Последняя надежда

      Прошло несколько мучительных, бесконечно томительных дней.       Призрачная спутница не переставала тревожить беспокойный ум Санеми: то неожиданно появлялась рядом, то растворялась, оставляя в воздухе леденящее дыхание ветра.       Санеми уже свыкся с присутствием Канаэ и даже пытался сделать вид, что не замечал её бестелесность, хотя его до одурения тревожило, что в его «воображении» спутница обретала облик погибшей сестры Шинобу. И почему из всех возможных людей его воспалённый разум зацепился именно за неё?       Как и решил, охотник не стал делиться своими волнениями ни с друзьями, ни с кем-либо ещё. Все его переживания были заперты за тысячью замками в глубине души. Как обычно — до тех пор, пока он не сломится, и его моральная стена не покроется трещинами.       Что касалось самого Шиназугавы — его сердце пребывало в полном смятении. И причина крылась вовсе не в кричащих птицах или в самом существовании Канаэ, а в предательской реакции его организма на её присутствие. Стоило ему лишь на мгновение встретиться с ней взглядом, как внутри него всё начинало гореть, кричать, закручиваясь в безумный ураган. Сердце то и дело сжималось в неведомых тисках, на мгновение замирало, а затем учащалось, разгоняя огненный поток крови по жилам. Одного её взгляда было достаточно, чтобы он потерялся в вихре ощущений, а её улыбки хватало, чтобы он пропал безвозвратно. Это вызывало в нём нескрываемый ужас — ужас перед самим собой, перед своей неконтролируемой реакцией, перед своими непрошеными мыслями. Как он мог докатиться до такого — испытывать подобное к иллюзии, к плоду своего больного воображения? Почему из всех возможных женщин за долгие годы жизни он реагировал столь яростно на порождение собственного воображения? Это было жестоко. Больно и горько. Уж лучше бы он и дальше страдал в одиночестве, чем так — медленно разрушаясь изнутри и при этом отчётливо это осознавая.       — Жрать! Хочу жрать! — взревел Дьявол, паря в воздухе.       Истребитель, сидя за крошечным кофейным столиком, устало вздохнул и энергично потер глаза кулаком. Не выдержав, он воскликнул:       — Да ты же пять минут назад жрал! Чёртова птица!       Попугай возмущённо взмахнул крыльями и взлетел к высокому шкафу, на котором важно восседала Ангел. Приземлившись рядом с ней, Дьявол распушил перья, горделиво красуясь перед своей спутницей. Наблюдая за этой птичьей мелодрамой, охотник не удержался и закатил глаза.       — Тоска, — философски произнёс он и сосредоточил мрачный взгляд на тарелке со свежеиспечёнными блинчиками, которые, как назло, уже начинали остывать.       Поковыряв вилкой еду, мечник с трудом отправил её в рот, пережёвывая без особого энтузиазма. Аппетита не было — как и настроения. Всё из-за слухов, которые распространились среди охотников. Говорят, что из-за засухи урожай в городе может сократиться, а это значит, что впереди людей ждали непростые времена. Конечно, охотники, как защитники, получали лучшее. Но что будет с обычными гражданами? Эта мысль вызывала беспокойство. Пусть это всего лишь слухи, не подтверждённые фактами, но тревога всё равно закрадывалась в сердце. В последние годы жизнь складывалась особенно непросто — не только в Петербурге, но и в других крупных точках, где ютились остатки человечества. Где-то начинался неурожай, где-то отказывало производство техники, где-то не хватало охотников — защитников городов. Мир постепенно, но неумолимо трещал по швам, и если в ближайшее столетие ничего не изменится, рано или поздно какой-нибудь из городов падёт — если не все разом. Потому что нелюди не уменьшались в своём количестве, а люди с каждым годом всё слабели.       С трудом доев еду, охотник взял посуду и понёс её к раковине, чтобы ополоснуть водой. Незаметно со спины на его плечи лёг слабый холодок, и Шиназугава чуть дёрнулся.       — Ты не в духе? — раздался позади него голос.       Санеми ничего не ответил, зная, что это была Канаэ. Бодрствуя, он всегда старался её игнорировать, даже когда находился один дома, создавая видимость контроля над ситуацией. Канаэ же стала появляться перед ним всё чаще, и в какой-то момент Санеми показалось, что её образ становился всё более отчётливым. Она всё чаще заговорила с ним вне грёз — ещё чаще появлялась в его снах, где он позволял себе беседовать с ней и даже касаться её, теряя грань между реальным и иллюзией. Со стороны это казалось самым настоящим безумием — впрочем, так оно и было.       Закончив мыть посуду, мечник скучающе обошёл говорящую и неторопливо направился в коридор, затем — в прихожую, намереваясь выйти на улицу и прогуляться. Канаэ, беззаботно улыбнувшись и заправив за ухо выбившуюся прядь, пошла следом за Шиназугавой. Заметив, что «призрак» увязался за ним, Санеми скучающе хмыкнул — он уже смирился с её присутствием.       Выйдя на улицу, мечник подставил лицо слепящим лучам солнца. На улицах было тихо и, спокойно, лишь изредка ему попадались мельтешащие прохожие, спешащие по своим делам. Оглядевшись по сторонам, он двинулся в сторону небольшого парка — хотя от парка от него мало что осталось. Просто клочок земли, на котором с трудом росли деревья, где можно было хотя бы на краткий миг, но забыться. Канаэ безмолвно следовала за Санеми, едва касаясь земли ступнями. Её волосы развевались от невидимых порывов ветра, словно живые, и то же самое происходило с её платьем. Они шли в полном молчании до тех пор, пока Санеми не остановился у старой, могучей сосны, после чего опустился на её корни, привалившись к мощному стволу.       — Я устал, — тихо произнёс Санеми, прикрыв глаза.       Она осторожно присела рядом, молча наблюдая, как золотистые лучи солнца пробивались сквозь листву, окрашивая траву яркими красками.       — Я устал быть одиноким, — неожиданно признался он, тяжело вздохнув.       И это было то, в чём было болезненно признаваться самому себе вслух. Каким бы волевым человеком ни был Санеми, он оставался одиноким, и эту пустоту в груди не могло заглушить ничего.       В памяти Санеми одно за другим всплыли лица его близких и родных — как время неумолимо забирало их, а он всё продолжал жить, хороня каждого из них. Не было и дня, когда его бы не преследовали призраки прошлого — они цеплялись за него, царапали нутро, коверкали душу, и самое ужасное — не было для него спасения от них. Он не мог ни забыться, ни уехать далеко, ни покончить с собой.       Его губы задрожали, он приоткрыл глаза, и в них на мгновение блеснули слёзы.       — Я так скучаю по своей семье, — прошептал он, чувствуя себя невероятно жалким.       Жалкий, убогий Санеми, загнанный в яму одиночества, пытался излить душу в заброшенном Богом месте, в компании той, которой, возможно, даже не существовало. Он повернул голову и встретился с обеспокоенным взглядом Канаэ. Она нахмурила брови и нежно провела призрачной ладонью по его щеке.       — Ха, забавно, — горько произнёс он, ощутив холод на коже. — Меня утешает иллюзия, — перешёл он на шёпот, пообещав мысленно обругать себя за то, что нарушил собственное правило и заговорил со своим безумием.       Но всё потом. Потом… Миг, другой, и по его щекам потекли слёзы. Что-то в этот короткий, отчаянно безумный миг надломилось в нём, обнажив раны души.       — Ты не один, Санеми, — спустя некоторое время раздался её тихий голос, смешиваясь с шелестом листьев. — Я всегда была рядом с тобой. И буду.       Он ничего не ответил, позволив себе утонуть в иллюзии нежности. И хотя бы на мгновение обмануть себя и почувствовать не одиноким.

⋇⋆✦⋆⋇

             — Санеми, ты такой ворчун!       Истребитель устало посмотрел на сидящую перед ним на кровати Канаэ.       Это был очередной сон, от которого он никак не мог избавиться. Но, если задуматься, хотел ли он этого на самом деле?       Санеми бросил ленивый взгляд на Канаэ, которая с искренним интересом разбирала фигурки на старой, изрядно потрёпанной доске для «Монополии».       Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз видел настольные игры своими глазами. Все подобные развлечения давно ушли в прошлое, даже такие простые удовольствия, как чтение книг, превратились в роскошь. Просто потому, что у людей не оставалось ресурсов для производства чего-то нового, в то время как старое истрепывалось и разрушалось от времени и постоянного потребления. Поэтому подобные предметы превращались в настоящую роскошь, которую можно было встретить лишь у наиболее состоятельных или упорных коллекционеров. Однако даже в столь, казалось бы, мрачные времена человеческая изобретательность не иссякала — люди находили способы создать что-то своими руками. Разумеется, это не то, что вышло бы с конвейера, но сделанное вручную для души становилось памятным и ценным атрибутом. Помнится, в детстве, не имея под рукой игрушек, приходилось делать всё самим — вырезать фигурки из дерева, как-то исхитряться, фантазировать и создавать целые вселенные.       Интересно, сохранились ли дома его старые игрушки?       Осознав, что его мысли неслись в нежелательном направлении, Санеми резко встряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на Канаэ.       — Я не ворчун, просто не вижу смысла тратить время на детские игры, — сухо выдавил он.       — Вот всегда ты такой! — фыркнула она.       Он печально улыбнулся, словно смеясь над самим собой и абсурдностью ситуации.       — Как будто ты знаешь, какой я.       Канаэ шумно выдохнула. Резким движением она отодвинула игровую доску в сторону и поджала под себя ноги. Её платье задралось, обнажив бледную кожу бёдер. Наклонившись вперёд, она нахмурила брови, и на её лице застыло выражение непреклонной решимости.       — Конечно, знаю. Я многое о тебе знаю, — твёрдо произнесла она.       Санеми поджал губы, и его рот превратился в тонкую линию.       — Ну да, может, из-за того, что ты плод моего воображения. Поэтому и знаешь.       Она ничего не ответила на его саркастический комментарий. Вместо этого её ладони внезапно обхватили его лицо, заставив поднять взгляд.       — Неправда. И ты сам это чувствуешь в глубине души. Я не фантазия.       Он хотел возразить, но слова застряли в горле. И правда — очень сильно хотелось сказать что-то против, но в глубине души какое-то странное, необъяснимое чувство запротестовало этому. Словно разум твердил одно, но сердце наперекор — другое, вынуждая Шиназугаву всякий раз обращать свой взор к Канаэ как к своей последней надежде. Но почему? Неужели из-за того, что, привязавшись к ней, он не рисковал потерять её? Потому что она… она… Проклятье!       — Если не фантазия, то кто?       Канаэ улыбнулась — той самой улыбкой, которая всякий раз против воли заставляла его сердце биться чаще.       — Канаэ.       Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.       — И зачем ты прицепилась ко мне, Канаэ? — попытался огрызнуться он.       Она не отступала. Напротив, её губы приблизились к его уху, и странное тёплое дыхание снова обожгло его кожу.       — Потому что нам суждено быть вместе.       Его руки слегка дрогнули.       Нет, её не существует. Её не существует. Не существует. Не существует. Не существует. Он не должен поддаваться. Нет. Нет…       Сил бороться с происходящим становилось всё меньше.       Он хотел оттолкнуть её, сказать, что это бред, что разум играл с ним злую шутку… но вместо этого позволил себе с новой силой утонуть в этом сумасшествии.       — Всё это неправда…       Но Канаэ уже не слушала. Она резко обняла его, прижимаясь всем телом так близко, что он почувствовал биение её сердца — или, может быть, это стучала в висках его собственная кровь?       — Дурашка ты, Санеми, любимый мой дурашка. Постоянно бурчишь на всё на свете.       Его руки нерешительно обняли её в ответ. Тепло. Или это только кажется? Когда в последний раз он чувствовал такое тепло… Он уже и не помнил. Так хорошо. Он вдохнул её аромат — от неё пахло полевыми цветами и свежестью после дождя. Приятно, словно она действительно… живая.       Уткнувшись носом в её плечо, он тихо произнёс дрожащим голосом:       — Уж такой я.       — Когда-нибудь я всё расскажу тебе, — тихо рассмеялась она. — Когда смогу по-настоящему обнять тебя.       — Разве это когда-нибудь случится? — устало спросил он.       — Случится. И очень скоро. Я это чувствую. Поверь мне.       И как же ему хотелось в это поверить.       Санеми закрыл глаза, почувствовав, как сон начал расплываться и реальность постепенно вытягивала его из этого мгновения.