ИНДИГО

Кровать отвечает тихим, настойчивым скрипом. Воздух пропитан густым ароматом — благоухающий жасмин, терпкость пота и тягучий, дурманящий запах страсти, то тлеющий едва заметно, то вспыхивающей яростным, ослепительным пламенем. Окутанный безмерным блаженством, Энджел откидывается на шёлковую гладь простыней, прикрывая дрожащие веки… — Тебе одиноко? Голос низкий, томный… соблазнительный — тот самый, от которого сердце сжимается до щемящей боли, а внутри разливается медленная, ласковая истома. Резкий толчок… Горячая плоть погружается глубже, и Энджел срывается в стоне — тихом, прерывистом, бесконечно сладким… — Мне одиноко, Валентино. Ещё толчок… — Мне тоже. У Даста плывёт сознание, глаза закатываются в самозабвенном экстазе, низ живота сводит жгучим спазмом, увлекая обоих в зыбкий, опьяняющий омут наслаждения. Комната начинает медленно заливаться мягким утренним светом. Алое зарево рассвета сменяется светло бардовыми струями шумливого дня, и пурпурные лучи, пробиваясь сквозь кружевные шторы, рисуют на обнажённых телах любовников причудливые узоры. Лёгкий, тёплый ветерок колышет полупрозрачную ткань, а тени изящно играют на их коже и мехе — то сердечками, то звёздочками, то розочками с затейливыми завитками. Валентино льнёт к губам Энджела, целуя пылко, жадно, отчаянно: переплетая их языки в безумном и рьяном танце. Ещё немного — тот точно сожрёт паучка, утолив дикий голод лишь на ничтожно краткое мгновение. Вкус слюны Вэла, напоминающий живицу, опьяняет быстрее и сильнее любого рома. Это сводит с ума, окутывая мысли искристым покровом. До дрожи. До сладострастных судорог. До непостижимой услады… Паук проводит по пушистым антеннам мотылька, словно бархат, скользящий сквозь пальцы, приятно щекочущий шёрстку. Он прокладывает путь ниже — к античным плечам, к мускулистой спине, в которую нещадно впивается, царапая до кровоточащих полос. В порыве неукротимой страсти, Валентино, с глухим рыком, погружается лицом в меховую грудку Даста, ладонью жадно скользя по соблазнительным изгибам его тела. Их дыхание, прерывистое и горячее, сливается в едином ритме, а затем вырывается наружу протяжным стоном. Толчок… Ещё один. — Господи… Энджел отвечает удовлетворённым мычанием, теряя связь с реальностью, он лихорадочно вдыхает воздух, не в силах произнести ни слово. Минуты текут без счёта, прежде чем Вэл, лениво протянув руку к тумбе, берёт мундштук и с задумчивой неторопливостью закуривает. Он медленно втягивает аромат, смакуя каждую ноту, прежде чем протянуть сигарету Дасту. Тот принимает её, затягиваясь слишком глубоко, и вскоре в воздухе расплывается тяжёлое облако дыма, лениво растворяющееся под потолком. — Позволь спросить… — хрипит паук, безотрывно смотря в одну точку — на комод, на котором лежит ковбойская шляпа кота. — Попробуй, — ровным тоном произносит Валентино, отбирая мундштук у паука, вновь зажимая губами кончик трубки. — Как ты думаешь… — начинает он неуверенно, почти шепча, будто кто-то собирается их подслушать, — …Каждый ли в Аду имеет шанс быть… счастливым? — Затем взгляд падает на материю, из которой была сделана импровизированная юбка, и добавляет: — Даже если это кто-то, кто находится на самом илистом дне, полное ничтожество… Энджел осмеливается повернуть голову к Вэлу и замечает на его лице ожидаемое замешательство с оттенком неистребимого омерзения. Его ледяные пальцы касаются лба паучка, продолжая внимательно на него взирать — хищно и проницательно. Даст уже успел пожалеть, что решил поднять эту тему со своим сутенёром. Что он должен на это ответить? Он прекрасно знает, что тот терпеть не может сентиментальные рассуждения. — Детка, — мотылёк плавно склоняется на бок, изящно очерчивая линию нагого бедра, а его крылья, едва распахнувшись, тут же смыкаются; в воздухе рассеивается тонкий шлейф резкого и одуряющего афродизиака, — детка, детка… — он тихо хохотнул, почти издевательски, ущипнув паучка за щёчку, — ты никогда, блядь, не учишься. — Досадно вздохнув, Валентино ведёт коготком по очертаниям губ и век своей малышки, затем медленно наклоняется, касаясь их губами с такой осторожностью, будто они бесследно и безвозвратно рассыпятся. — Ты слишком… слишком много думаешь, Кексик. Несёшь вечно какую-то галиматью, от которой, честно говоря, мне охота застрелиться, — он понижает свой голос до шёпота, — эта херня — она разрушает тебя. И с этой вот херней, ты потом приползаешь ко мне, просишь и молишь, чтобы я помог выбить из тебя всё то дерьмо, которое копиться в твоей маленькой и глупой головушке, — его рука скользит по волосам Энджела, лениво закручивая прядки волос на палец. — И я спрошу вновь: тебе ещё не надоело витать в своих бессмысленных грёзах? Энджел не отвечает, лишь стыдливо отводит взгляд, сто тысяч раз сожалея, что раскрыл затаённое тому, кто никогда не понимал. И никогда не поймёт.