от чего становилось невыносимо тошно.       Как и следовало ожидать, Канаэ не сказала ни слова — лишь слегка приподнялась на цыпочки, едва «коснувшись» кончиком носа носа охотника. Мечник, не двигаясь, позволял «призраку» делать всё, что ей заблагорассудится — улыбаться, «проводить» указательным пальцем по его скуле, обрисовывать линию подбородка и скользить вниз по шее. Это продолжалось до тех пор, пока она не опустилась на стопы, сделала уверенный шаг вперёд и прижалась своим холодным призрачным телом к горячей, часто вздымающейся груди истребителя.       Санеми болезненно улыбнулся. Его рука слабо поднялась, а затем прошла сквозь гладкие, шелковистые пряди волос призрака. Не выдержав такого мучения, охотник зажмурился, вытерпел паузу в пять секунд, а затем резко распахнул глаза и рывком руки развеял «иллюзию», витавшую перед ним.       Крепко стиснув зубы, сдерживая рвущийся наружу крик, он неуклюже поплёлся к кровати и тяжёлым мешком свалился на смятые простыни, прижав тыльную сторону ладони ко лбу. Канаэ же молчаливо вернула свою форму, удивлённо взглянув на Шиназугаву, после чего, словно тень, «хвостиком» последовала за Санеми.       — И почему ты молчишь? — раздражённо процедил он. — Хотя бы сказала пару ласковых, раз уж по полной программе отыгрываешься на моей вменяемости… Канаэ.       Кочо, словно хитрая лиса, медленно расплылась в улыбке. На четвереньках, с наслаждением оттягивая каждый миг, она подползла к Санеми — пока не оказалась совсем близко, нависнув над ним. Опираясь ладонями о подушку, на которой лежал охотник, она застыла в нескольких сантиметрах от его лица. Санеми медленно провёл языком по нижней губе, ощутив, как по телу растёкся приятный холод. Он пробирался под кожу, сжимая грудь, и достигал безумно колотящегося сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется наружу.       — Ну давай уже, целуй, моя поганая Кочо, — не выдержав, с издёвкой произнёс он, совсем не ожидая, что в следующий миг её губы тронет настолько нежная, по-человечьи ласковая улыбка, что его сердце затрепещет, совершив сальто.       И уже через секунду она склонилась ниже, невесомо касаясь призрачными, ледяными губами его уст. Из груди Санеми вырвался сдавленный выдох, а уже в следующий миг — в ушах зазвенело и очертания комнаты поплыли, обволакивая всё странной, до жути липкой туманной пеленой.       Борясь с сами собой, Шиназугава сдался, закрыв наливающиеся свинцом веки, и позволил себе на мгновение потеряться в этом ледяном, но таком желанном касании.

⋇⋆✦⋆⋇

      Санеми резко распахнул глаза и дёрнулся вперёд, но обнаружил, что мог двигать только шеей и головой.       — Не тревожься, это лишь сон, — прошептал нежный женский голос прямо у его уха, и по коже охотника пробежали мурашки.       Шиназугава медленно повернул голову и увидел, что рядом с ним, подперев ладонью подбородок, лежала Канаэ.       Его взгляд скользнул за спину Кочо к широко распахнутому окну, через которое в комнату лились тёплые, почти сказочные лучи света, а вместе с ними проникали звуки детского смеха, пения птиц и разговоров взрослых. За окном кипела жизнь — тёплая, беззаботная, наполненная чудом, о которой охотник не смел мечтать даже в самых сокровенных фантазиях. Комната была залита золотистым сиянием, и все краски вокруг становились невероятно насыщенными и яркими. Воздух наполнял аромат свежей выпечки, вызывая знакомый привкус ностальгии — пряный аромат из детства, когда мир казался наивным, сказочным и согревающим. Было так хорошо и уютно, словно он вернулся в те давно минувшие дни, что хранила его память.       Шиназугава снова посмотрел на Канаэ, которая с невозмутимым спокойствием нежно проводила кончиками пальцев по его часто вздымающейся груди. На этот раз на ней было лёгкое, воздушное, белоснежное ситцевое платье, которое ей невероятно шло. Хотя, если честно, ей бы подошёл даже мешок из-под картошки. Потому что выглядела она, чёрт возьми, просто сногсшибательно.       Шиназугава с трудом сглотнул ком в горле и постарался придать своему лицу маску абсолютного безразличия.       — Надо же, а я уже было решил, что ты присоединилась к тем пернатым гаргульям, что без конца повторяют одно и то же, — хрипло рассмеялся он.       На его колкую шутку она с театральным преувеличением закатила глаза.       — Из-за своей слабости я не могла говорить много и открыто, — протянула она, напомнив своим поведением Гию, который с такой же интонацией озвучивал охотнику «очевидные» вещи. — Даже простые слова «прости» не могли пробиться к тебе из глубин моего сознания. Понимаешь?       Её взгляд в мгновение ока стал безмерно печальным, и погода за окном, словно в унисон её настроению, стремительно изменилась — небо затянуло серыми, мрачными тучами, а звуки счастливой жизни вдруг утихли. Однако Санеми не воспринял её слова всерьёз. Он вообще ничего не воспринимал всерьёз.       — Раньше я могла лишь мечтать, чтобы ты наконец заметил меня, Санеми. Представь, насколько мучительно было всё это время быть рядом с тобой, оставаясь невидимой!       Все слова, произнесённые призрачной Канаэ, казались Санеми до одури нелепыми и смешными.       — И что же это значит… Теперь ты можешь свободно общаться со мной? — с хитрой усмешкой спросил Шиназугава.       Однако она, казалось, намеренно игнорировала его тон, довольствуясь тем, что он просто мог её слышать.       — Конечно, пока я слишком слаба, чтобы говорить разное и многое тебе наяву, но даже этот сон — уже моя маленькая победа, — сказала она. — А это значит, что я всё ближе и ближе к пробуждению.       Кончики пальцев Канаэ нежно очертили круг на его груди, и по коже Санеми пронёсся табун мурашек — всё казалось настолько живым и реальным, словно происходило не где-то в грёзах, а наяву, в самой что ни на есть реальности.       «Пробуждению?» — подумал Шиназугава.       Канаэ, словно уловив его мысли, резко затихла. Затем она покачала головой, задумавшись о своём, и тепло улыбнулась. Приподнявшись, она ловко оседлала всё ещё лежащего на спине мечника и положила руки ему на грудь. Санеми напрягся от приятного волнения, щекочущего нутро электрическими разрядами. Канаэ игриво закусила нижнюю губу, и этот жест заставил сердце охотника пропустить очередной болезненный удар. Затем она плавно провела руками вверх к его шее, изгибаясь в спине, как кошка. Санеми задержал дыхание, забыв о её предыдущих словах — да и был ли в них смысл? Ох, чёрт! Ощутив холодное прикосновение её губ, он вздрогнул. Она же, не останавливаясь, продолжала осыпать его подбородок, скулу и пульсирующий висок поцелуями.       Постепенно Шиназугава терял концентрацию, опьянённый ласками её тела. И что с ним вообще происходило? Почему он в очередной раз настолько отчаянно и безумно реагировал на неё?       Губы Канаэ мягко коснулись уголка его рта, и все переживания и мысли Санеми канули в бездну.       — Знаешь, — порывисто произнесла она на выдохе, и её дыхание неожиданно согрело его щёку, — хоть это и сон… но тут всё по-настоящему. Потому что, когда мы спим, души же не спят, верно? Они встречаются, обнимаются… и тогда уже неважно, где явь, а где грёзы. Главное — что здесь мы вместе.       Она чуть отстранилась, позволив Санеми взглянуть на себя затуманенным взором, продолжив мягко, чарующе улыбаться.       — Скоро ты и сам всё поймёшь, — тихо произнесла она.       После чего её губы накрыли его в долгом, мучительном поцелуе, полном недосказанности и страсти, после которого Санеми против воли, но с облегчением начал просыпаться…