All I want is (you)

      «Просто осознайте тот факт, что на ту самую луну, которую вы видите каждый день, смотрело бесконечное множество людей. Кто-то смотрит на нее одновременно с вами, кто-то — стоя на том же месте, что и вы сейчас, но только намного раньше. Или позже. Разве нет чуда в том, что все люди, какими бы независимыми друг от друга ни были, в любом случае объединены этим светящимся шаром, что снисходительно взирает на вас с небес? Разве вас не успокаивает мысль о том, насколько вы на самом деле ничтожны по сравнению с ней? Разве то, что вы в состоянии делать что угодно и оставаться не замеченными человечеством, не освобождает вашу душу? Не делает вас поистине свободными?»       Нет. Чана это пугает.

***

      Когда это видео попадается ему впервые, Чан даже на мгновение воодушевляется. Он весь подбирается, приподнявшись над кроватью, и в его голове словно взрывается целый комплект ярких фейерверков. Потому что да! Просто знать, что ты в этом мире не один и что тебя окружают миллиарды таких же крошечных человечков, достаточно для того, чтобы успокоиться и поверить в себя. Чан тогда целый день ходил радостным и веселым, словно это короткое видео, на самом деле немного глупое и плохо смонтированное, приоткрыло в нем какую-то завесу, скрывавшую что-то чувственное и чувствительное на протяжении стольких лет. Но потом это ощущение сменилось злостью.       Он так долго мечтал о том, чтобы стать великим и значимым для этого мира, добиться успеха и повлиять на развитие общества. Как можно об этом не мечтать, когда он с самом детства видел по телевизору мягкие призывы становиться лучше ради страны, ради народа и ради всего человечества. Он практически рос с этой целью, каждый день делая семимильные шажочки к ней, чтобы в итоге… свалиться в яму молчаливого презрения к себе, к своему труду и к своим деяниям. В последнее время столь любимое им действие плавно превратилось в пугающее и ничтожное бездействие. На деле оказывается, что сам Чан не просто ничтожный, а именно незначительный и до ужаса перед глазами маленький в масштабах их планеты. Он просто… никто. Такой же, как и все остальные люди, от которых он ничем особым и не отличается. Потому что, несмотря ни на что, абсолютно все они могут смотреть на чертову луну. Каждую чертову ночь.       Это видео разрушило его мирную и спокойную жизнь. Уничтожило все то, что он выстраивал столько времени, сожгло те бесценные и драгоценные мысли, которые он тщательно и точно, по полочкам, раскладывал в своей юной голове.       Чан крушил свою комнату, ломал мебель, превращая её в жалкие щепки и пыль, и швырял немногочисленные остатки о стену, выпуская всю накопившуюся в нем ярость. Потому что те слова полоснули острием ножа прямо по нежному сердцу. Тонкому. Трепетному. Все еще уязвимому. Он так долго и упорно шел только вперед, двигался с высоко поднятой головой и встречал все препятствия с легкой улыбкой на лице, чтобы в конечном итоге разозлиться и возненавидеть весь мир из-за одного короткого и такого же, как и он сам, — как все люди на этой чертовой планете, — никчемного видео. Пара долгих секунд обрушилась на его сознание лавиной, помутнив рассудок и введя в крайнюю степень раздражения.       А потом злость сменяется страхом.       Страхом остаться тем же маленьким мальчиком, каким он был всегда. Никем не замечаемый и игнорируемый всеми: и другими детьми, и собственными родителями, и чуткими учителями, и жестокими одноклассниками. Страхом превратиться в обыкновенного, маленького, коричневатого муравья, продолжающего беспрестанно мельтешить и делать что-то, когда это что-то существенно ничего не меняет. Когда все его упорные и долгие труды могут быть разрушены легким, невесомым дуновением воздуха. Когда все способно исчезнуть при варварских атаках кого-то более сильного и большого. Значимого. Имеющего вес. Деньги. Знания. Авторитет. Власть. Чан начал бояться того, что он уйдёт из жизни таким же, каким в нее пришел — никаким. Бесполезным. Ненужным.       Он просиживал на работе все свободное время, тратил уйму сил и энергии, потому что амбициозная, тщеславная и корыстная его частичка не могла по-другому. Не могла уйти, не попытавшись хоть немного. Не могла уйти, не оставив в мире свой четкий след, прослеживающийся даже после тщательного окачивания водой. Он безнадежно хотел, чтобы о нем помнил хоть кто-то. Мысли беспорядочным потоком летали в голове, нагоняя постоянную тревожность и лишая возможности и способности жить и дышать полной грудью.       Чан просто до помутнения в глазах хотел, чтобы его заметили хотя бы один раз.        Чтобы кому-то на один миг показалось, что он интересен и… хоть кому-то важен.       Он сидит на крыше многоэтажного дома, свесив одну ногу вниз, и смотрит на многострадальную луну. Все началось именно с нее. С нее начался этот персональный кошмар Чана. Ему так горько видеть этот сияющий шар, такой безмятежный и большой, ком подкатывает к горлу, а глаза бесконтрольно начинают слезиться. Но он не может не смотреть. Просто не позволяет себе не делать это. Ветер неприятно холодит кожу — начало весны пока не радует теплыми деньками, все еще с любовью и трепетом вспоминая о морозе зимы.       Чан пришел сюда, чтобы сбежать от родителей, которых никогда нет дома, но которые постоянно обитают в его мяслях, и от друзей, которым нет до него никакого дела. Чан так сильно хотел сбежать от пустоты и одиночества в своей жизни.       Как-то так вышло, что за двадцать лет существования на этом бренном мире он ни с кем не образовал достаточно сильной связи, чтобы чувствовать преданность и привязанность к кому-то другому. Откровенно говоря, в этом виноват лишь он один. Чан в состоянии здраво оценить и понять, что нынешнее состояние его личной жизни — последствие его собственных решений и действий.       Потому что нельзя сначала недолюбливать людей, которые окружают тебя, и избегать их компании, а потом нуждаться хоть в чьем-то присутствии рядом, соскучившись по человеческому контакту. Нельзя, потому что от этого пострадает не только он сам, но и люди, которые искренне любили его и были привязаны. Теперь их нет. Дороги разошлись, и они пошли разными путями.       И Чан остался совершенно один. На перепутье. В окружении мыслей и небольшой разочарованности.       Сейчас он смотрит на незнакомый для себя район. Чан, задумавшись и уйдя в себя, пришел на другой конец города, темный и мрачный, заставленный высокими зданиями и словно заключающий в бетонную клетку между собой. Но здесь, сверху, в отдалении от другого мира, более оживленного и подвижного, действительно становится чуть спокойнее. В этом районе нет его знакомых, нет бывших друзей и приятелей. Он не знаком этому месту так же, как оно не знакомо ему. Сейчас здесь, помимо него, только она — безмолвная пустая луна. Чан не собирается откровенничать перед ней, разворачивать всего себя наизнанку, даже если она — единственный его возможный собеседник в этом удивительно одиноком мире, наполненном людскими телами и душами.       Хотя душа — это слишком романтичное понятие. Он не верит в это.        Но отчего-то продолжает верить этой чуши с луной, полностью поглотившей его мысли.       Здесь приятно и тихо. Шум проезжающих машин не долетает до него, усиливая чувство обособленности, и лишь свист ветра нарушает эту мирную тишину. Чан не жалуется. Ему достаточно сильно нравиться сидеть здесь и наслаждаться абсолютной тьмой, чтобы думать о чем-то прозаичном. Он прикрывает глаза, глубже вдыхая свежий воздух.       — Если ты планировал скинуться с крыши, то можно хотя бы не здесь, пожалуйста? — бесцеремонный голос раздается неожиданно, и Чан в первую секунду по-настоящему пугается, оборачиваясь и встречаясь взглядом с подошедшим парнем. Незнакомец садится рядом с ним, спокойно и уверенно, случайно подталкивая плечом и коленкой. И не обращая на это никакого внимания. — У нас тут репутация не самая крутая.       — Ты вообще кто? — довольно грубо спрашивает Чан, но это последнее, о чем он готов задумываться. Его голос хрипит и скрипит, наверняка неприятно воздействуя на чужой слух. Чан откашливается.       — Черт из табакерки, — коротко хмыкнув, забавно отвечает незнакомец, не смотря на него и трепетным взглядом обводя другие крыши домов. Он весело болтает ногами, ударяясь пятками о камень — учитывая, с какой силой он это делает, наверняка болезненно и травмоопасно. Совсем не боится бездны под ним. Не боится, что может сорваться у рухнуть прямо туда.       — Ты не боишься, что упадешь? — опасливо интересуется Чан, стараясь выяснить то, в каком состоянии находится странный незнакомец. Он пытается приглядеться к его зрачкам и еле разглядывает чуть расширенные черные кружочки — темнота. Слегка приближается к чужому телу, вдыхая запах и чувствуя лишь приятный аромат мужского одеколона. Вероятнее всего, никаких наркотиков в его тело не поступало. Хотя Чан не эксперт — его знания ограничиваются поучительными лекциями в школе и университете и редкими статьями в интернете.       — Упаду и упаду, — беспечно пожимает плечами, но послушно успокаивается. — Я все равно когда-то умру, так почему вообще стоит чего-то бояться? Надеюсь, что если я и упаду, то умру в самом воздухе, а не при приземлении.       Чан смотрит на парня долгим взглядом, но в итоге отворачивается.       — Думаю, это невозможно. Почему ты должен умереть в воздухе?       — Не знаю, — громко и оживленно включается в разговор. — Разве там, ну, ветер и давление не вынуждают человека… отключиться? Потерять сознание? Тогда это сразу можно прировнять к смерти, только во время полета. Ну, и не конечной, мне кажется.       — Я не знаю, — искренне говорит Чан. — Я не особо силен в физике.       — Блин. Думаю, если я подойду к своему учителю, меня не поймут.       — Ты учишься? — заинтересованно спрашивает Чан, поворачивая голову в сторону незнакомца. И впервые рассматривает его внимательнее. Подмечает что-то.       Длинные выкрашенные волосы, наверняка жесткие из-за постоянного химического вмешательства, но все равно приятные на ощупь. Пирсинг в ушах и носу — маленькие камушки, ярко блестевшие в нынешнем мраке, но это, скорее, изживший себя образ из детства. Не более. Острая челюсть, нахальная, но чуть усталая улыбка. И милые глаза, под которыми залегли огромные мешки.       — Тяжело быть школьником, — пожимает тот плечами и громко потягивается. Его косточки хрустят, а сам он звучно кряхтит, получая неописуемое удовольствие.       Чан понимающе хмыкает. В квартире его ждут горы недописанных конспектов и домашних эссе, которые все еще дожидаются своего звездного часа.       — Просишь меня не скидываться, но сам упасть не боишься. Что тогда станет с этим домом?       Незнакомец задумчиво мычит. Накручивает на палец выбившую челку, как это делают кокетки из фильмов, но делает это неуклюже и так… по-мальчишески.       — Не знаю. Да и какое мне тогда будет дело? Я всё-таки умру. Да и все равно мне. Я здесь вообще не живу.       — В смысле не живешь? — не понимает Чан, нахмурив брови. — Тогда откуда ты здесь взялся?       — Я каждую ночь здесь сижу, ощущения просто… освобождающие.       — Из-за того что ты смотришь на луну? — невесело хмыкает Чан, обратив свой взгляд на мерцающий спутник.       — Ты о чем? — не сразу понимает, а потом решает просто отмахнуться. — Нет, не из-за этого. Просто… разве ты никогда не думал о том, насколько этот страшный полет вниз был бы освобождающим? Ты просто прыгнешь и… бах, — показывает руками взрыв, забавно раскрыв рот и глаза. — Ты словно взлетаешь, прямо как маленькая птичка, только-только научившаяся парить. Ты же знаешь, что птицы считаются символом свободы и независимости? Хотя, может, это и не так. Не знаю. Ты все еще подчиняешься законам многострадальной физики, но уже не ощущаешь себя частью мира. Словно ты умер уже во время полета. Словно сделал это намного раньше, когда только решился. Когда пришел на крышу и сел у самого обрыва, смотря на мельтешащих людей сверху вниз.       — Может, ты просто сумасшедший, которому нравится находиться на грани жизни и смерти?       — Тогда не забывай, что сейчас я сижу здесь не один, — лукаво улыбается парень и бросает игривый взгляд. — Наверное, это было бы интересно, интересуйся я подобными вещами. А так… мне просто нравится здесь сидеть.       — Ты… — неуверенно, но с некой долей решительности начинает Чан и жалобно жует свои губы, — хочешь умереть?       — Нет, — уверенно, ни секунду не думая, качает головой. — Ты не пойми меня неправильно. Я не хочу умереть намеренно, хоть и не боюсь смерти. Мы разговариваем об этом, только потому что эти… странные мысли крутятся в моей голове. Но не из-за того, что я хочу воплотить их в реальность, а потому что я думаю, что… прыжок с этой крыши освободил бы мою душу от всего груза.       Чан с интересом слушает и под конец фыркает.       — Почему все так озабочены этой душой. Её же не существует.       — Может, и не существует, — не начинает спорить незнакомец, и Чану становится неловко.       — Извини. Я просто немного злой сегодня… В последнее время.       Парень снова отмахивается, не принимая чужие извинения.       — Я не научный человек. Мне просто нравится думать, что она есть. Что есть хоть что-то, что не связано с этой планетой и не поддается людскому объяснению. Знаешь, как маленькая тайна или грязный, но любимый секретик, который старательно прячешь от друзей. И просто знать, что ты с чем-то связан, так неразрывно и прочно, очень успокаивает. Особенно когда одиноко. Ты не думал разговаривать сам с собой? Заглядывать вглубь себя или заниматься глубоким самоанализом? Может, ты ведешь дневник? Я исписал уже блокнотов пять, потому что не совсем контролирую это. Или, например, ты хвалишь себя? Я обязателььно страюсь говорить себе хоть пару добрых слов за день. Что-то типа… я горжусь, что ты бла-бла-бла, ты хорошо постарался, ты большой молодец и умница. Хотя это, наверное, странно. Хе-хе, но забавно, что хвалю я себя только вслух. Материализую мысли?       Чан слушает чужую исповедь, внимательно смотря на спокойное лицо. Незнакомец, совсем себя не контролируя и даже не пытаясь сделать это, раскрывает свою… душу перед человеком, которого никогда не встречал.       — Ты интересный.       Незнакомец мотает головой и обхватывает себя руками. Ветер чуть усилился, поэтому неприятным потоком проходится по оголенным участкам тела. На самом деле вообще по всему телу.       — Я просто стараюсь вызволить себя из бездны ненависти к миру, — честно шепчет незнакомец, наблюдая за хаотичным движением автомобилей снизу. — Сделать это проще, когда ты перестаешь ненавидеть самого себя.       Заканчивает словно задумчиво, как будто снова начинает говорить лишь себе. Словно забывает о существовании других людей, полностью уйдя в мысли о своих чувствах и отношении, пока Чан беззастенчиво рассматривает объективно красивое и привлекательное лицо. Что такого должно было произойти, чтобы кто-то настолько симпатичный мог начать ненавидеть себя? Но Чан лишь отворачивается, возвращаясь глазами на город.       — Тебе завтра в школу не надо? — внезапно спрашивает Чан, когда миллионы ярких звезд последовательно загораются на небе. Время бежит стремительно.       — Надо.       — Не хочешь пойти домой?       — Если тебе надоела моя бесячая компания, мог бы просто сказать мне об этом, — парень не выглядит так, словно обиделся или его хоть как-то задели чужие слова. Просто пожимает плечами и уже готовится подняться, когда Чану становится неловко — это не то, что он имел в виду. Он хватает парня за руку, слабо удерживая, но не заставляя оставаться рядом и продолжать стоять. Дает право выбора, потому что ограничивать эту маленькую птичку, стремящуюся к свободе, не хочется.       — Эй, если тебе никуда не надо, останься.       И он остается. Снова садится рядом, ударяя коленками, и откидывается на локти, пачкая ткань красной толстовки. Чан не может находиться в этой тишине, даже если она невесома и почти не осязаема.       — Как часто ты думаешь о том, чтобы прыгнуть отсюда?       Незнакомец улыбается сжатыми в тонкую полоску губами, но не выглядит злым из-за того, что его так нагло вырвали из собственной головы.       — Не так часто, как тебе могло бы показаться. Я не хочу умирать. Хоть и желания жить у меня тоже немного. Я просто… не до конца понимаю, для чего живу. Если смотреть в масштабах вселенной, я ничтожный маленький человечек. Весь мой день состоит из школы, домашних заданий, которые я исправно делаю, музыки в наушниках, посиделках на этой самый крыше разваливающейся многоэтажки и стараниях не закопать себя замертво. Или заживо. Я же бесполезный. Никому не нужный. Я маленький, ничего не значащий пацанчик из глухого района. Так зачем я живу? Какой в этом смысл? Я не хочу умирать, но я чисто физически не могу не думать о том, как это спокойно и тихо. Можно было бы дрейфовать в… пустоте, смотреть по сторонам и видеть вокруг себя только тепло-белый свет. И желания ненавидеть себя у меня бы не было.       Чан смотрит на него долгим взглядом, проходясь глазами по чужому лицу.       — Разве тебя не успокаивает то, что твоя жизнь ничего не значит?       — Успокаивает на самом деле. Но, скорее, в грустном смысле.       — Ты такой странный маленький человечек, — шепчет Чан, когда тишина между ними затягивается.       — Я как раз таки самый обычный маленький человечек. Мы все такие.       — И разве этой… связи между вами недостаточно? Того, насколько вы похожи, недостаточно, чтобы ощутить себя частью хоть чего-то?       Незнакомец улыбается, поправляя упавшую на глаза челку.       — Я ненавижу, то насколько я маленький человечек, если ты все еще не понял.       — Эй, ты же вроде борешься с этим? — непонимающе восклицает Чан, взмахивая руками.       — Борюсь, конечно, но это… тяжело. Тяжело полюбить себя таким… ничтожным, когда десятилетние дети уже умнее и успешнее тебя, когда все школьники твоего возраста встречаются, любят и любимы, а ты прячешься под широкой лестницей, потому что не в состоянии видеть их счастливые лица. Это просто тяжело. Хотя вряд ли ты понимаешь. Ты в высшей лиге. И точно намного выше меня.       — Почему ты так уверен в этом? — безмолвно двигает губами, даря все свое внимание лишь       Потому что Чан в одной лиге с этим незнакомцем.       В том же котле и в тех же мыслях.       У них просто разные соперники. Разные по масштабу, но одинаковые по тяжести.

***

      Чан снова сидит здесь. Крыша словно стала выглядеть еще пустыннее, чем была до этого, как бы абсурдно и странно это ни звучало. На плечи падает совсем мелкий дождь, по-настоящему раздражая и беспокоя — он идет весь день, только затихнув и немного успокоившись. Чан подставляет ладонь и ловит в нее стекающие капли. Даже дождь здесь ощущается другим.       В последний раз он был здесь на прошлой неделе и тогда же познакомился с удивительным парнем, имя которого все еще остается для него загадкой. Возможно, они не встретятся больше никогда, и та встреча была решающей, способной либо полностью изменить его жизнь, либо оставить той же, какой она была до этого. Потому что незнакомец, спокойно рассуждающий о смерти и не боящийся её, не мог быть простым встречным. Отчего-то есть ощущение что он кого-то предал, и это странно. Грудь немного тянет и сжимается, а живот словно крутится, завязывая неприятный узел.       Чан хмурится, мягко потирая его сквозь одежду.       — Не ожидал, что ты еще придешь сюда, — резкий голос вклинивается в сознание, отвлекая от мыслей. Это пришла его Птичка.       — Прости, — искренне раскаивается Чан, взглядом проходясь по изменившемуся за это неделю незнакомцу. Скулы словно стали чуть отчетливее, лишившись румянца и блеска, однако волосы все так же аккуратно спадают до плеч, челкой скрывая взгляд. Круги под глазами только сильнее почернели, и сейчас они напоминают беззвездную ночь, способную заглотить и накрыть собой весь мир целиком. Только вот в радужках усталости нет. Нет обреченности или страха перед неизбежным. Там есть тихое спокойствие и некая отрешенность, подернутая полупрозрачной дымкой. — У тебя все хорошо?       Птичка заинтересованно склоняет голову к плечу, медленно моргая, словно не до конца проснувшись, а затем кивает. Он садится рядом, задевая своим бедром чужое, но ему уже давно плевать на эти мимолетные и неважные касания. Они все равно не имеют никакого смысла и значения — они показывают лишь неуклюжесть.       — Относительно, — довольно расплывчато отвечает парень, не смотря на Чана. — Раньше было хуже, — широкая ладонь с тонкими длинными пальцами взметается ко рту, чтобы скрыть резко появившийся зевок. — Хотя бывало и лучше.       — Как твой путь к исцелению?       Птичка сначала не понимает. Хмурится глубоко, так, что морщинки отчетливо прослеживаются, вмиг старя молодое и красивое лицо, но Чан все равно не может отвести свой взгляд. Легкое проявление замешательства так заманчиво и интересно, что он просто смотрит.       — Как красиво ты это назвал, — восторженно и довольно кивает парень, когда он наконец осознает суть чужого вопроса. Чуть подумав над ответом, он говорит: — Оступился на днях, поэтому пока что продолжаю валяться среди пыли и грязи.       — Когда планируешь встать? — интересуется, стараясь не смотреть на парня рядом с жалостью в глазах. Он знает, насколько это отвратительно.       — Не от меня зависит. Я не молу насильственно поднять себя и поставить на ноги, потому что упаду намного скорее и раньше, чем мог бы сделать это в ином случае.       — Это нормально, — хочет хоть немного поддержать Чан, положив ладонь на чужое плечо. — Сколько раз ты уже оступался?       — Ну, это происходило довольно часто в прошлом, когда я еще не задумывался об этом. Я не то что привык к такому, но… мне просто все еще не нравится это ощущение. Да и вряд ли оно смогло бы понравиться хоть кому-нибудь.       — Может… попробуешь его материализовать?       Птичка фыркает. Наверняка хочет сострить что-нибудь, учитывая его дерзкую улыбку и шестеренки, крутящиеся в мозгах.       — Посмотри на меня, они же материализованы, — ребячливо говорит, остановившись на самом жутком варианте. Чтобы добить, показывает язык, но не выглядит опечаленным или обиженным.       — Нет-нет, — Чан испуганно спешит уничтожить эти мысли и слова, повисшие между ними, взмахивая руками и мягко потирая чужие плечи. Для чего — непонятно. Едва ли этим можно успокоить. Но Чана эти суетливые движения успокаивают. — Давай ты не будешь специально себе пятки обрубать, чтобы не иметь возможности подняться еще дольше. Перестань.       — Хорошо, — смиренно выдыхает и горбится, смотря прямо на далекую землю. — Только я не хочу… материализовывать все эти… мысли. Они мне не нравятся.       — Да, конечно, — легко соглашается Чан, напоследок похлопав парня по спине, и отворачиваясь от него.       Вновь смотрит на луну. Она выглядит иначе, чем была в прошлый раз, но Чан лишь отмахивается от этого. Несмотря на то что противника следует изучить полностью, чтобы быть готовым ко всему, Чан никогда особо не разбирался в фазах, циклах, затмениях и что-еще-связанное-с-луной-вообще-существует. Никогда не читал о единственном и неповторимом спутнике Земли, не кликал на видео, какими бы интересными они ему ни казались. Чан не видел в этом особого смысла — вообще какой-либо не видел. Зачем, если это просто… луна? Огромный белый шар, мягко парящий вокруг их планеты, который никогда к ним не приблизится. Что-то природное, хоть и внеземное. Что-то, что есть постоянно и никогда не исчезнет. По крайней мере не тогда, когда Чан живет и существует в этом пространстве. Намного позже.       Чан никогда не обращал на луну достаточно внимания, поэтому она принудила возненавидеть ее. Сейчас она занимает в его мыслях катастрофически много места, вытесняя все остальное. То видео все еще крутится в голове, яркие и реалистичные изображения луны пролетают перед глазами, а слова той девушки, рассказывающей им обо всем, снова и снова звучат в ушах. Временами этого становится слишком много.       — Почему ты сюда ходишь? — резко спрашивает Птичка, подняв ноги и сложив их под себя. Неустойчиво и небезопасно.       — Я не знаю, — равнодушно пожимает плечами Чан, но, заметив потухший взгляд около себя, решает пояснить и продолжить: — Прости-прости, я действительно не знаю, почему меня так тянет на эту крашу. Ох, как это глупо звучит. Просто… отсюда хорошо видна луна, а она с недавних пор мой главный соперник.       — Почему луна твой соперник? — скептически поднимает одну бровь Птичка, не осознавая всю степень чужой трагедии. Не понимая ее. — Она буквально ничего не сделала. Просто висит где-то в космосе, и все.       — Вот именно, — горько поджимает губы. — Она ничего не сделала, но миллиарды людей смотрели и продолжают смотреть на нее постоянно, как будто что-то может в один момент измениться. Она просто крутится вокруг Земли, а люди все равно смотрят, как будто это что-то необычное и удивительное. Даже фоткают постоянно.       — Луна ведь большая и яркая. Это нормально, что на нее все смотрят, — бомочет Птичка, слегка подрагивая плечами. За время их разговора дождь наконец утих, оставив после себя лишь аромат влаги и мокрого камня, а ветер чуть поднялся и теперь нещадно атакует парня, не подумавшего одеться по погоде. Чан снимает с себя черную кофту.       — Ты прав, да. Не важно, чем ты занимаешься. Если ты большой и яркий, то всем будешь нравиться. Хоть наркотиками торгуй, хоть детьми. Хоть до пресловутого самоубийства доводи. Тебя обелят, очистят и сделают даже жертвой, после чего тебя полюбят намного сильнее, — в порыве чувств Чан бьет ногой стену здания и сжимает губы в тонкую полоску. Ему это кажется… несправедливым.       — А зачем нравиться всем? Если ты нравишься всем, то не нравишься никому.       — И если ты не нравишься никому, ты тоже не нравишься никому, — слегка злобно заканчивает Чан за парнем, хмуря брови и так жирно и неоправданно жестоко намекая. Хотя уже через секунду жалеет, заметив потемневшее и упавшее выражение чужого лица. — Прости, я снова несу откровенную чушь, не думая заранее.       — Когда-то твой злой язык тебя накажет, — Птичка кривит губы, словно пытаясь сдержать гримасу боли и обиды, и Чану от этого становится только хуже.       — Прости, пожалуйста, не уходи, — хватает за запястье, как в тот первый и единственный раз, когда снова неосторожными и грубыми словами сделал то же самое — ранил и полоснул острым тесаком. Только тогда парень не выглядел… оскорбленным или обиженным.       — Ты не можешь сначала болтать что-то грубое, а потом просить прощение, — вопреки своим словам он больше не собирается уходить. — Так попросту нельзя. Учись следить за своими выражениями.       — Я знаю, да. Мне безумно стыдно. Ты так добр ко мне, а я отвечаю так… отвратительно.       Птичка смотрит на него глубоким взглядом, прямо в глаза, стараясь дорваться до самой сути. Щурится, и его радужки словно начинает блестеть чем-то потусторонним.       — Тебе повезло, что я сейчас валяюсь. Я бы вряд ли простил тебе это, будь моя самооценка в норме. Можешь пока радоваться и тешить свой эгоизм.       Он словно заканчивает в шутку, стремясь добавить в голос больше игривости, но на деле звучит горько и как будто сокрушенно.       — Нет, — серьезно восклицает Чан, останавливая этот поток саморазрушения. — Тогда не прощай меня. Не надо. Не подкармливай эту свою ненависть моими ошибками.       — Это так не работает, помнишь?       — Но ты продолжаешь валяться в этой пыли, как ты говоришь. И не просто продолжаешь, а лишь сильнее себя ей пачкаешь. Даже не стараешься хотя бы немного скинуть ее, чтобы потом было легче отряхнуться и пойти, — отчаянно вскрикивает Чан, сам того от себя не ожидая. Он осекается, и смущенно тупит взгляд. Он не хотел.       Птичка лишь молчит и отворачивается. Разозленным не выглядит, даже если чужие слова его и задели. Просто принимает их как обыденное и ничего не спешит с этим сделать.       — Закрываем эту тему, — резко говорит он, сложив руки на груди. Защищается, отрезая себя от Чана и натягивая между ними прозрачную, но прочную нить. Сейчас они по разные стороны. Сейчас они бесконечно далеки друг от друга, и Чан это понимает.       — Эй, — мягко зовет он, стараясь хоть немного сгладить острые углы, резко появившиеся в их общении, — прости меня. Я знаю, что не имею права тебе что-то говорить или на что-то указывать. Я просто… переживаю за тебя. Не хочу, чтобы ты варился в котле этих мыслей.       — Почему? Какое тебе дело до меня? — задает серьезный и главный вопрос, на который и сам Чан все еще не знает точный ответ.       Просто… есть желание. Тонкая нить привязанности. Понимание.       Все тщательно обдумав, Чан решает признаться и приоткрыть немного себя и свои грязные секретики. Ему уже во стольком признались, не постеснялись рассказать о самых странных и личных мыслях, а он все еще боится не встретить понимание. Птичка не боится. Просто рассказывается о своих проблемах и своем пути. Как будто ему на самом деле все равно, что о нем могут подумать. Как будто ему стало настолько плевать на всех, кроме себя самого — в лучших случаях, — что он просто говорит-говорит-говорит. Ничего не прячет. Не скрывает.       — Потому что я очень хорошо тебя понимаю, — наконец говворит Чан, подняв немного уязвимый взгляд на спокойного парня. Тот выглядит как обычно, и разве что неуверенность и злость прослеживаются в кончиках подрагивающих пальцев. — Можно сказать, что мы с тобой на одном пути.       — Не смешно, — хмыкает Птичка, заваливаясь спиной на грязный бетон. Одежда у него черная, и хоть она выглядит довольно мило и забавно, но пыли соберет наверняка много. А живет он явно не в пяти минутах ходьбы отсюда. — Как у такого, как ты, могут быть проблемы?       — А как у тебя могут проблемы? — намекает на чужую красоту, однако отлично понимает, насколько красота не важна в этих вопросах.       Птичка не отвечает. Смотрит в небо. Смотрит на звезды и медленно пересчитывает их.       Чан в первые секунды терпеливо ждет ответ, словно он действительно может последовать, но тот так и не произносится. Птичка уходит в свои мысли и больше оттуда не возвращается.       — Тебя проводить до дома? — резко спрашивает он, замечая чужую усталость и бледность лица. — Завтра же понедельник, ты будешь хорошо себя чувствовать?       — Я все еще валяюсь, помнишь? Сейчас мне плевать, — меланхолично и немного неожиданно говорит парень. Словно вся энергия, весь энтузиазм и все веселье покинули его тело, оставив лишь бренную физическую оболочку.       Чан лишь кивает. Встает, отряхиваясь от пыли и песка, и протягивает руку Птичке, что заинтересованно смотрит на ладонь около своего носа. Он хватате её, словно это — долгожданное спасение, в котором он нуждается уже долгие годы.       Чан начинает немного выдумывать и сходит с ума.       Птичка молчит всю дорогу, рассеянно слушая болтовню Чана и стараясь не свалиться в обморок. Его ноги чуть подкашиваются, и он хватается за плечи старшего, чтобы удержать себя в вертикальном положении. Глаза уже нещадно слипаются, едва различая дорогу, а чужой мелодичный голос слишком хорошо успокаивает, отправляя в сладкий сон.       — А как тебя зовут? — внезапно спрашивает Чан, подловив нужный момент. Называть этого парня Птичкой как-то… странно. Хоть и очень подходяще.       Они стоят около невысокого дома, потратив на дорогу двадцать минут.       — Хван Хёнджин.       — Бан Чан, — официально и деловито пожимает руку новоиспеченного… не то чтобы друга, но точно товарища. — Спи сегодня спокойно. До встречи.       Бегло машет рукой и, улыбнувшись в последний раз, уходит не оборачиваясь.        Чану надо доделать свой собственный проект, потому что двадцати четырех часов в сутки ему явно не хватает, чтобы успевать помогать всем окружающим.

***

      «Если вы перестанете цепляться за значимость себя и своей личности в обществе, вы осознаете, насколько ценны и нужны на самом деле. Просто живите, словно вас ничего не волнует, и тогда вы поймете, сколько вещей, раньше занимающих вашу голову, не имеют в действительности никакого смысла. Вы поймете, что ничего на самом деле не имеет никакого значения. Живите для себя, любите себя, а не стремитесь к изменению общества. Только изменив себя и свои настройки, можно чего-то добиться»       Чан всей душой ненавидит короткие видео, которые ему попадаются.       Он желает со всей силы кинуть ненужный телефон в стену, но останавливает себя. У него нет денег покупать новый.       И у него недостаточно упорства, чтобы об этом видео забыть.

***

      Как можно изменить себя, если ты совершенно не понимаешь, как себя изменить? Что для этого нужно делать, в чем именно копаться и сколько грязного белья переворошить, чтобы докопаться до самой сути? Заставлять выполянть физческие упражнения и четко следить за водным балансом и диетой, чтобы держать в тонусе не только тело, но и все сознание? Ходить к психологу и делать дыхательные медитации, чтобы привести в порядок блуждающие мысли и настроение? Или зачитываться горами книг, информация их которых не отпечатается в его мозгу?       Как именно нужно себя изменить, чтобы была возможность хоть как-то изменить всю остальную вселенную? Не значит ли этот поиск правильного решения окончательный проигрыш?       Чан просто не знает и не может представить, как изменить себя и что для этого нужно делать. Он немного затерялся, и эта абсолютная беспомощность вырывет из него всю волю к жизни. Выдергивает прямо с крепкими корнями, проросшими уже глубоко внутри.       — Ты сегодня грустный, — спрашивает Хёнджин весело, когда присоединяется к нему на крыше.       В отличие от Чана, он выглядит нормальным и удовлетворенным жизнью, словно и не было тех страшных дней, о которых не хочется вспоминать. На нем светло-голубая футболка с длинными рукавами, на которой отчетливо вышита надпись.       «Могут случиться красивые вещи»       Да, Хёнджин сегодня действительно выглядит потрясающе. Убранные в небрежный хвост волосы, забавные заколки в виде звездочек, что аккуратно охраняют лицо от мешающей челки, и множество украшений в ушах, на шее и на пальцах. Удивительно очаровательный человек.       Чан зависает на долгую минуту, ненастойчиво, но очень явно разглядывая чужое тело. Это просто доставляет ему эстетическое удовольствие.       Удивительно, как в одном человеке может скрываться столько разных граней и углов.       — Настроение немного… меланхоличное, — подбирает наконец слова, когда Хёнджин начинает выглядеть нетерпеливым и подрагивать коленкой. — Вчера попалось видео, которое заставило меня задуматься и покопаться в самом себе, вот я и… думаю.       — Что за видео? — Чан коротко пересказывает его, стараясь не сильно вдаваться в подробности, и Хёнджин задумчиво кивает. — Ну, а ты сильно хочешь изменить общество?       — Я хочу быть полезным. Значимым, — равнодушно отвечает Чан, подперев подбородок ладонью.       — А зачем? Какой тебе смысл быть… полезным?       — Тогда для чего я живу? — в большем непонимании склоняет Чан голову к плечу, поворачиваясь к Хёнджину. Тот выглядит по-детски заинтересованным, словно пришел в зоопарк и увидел занятную зверушку. Чан лишь хмыкает и слабо улыбается.       — Для себя? — поистине простой ответ, невозможный в осуществлении и материализации.       Чан вспоминает всю свою жизнь, вспоминает детские и школьные деньки, а потом вспоминает университет.       — Для себя я жить не умею, — искренно шепчет Чан, и его маленькая улыбка превращается в чуть более честную, в которой сквозит горькость и осознание.       — Так, может, в этом и смысл. Научись жить для себя. Представь, что ты живешь для этого. Не знаю… запрограммируй свой мозг?       Чан ничего не отвечает, потерявшись в чем-то далеком, хоть и непосредственно близком к нему. Они впервые молчат настолько долго, обмениваясь лишь короткими взглядами — не пугливыми, а просто… мирными. Смирившимися. Они больше не говорят друг другу ни слова. Прощаются друг с другом около двери Птички и расходятся. Не зная, когда встретятся в следующий раз и какими они друг друга повстречают.       Чан заваливается в кровать, не думая о работе и горе домашнего задания. Мысли витают только вокруг Хёнджина, странного парня, внезапно появившегося в его жизни и уже наводящего смуту в его сознании.       Научиться жить для себя?       Чан злобно фыркает, но эти эмоции направлены не на Хёнджина. Конечно не на него.       Все эмоции Чан преподносит только себе. Злость сменяется печалью. Резко и внезапно, и Чан не может сдержаться.       Как это возможно, когда все свое детство он посвятил служению родителям и исполнению их прихотей? Не на правах раба и слуги, а на правах всей душой любящего сына и брата, который просто хотел отплатить за годы заботы и поддержки. Даже если это шло в ущерб ему. Даже если какой-то его части это не нравилось. Белая футболка вместо ярко-оранжевой, отличные оценки по физике и химии, хотя сердце всегда лежало к литературе и математике. Плавание, а не музыкальный кружок. Тот университет, который выбрали они, считая, что так для него будет лучше.       Чан был замечательным человеком для своих родителей, но он не смог стать замечательным человеком для самого себя. С этим он не справился.       Как ему научиться жить для себя, если он не знает, чего вообще от этой жизни хочет. Если он просто… не умеет жить для себя. Если его никто не научил, а он не посчитал нужным учиться.       Если его корабль уже уплыл в счастливое будущее, а он не захотел на него успеть. Если он остался здесь, на земле, полной разрухи и разрушения. На земле прошлого, от которого пока не получается сбежать.       Наверное, Чан всю жизнь ходит с изрезанными пятками. Только изрезал он их себе сам. Добровольно и неосознанно.       Тишину его комнаты разрушает телефонный звонок.       Матушка.       — Чани, милый, забери нас, пожалуйста, из дома семьи Со. Мы немного перебрали, — пьяно лепечет женщина в трубку, а Чан закрывает глаза. Какой же кошмар.       — Я сейчас подъеду, — бросает он в итоге, потому что жить ради себя он не умеет.       Почему бы ему тогда не быть значимым хотя бы для своих равнодушных и беззаботных родителей?

***

      — Наверное, это уже наша традиция? — внезапный голос раздается у самого уха, до чертиков пугая Чана, ушедшего глубоко в себя. Он дергается и едва сдерживает себя от непоправимого.       — Хёнджин, я сижу на самом краю, это же опасно. Не надо так подкрадываться ко мне, — начинает ворчливо поучать, но великодушно похлопывает по бетону рядом с собой. Приглашает сесть.       — Какой же ты скучный, — драматично жалуется Хёнджин, закатывая свои глаза так, что они наверняка улетят куда-нибудь на луну.       Чан хмыкает, не реагирую на очередное и очевидное поддразнивание, по-взрослому и игриво лохматя чужие уложенные волосы. Раздраженное шипение — отрада для его ушей и маленькой мстительной натуры.       — Ты сюда каждый день приходишь? — спрашивает Чан, когда они вдвоем успокаиваются и возвращаются в атмосферу безмятежности и тишины. Ночь звездная и достаточно теплая, чтобы насладиться ей и отдохнуть.       — Я раньше часто приходил. Когда бессонница мучала и я не знал, чем себя занять. А сейчас изредка, когда ничего другого просто… не остается. Даже удивительно, что каждое мое посещение заканчивается встречей с тобой. Ты словно живешь здесь, а тот прямоугольный отпечаток на камне, где нет пыли и грязи, твоя кровать. Или ты просто сидишь здесь и смотришь на своего ненавистного врага каждую ночь?       Чан стонет, когда Хёнджин снова упоминает луну, и у него складывается ощущение, что попрекать этим его будут до самой смерти. Он откидывается спиной на камень, закрывая лицо длинными рукавами, и прячется.       — Почки заморозишь, — беззлобно бросает Хёнджин и ложится рядом. Они соприкасаются плечами, а их волосы мягко смешиваются. За все то время, что они знакомы друг с другом, они привыкли к постоянному нахождению рядом.       Хёнджин ловит чужую прохладную ладонь и мягко сжимает её между своих рук. Греет, потому что это его успокаивает и немного заземляет — лучший его способ справиться с переживаниями. Чан молча позволяет это.       — Я не каждый день прихожу, — говорит Чан, повернув голову вправо и наблюдая за сосредоточенным лицом. — Наверное, чуть чаще тебя. Мне нужно учиться, поэтому я в какой-то степени бесправный.       Хёнджин останавливается и с непониманием в глазах смотрит на старшего.       — Так просто не ходи в университет? — предлагает сюрреалистично он, мягко положив чужую ладонь на свою мирно вздымающую грудь. — Не думаю, что тебя можно заставить что-то делать.       — Заставить-то, может, и нельзя, но…       — Родители?       — Родители, — соглашается Чан. — Они оплачивают мою учебу, и бросить её звучит слишком… эгоистично.       Хёнджин хмурится, пока смотрит на него. Он чем-то недоволен, но Чан не может понять, чем именно, пока тот не начинает говорить.       — Я же говорил тебе учиться жить ради себя! — восклицает во всю мощь, наверняка распугивая притаившихся здесь монстров и невинных птиц. Для большего эффекта он трясет чужой ладонью, которую все еще хранит у себя, и сжимает чуть сильнее. — И вот что ты мне говоришь уже во время следующей встречи? Какой бесстыдный.       Чан пару раз моргает. Возгорание злости неожиданно, поэтому его надо попытаться потушить как можно скорее.       — Это не то, что я смогу когда-либо сделать, — решает откровенно признаться Чан, а Хёнджин с упоением впитывает в себя чужие слова, чуть успокоившись и затихнув. — Как бы я ни пытался научиться жить ради себя, я никогда не смогу делать что-то… лишь для себя. Просто характер не тот. Можешь называть меня, эм, не знаю, слабак? Нюня? Тюфяк? Как там называют таких людей? Учеба в ненавистном университете именно такая вещь. Родители направили меня в него и отстали, лишь бы я хорошо учился. А если я брошу? Уйду? Кому от этого станет лучше? Родителям, которым я разобью сердце, или мне, которому придется терпеть чужие звонки, нравоучения и истерики? Я просто… решил пожертвовать малым, чтобы обрести свободу.       — Ммм, — понятливо мычит Хёнджин, внезапно почувствовав легкий укол стыда. — Прости. Мне просто не совсем это знакомо. Мне не нужно пытаться сбежать из-под родительского крыла, потому что меня там не особо и держат, — объясняет свою реакцию Хёнджин, смущенно улыбаясь и глазами выпрашивая прощение.       — У тебя не очень… хорошие отношения с родителями?       — Кому-то покажется, что да. Кому-то — нет. Мы просто… терпим друг друга. Нет, — тут же поправляет себя Хёнджин, — это слишком грубо и не совсем подходит нашей ситуации. Они просто… не замечают меня, я не замечаю их. Не в холодном и грустном смысле, а в… таком, знаешь, свободном. Они не обижают меня, не ругают. Заботятся как-то по-своему, но мы просто… разные.       Чан кивком показывает, что понимает.       Кому-то может показаться это обычным сожительством. Товариществом, если так можно сказать. Кто-то такое не приемлет, потому что это не семейные отношения, кто-то, наоборот, о таком мечтает.       Чан не знает, к какой категории относится он сам.       Наверное, к понимающим.       — Тебя устраивает это?       — Я не против. Мне нравится та свобода, которую мне дают, а другого мне вроде и не надо.       — Главное, что они тебя не обижают. А если все остальное тебе подходит, то почему бы и нет тогда?       — Да, это намного лучше чем гиперопека или насилие. По крайней мере для меня.       Больше в эту тему они не углубляются. Разные ситуации в семье не создают между ними пропасть, не раскидывают по разные стороны от обрыва, а словно соединяют их — как два разных полюса магнита, притягивающиеся лишь друг к другу и намертво отвергающие такую же сторону.       — Хочешь прогуляться до круглосуточного? Я немного голоден, — почувствовав невесомую боль в желудке, в котором до ужаса пусто, предлагает Чан.       — Я не брал с собой карту. А смотреть, как ты аппетитно ешь, мне не хочется.       — Я могу просто купить тебе? — Чан настаивает, не собираясь принимать отказ.       — Ну, я так не могу, — Хёнджин же продолжает отнекиваться.       — Почему? — Чан заинтересованно смотрит на Хёнджина.       — Ну просто, эм, совесть не позволяет?       — Не глупи, — отмахивается Чан и закатывает глаза. — Пойдем лучше.       — Я не смогу вернуть тебе деньги, — нехотя все-таки признается Хёнджин, отворачиваясь. Ему неловко, что у него даже не будет возможности отплатить за чужую доброту. — У меня нет работы и карманных денег.       Чан как-то очарованно выдыхает и смотрит на него мягкими глазами. Берет за руку и привлекает к себе чужое внимание.       — Давай, Хенджин-а. Я работаю и у меня есть деньги. Позволь мне побаловать своего младшенького друга.       Хёнджин долго мнется, просчитывая что-то в своей голове, но в итоге сдается и послушно кивает.       — Тогда я верну тебе когда устроюсь куда-нибудь.       — И куда ты пойдешь?       — В магазин или в кофейню, — пожимает плечами, особо не волнуясь. — Может, рисовать буду. Или на завод пойду.       — На завод? Почему завод?       — Это было бы интересно.       — Ты… — Чан не знает, что сказать на это, так что просто кивает. — Ладно, вернешь. А сейчас пошли. Иначе я умру. Весь день ничего не ел, — он круговыми движениями потирает живот, уже представляя вкус риса, или жареной курочки, или хоть чего-нибудь, что смогло бы его насытить.       — Ты сумасшедший? — ожидаемо. Хёнджин забавно хмурит брови, и Чан, немного повеселев, смеется над чужим выражением лица.       — У меня просто нет времени, — спешит успокоить, чтобы не нарваться на жестокое избиение. — Пойдем лучше.       Глаза Хёнджина загораются чем-то озорным, и Чан уже понимает, что что-то будет.       Что-то, что ему не понравится. Через три, два, один…       — Позаботьтесь обо мне, хенним, — ребячески клонится и пищит, стараясь вытаращить глаза, как это делают девчонки в аниме. На деле он больше похож на какую-то пучеглазую рыбу, которую ни за что бы не хотелось увидеть темной ночью.       — Идем уже. Вежливый какой, — ворчит себе под нос, краем глаза наблюдая за радостным Хёнджином.       Он выглядит лучше, чем в их последнюю встречу, хотя все еще явно уставший. Но цвет лица свежее и ярче, а на щеках даже есть небольшой приятный румянец, какой бывает у здоровых маленьких карапузов.       — Пойдем, — ставит точку Чан и утаскивает не сопротивляющегося Хёнджина вниз, к освещенным машинными фарами забегаловкам.

***

      — Что насчет комедий?       — Это довольно скучно, но иногда я смеюсь-смеюсь.       — Триллеры?       Чан целую ночь, что они проводят вместе, всеми силами старается вызнать любимый жанр фильмов Хёнджина, чтобы… он еще не совсем решил, для чего именно. Просто интересно и хочется знать.       — Нет, конечно, — Хёнджин морщится и вяло отмахивается от столь абсурдного предложения. Если он посмотрит какой-нибудь страшный ужастик, то, скорее всего, не сможет заснуть ближайшую неделю, двадцать четыре часа в сутки проводя при включенном свете. И с трясущимися руками.       — Мы уже все перебрали — недовольно восклицает Чан, надуваясь. Он едва сдерживает себя от непоправимого — чуть не складывает руки на груди в той детской манере, которой можно умиляться. Или которую всей душой можно презирать.       Хёнджин закатывает глаза и в качестве успокоения и поддержки потирает чужую спину.       — Я же сказал, что не фанат фильмов. Не могу я их смотреть.       — Но почему? — все еще возмущенно, но это уже чуть смиреннее и покладистее. Хёнджина это заставляет улыбнуться.       — Потому что я отвлекаюсь. Не могу долго сидеть или лежать без дела и просто… наблюдать за сменой картинки.       — Агрх, — хрипит Чан. — Книги?       — То же самое.       — Игры?       — Сюжетные, рпгэшки какие-то, стрелялки, прокачка персонажей — все мимо. Только нонограммы всякие, судоку.       Совсем скоро у Чана задергается глаз.       — Ты как какой-то старикашка — благ цивилизации не признаешь, поэтому довольствуешься старым и проверенным.       — Кто бы говорил, — совершенно не обидевшись, Хёнджин даже как-то любовно и нежно закатывает глаза и бросает ответную насмешку.       А Чан к такому уже привык.       — Получается, у нас с тобой все мимо, — Чан склоняет голову вниз, выглядя немного расстроенным. — Даже фильм с тобой не посмотрим.       — Зачем смотреть фильм, если нам и так хорошо. Мы с тобой разговариваем, смотрим на луну. Этого недостаточно?       Чан смотрит на Хёнджина, спокойного и… обыденного. Это удручает.       Неужели это действительно максимум?       Чан запоздало кивает, поднимая голову и стараясь улыбнуться.       — Да, ты прав, — мягко соглашается и глазами обводя полумесяц луны. Начальная или конечная фаза? — Этого достаточно. Просто… не знаю. Все еще отчаянно хочу знать, что в этом мире я не один. Знать, что связан кем-то, а не просто… существуешь.       Слова вырываются против его воли. Он не собирался делиться этим, не хотел грузить своими глупыми мечтами и надеждами. Но внезапно фильтр между мозгом и ртом отключается, и все, что каким-то образом приходит в голову, материализовывается в слова.       Хёнджин склоняет голову к плечу и смотрит. Не на Чана. Вниз. Думает о чем-то.       — Но, хён… необязательно искать связи с кем-то, — осторожно начинает откровенничать Хёнджин, и Чан закрывает глаза. Он все еще не в восторге, когда кто-то из младших внезапно превращается в маленького философа и говорит на серьезные темы. Не потому что он думает, что они на такое не способны, а потому что это просто неловко. — Самое главное — найти её с самим собой. И тогда ты поймешь, что большего тебе и не нужно. Что тебе достаточно самого себя и без других ты сможешь прожить хоть целую вечность.       Чан грустно улыбается. Так легко рассуждать и советовать, когда ты все свое детство был в отдалении. Ни с кем не общался, не связывался. Только вот Чан-то не такой.       — Я не такой независимый и обособленный, как ты. Это не оскорбление, или зависть, или что-то еще другое. Просто я всю жизнь был в окружении кого-то. Брат, родители, знакомые со двора и одноклассники. Знаешь, постоянно в обществе, постоянно с кем-то общался. А сейчас я один. И это непривычно. Не так, как мне нравится.       Хёнджин молчит долго. Зрачки в глазницах медленные и слегка уставшие, а сам Хёнджин словно стал квинтэссенцией усталости всего мира. Бледный, вялый и чуть робкий. Неуверенный не на ментальном уровне, а на физическом.       — Тогда самое время сделать это состояние привычным? — тихо наконец спрашивает Хёнджин, вытягивая уголки губ в улыбку и сверкая глазами. Чан непонимающе моргает. Это что, все? — Нет, я все еще никуда не деваюсь — от меня так просто не избавиться, так что тебе нечего бояться. Просто… старайся влюбиться в свою компанию.       Теперь молчит Чан. Он не злится. Не обижен. Просто принимает и старается осознать чужие слова до конца.        — Ты… такой странно удивительный, — говорит в итоге, стараясь этим комплиментом не только показать чужую уникальность, но и закрыть тему разговора. Она начинает уже давить. — Каких я никогда до этого не встречал.       — Ну, мне нравится быть первым, — игриво отвечает Хёнджин и садится к чужому телу чуть ближе.       После стольких теплых днем омерзительно морозная ночь кажется наказанием.       — Ты выглядишь болезненно, кстати, — зачем это говорит? Для чего? Почему вообще говорит это? Чан не знает, но внимательно всматривается в младшего в ожидании реакции и хоть какого-то… объяснения?       — Да, спасибо за комплимент, это очень приятно, — читаемо, и Чан невесомо улыбается.       — Нет, я серьезно. Все нормально? — меняет тональность разговора и спрашивает чуть серьезнее.       — Просто чуть приболел. Да и спать нормально не могу, поэтому и ослабеваю, — отмахивается, как от ненужной информации или прилипшего к коже пакета.       Чан недовольно качает головой.       — Почему ты приходишь сюда? На улице холодно, а ты вот-вот готовишься свалиться в обморок.       — Потому что ты приходишь сюда лишь по средам и воскресеньям.       — И ты… портишь свое здоровье из-за меня?       — Нет, — твердо и резко заявляет Хёнджин, словно начиная злиться на что-то. Чан хмурится.       — Но ты же сам только что…       — Я сказал, что я хочу встретиться с тобой. Ты же не заставляешь меня приходить к тебе и не читаешь нотации, когда я этого не делаю.       — Но… — все еще старается оспорить, но его бесцеремонно прерывают.       — Давай без но. Просто прими тот факт, что я хочу приходить к тебе на крышу и болтать с тобой. Ты забавный и веселый.       Чан моргает.       И кивает.       — Хорошо. Если ты так говоришь.       Очередная тема закрывается, и пару минут они проводят в легкой тишине. Смотрят либо наверх, либо вниз. Либо в очередной раз осматривают огромную площадь крыши, всю заставленную каким-то конструкциями и технологиями.       Чан внезапно кое-что осознает.       — Почему мы встречаемся только ночью?       — Разве это не добавляет нашим отношениям загадочности и тайны? — а Хёнджин, видимо, особо о таком и не переживает.       — Ты о чем? — Чан не понимает и хмурит брови.       — Ну, разве это не удивительно, что мы столько раз попадали друг на друга именно ночью, не сговариваясь и не предупреждая друг друга. А вот днем мы ни разу не встретились, хотя учимся вроде рядом, живем тоже не так далеко.       Чан соглашается, хоть и с грубой натяжкой. Если они выходят из дома только по ночам, то это абсолютно нормально. Но он кивает.       — Тогда… оставляем до лучшего случая?       — Как только мы встретимся днем, начнем жить по-другому. Лучше.       — На мизинчиках? — с шуткой в голосе спрашивает Чан.       — На мизинчиках, — уверенно и твердо подтверждает Хёнджин.       Обещание сплетается и повисает между ними невидимой нитью.       Когда-то обещание будет исполнено.

***

      — Если тебе кажется, что ходить в такую холодную погоду в тоненьких футболочках — норма, то ты глубоко заблуждаешься, — не поворачиваясь к другому телу, внезапно говорит Чан. Его взгляд устремлен высоко вверх, на полную луну, покровительственно и мягко взирающую на него обратно.       — Я не подумал об этом, — оправдывается и старается сделать вид, что все нормально, но на деле лишь подергивает заледеневшими пальцами, покрасневшим, но одновременно с этим бледными и тусклыми.       Чан сетует на глупость нынешних детей, снимая с себя объемную и габаритную кофту и аккуратно накидывая её на широкие плечи.       — Не хватало еще, чтобы ты заболел.       — Тогда заболеть уже можешь ты, — спорит Хёнджин, но не порывается избавиться от теплой ткани. Он лишь сильнее закутывается в нее, спасаясь от пробирающего до костей ветра.       — Нет, меня не особо жалко. Да и организм и иммунитет у меня по крайней мере сильные, а у тебя, скорее, ослабленные. Ты же болел совсем недавно.       — Ты иногда бываешь таким дотошным, — яростно и недовольно, но одновременно с этим шутливо бормочет Хёнджин.       — А ты бываешь безрассудным.       Хёнджин не отвечает и лишь делает высокомерно отводит глаза в сторону. Чуть ли не закатывая их.       — Как учеба? — говорит, меняя тему, и Чан подстраивается. — Я никогда не спрашивал, но это, как по мне, намного хуже школы.       — Нет, на самом деле это намного лучше. Вечеринки, встречи, интересные лекции, мудрые профессора. И общаться с однокурсниками вовсе не обязательно. И тебя не задирают, потому что остальные студенты вроде как взрослые и понимают, насколько это стремно.       — Но тебе все равно не нравится, — резонно замечает Хёнджин и, чуть осмелев, кладет голову на широкое и крепкое плечо. Так еще теплее. Даже если сам Чан успел остудиться и остыть.       — Мне не нравится не потому, что это плохо, а потому, что сердце у меня к этому не лежит. Но университет — удивительное время. Но ты не стремись к этому, не стремись вырастать как можно скорее. У тебя потрясающий возраст.       — И я трачу его на не пойми что, — горько шепчет Хёнджин и надувает губы. Чан смотрит на него боковым зрением и мрачнеет.       — Ну хватит, Хёнджин. Ты тратишь его на прививание любви к себе и избавление от ненавсити. Это же хорошо.       — Я знаю. Просто иногда я безумно завидую подросткам, которым не надо думать о таком. Они могут свободно гулять по улице, кричать и смеяться, у них есть друзья и товарищи. Они носят, что хотят, и не боятся смотреть в зеркало. Они просто веселятся, пока я лежу в кровати и не могу встать, потому что просто не хватает сил. Нельзя не завидовать их беззаботной жизни. Я просто не смогу перестать, пока не стану хоть немного похож на них.       Чан молчит. Не знает, что сказать, как поддержать и как вообще отреагировать.       — У меня тоже были проблемы, — решает поделиться откровением в ответ. На ту же тему другие слова. — Только не такие, как у тебя, но похожие. Ты другим завидуешь, а я других презирал. Я не хвастаюсь и не пытаюсь показать, какой я крутой. Я не горжусь этим, но это часть моего юношеского максимализма, если так можно сказать. Я добросовестно учился, выполнял домашние задания, пока другие гуляли и веселились. Я их осуждал. Считал себя выше и круче. Умней и успешней. Потому что с детства мне вбивали в голову мысль о том, что быть послушным и спокойным — значит быть взрослым и мудрым. Сейчас я понимаю, где берут корни такие внушения, но раньше… раньше я был молод.       — А сейчас? — негромко спрашивает Хёнджин, беря в свою огромную ладонь чужую, чуть поменьше.       — Сейчас я столкнулся с суровой реальностью. Она моментально же выбила из моей головы розовую чушь и уверенность в себе и своих знаниях, потому что таких, как я, — миллионы. Я ничем от других не отличаюсь, поэтому мне пришлось тут же понять, насколько я… посредственен? Насколько вся та розовая чушь, лелеемая мной годами, бессмысленна?       — И ты все равно смотришь на луну как на своего злейшего врага, — оправданно замечает Хёнджин, и Чан не знает, согласиться или опровергнуть.       — Нет… теперь не смотрю.       — Что же изменилось?       — В моей жизни появился ты.       Признание повисает между ними балластом. Не приковывающим к земле, а тянущим туда, вниз. Прямо с крыши. В сторону свободы и полета.

***

      Следующая их встреча происходит не на крыше старого дома. Это удивительно само по себе, но это происходит и не ночью.       Столкновение совершенно случайное, неожиданное и для Чана, и для Хёнджина.       Очень резкое.       В этот раз они встречаются около спокойной реки, когда солнце едва освещает город. Раннее утро, когда люди только-только начинают оживать, выползать из теплых кроватях и обменивать их на холод тихих улочек. Хёнджин смотрит на водную гладь, притянув колени к груди и обняв их руками. Он выглядит одиноко, вокруг нет ничего — даже тоненьких жалких стволов низких деревцев. Плечи слегка подрагивают, реагируя на легкий ветер. Чан, недолго думая, просто направляется к нему.       — Привет, Хёнджин, — довольно дружески здоровается он, в качестве предупреждения положив руку на чужое плечо. — Не ожидал увидеть тебя здесь.       Хёнджин нежно улыбается, поняв, кто именно посмел нарушить его покой, и тут же расслабляется.       — Я тоже не ожидал, что ты существуешь в отсутствие луны, — все еще продолжает дразнить даже спустя столько времени, проведенного вместе. По идее дразнит тем, что познакомило их и сплело.       — Очень смешно, — Чан улыбается из-за мягкой насмешки и присаживается рядом.       — Вот мы и поменялись местами, — смешливо и радостно замечает Хёнджин. — Теперь ты замечаешь меня сидящим около потенциально опасного места и садишься рядом.       Чан коротко смеется под нос и пытается вспомнить первую их встречу.       — Только не кидайся здесь? У этого дома, в нашем случае — реки, и так дурная репутация? — пробует он угадать ту самую фразу, с которой началось их знакомство.       — Нет, — весело кричит Хёнджин и ярко улыбается, освещая мир, как самое настоящее солнце. — Там было не так! Я по-другому говорил. Все исковеркал, дьявол, — ласково ворчит себе под нос, слегка передвигаясь чуть ближе к Чану.       Погода сегодня пасмурная, но дождевых туч нет. Небо светло-серое, ветер дует, нагоняя страшную тоску. Словно они оказались в каком-то фильме ужасов. В самом начале.       — Думаешь в самом начале? Может, в конце, когда убийца почти узнан и мы, как главные герои, сидим на этом берегу и терпеливо ожидаем свой конец? — предлагает Хёнджин, положив голову на крепкое плечо Чана. Тот не дергается и лишь удобнее устраивается, чтобы не держать спину в неудобном положении.       Тело Хёнджина прохладное и совсем не напоминает человеческое, но этот холод… успокаивает.       — Тогда кто из нас был бы убийцей? — спрашивает Чан и наблюдает за игрой листьев на ветвях.       — Не зна-аю, — задумчиво тянет Хёнджин, почти что складываясь в небольшой комочек и притираясь ближе к теплу. Чан осторожно кладет руку на широкую спину проводя ей пару раз. Хёнджин чуть ли не урчит от удовольствия. — Почему это должен быть кто-то из нас?       — Разве не всегда так происходит? Убийцей оказывается один из главных героев, обязательно тихий или, как в нашем случае, перманентно думающий о самоубйистве.        — Значит, я сумасшедший, — отчего-то игриво тянет Хёнджин, усиливая хватку на чужой кофте. Чан сглатывает.        — Эй?       — Тогда встречайся с последствиями, — после этих загадочных слов Птичка, в этот раз превратившаяся в свирепого коршуна, толкает его в грудь, повалив на сухую траву, и ложится сверху.       Чан, уже решивший, что его действительно прикончат, расслабленно выдыхает.       — Ты меня уже испугал, — в сердцах вскрикивает Чан и драматично часто дышит.       — Давай, перестань быть таким… старым и чувствительным.       — Какой же ты паршивец, — беззлобно бросает Чан и пока не стремится выбираться из-под приятной тяжести.       Тело сверху заземляет и дарит связь с реальным миром.       — Как твоя ситуация на сегодняшний день? — любопытно спрашивает Чан, немного глупо и близоруко смотря в глаза напротив. Из-за такого положения у него слегка показывается второй подбородок, и Хёнджин забавно смеется, кончиками пальцев приглаживая выглянувшую кожицу. Любовно и неоправданно нежно.       — Все отлично. Мне становится немного лучше. Я… не хочу показываться сентиментальным, но я действительно горжусь собой. Раньше это было для… вида? Чтобы начать с чего-то свой путь, но сейчас я делаю это… искренно. Потому что на самом деле доволен собой. Даже из-за глупых и незначительных вещей. Я горжусь собой, что сделал домашнее задание по математике, которое мне очень не хотелось делать, горжусь, когда прибираюсь в комнате, даже если мне очень не нравится это, и даже, как бы мелко это ни звучало, горжусь собой, когда чищу зубы не только по утрам, но и по вечерам. Я ненавижу чистить зубы, — с акцентами проговаривая последние свои слова, Хёнджин всем своим нутром демонстрирует довольство собой. Это подкупает.       Чан мягко улыбается. Он поднимает руку и аккуратно кладет её на чужую макушку, начиная перебирать отросшие пряди. Действительно приятные.        — Ты большой молодец. Я тоже горжусь тобой и тем, как стремительно ты идешь к своей цели. Ты потрясающий, Хёнджин.       Парень ничего не отвечает. Лишь прячется в чужой груди.       — Если кто-то прямо перед твоими глазами сбросится в воду, ты прыгнешь за ним? — бормочет неожиданный вопрос Хёнджин, приподнимаясь на локтях.       Чан моргает, старательно обдумывая все, и в конце концов говорит чужие слова. Прочитанные им когда-то в интернете.       — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.        — А если прыгну я?        Чан теряется. Не отвечает. Просто не знает, что ответить.        А Хёнджин, прищурив глаза, через пару секунд довольно кивает, встретившись с ворохом мыслей в чужих зрачках.        — Что насчет тебя?        — М? Ты о чем?       — Как твое… обучение на курсе «жить для себя»?       — А, ты об этом… — неуверенно начинает Чан, отвернувшись от чужого настырного взгляда. — Как всегда. То есть вообще никак. Раза три в течение недели подрывался с кровати, чтобы отвезти родителей и брата домой, потому что те перебрали.        — Это плохо?       — Я… не знаю? Мне самому это не нравится. Ночная дорога пугает меня, и трезвыми родителей я видел месяца три назад. Просто… я не хочу запоминать их такими. Смеющимися. Пьяными. Ничего не соображающими.       — Как хорошо ты исполняешь приказы?        — Я… что?       — Насколько ты послушный, когда тебе приказывают? — Чан немного краснеет, получив такой странный до смущения вопрос.       — Не знаю?       — Почему ты ничего никогда не знаешь, — Хёнджин шутливо закатывает глаза. — Даю тебе задание: если родители снова позвонят тебе глубоко ночью, ты возьмешь трубку, выслушаешь их, но откажешь, если они попросят услуги бесплатного таксиста. Чтобы не чувствовать себя паршиво, можешь вызвать им другое такси. Платное, но не свое. Но… оставайся сегодня в кровати, ладно?       — Тогда я тоже должен дать тебе задание, — робко предлагает Чан, не знаю, как к его предложению отнесется Хёнджин.       — Давай, я готов.       — Перед сном сядь перед зеркалом и скажи себе… ммм… пять комплиментов. О том, что ты сегодня сделал, как выглядишь сегодня.       — Это даже не задание, — ворчливо говорит Хеджин, но соглашается. Он от этого точно ничего не теряет.       — Только говори все искренне. Именно то, о чем думаешь. Не пытайся придумать что-то или заставить себя как-то думать. Похвали себя настоящего, а не себя будущего или себя нереального.        Хёнджин жует губы.       — Это уже сложнее, — шепчет он в прострацию, и Чан ласково ему улыбается.       — Давай вместе постараемся. Чтобы быть счастливыми, да?       Птичка всматривается в его глаза, словно ища ответы на незаданные вопросы.       — Да, давай учиться быть счастливыми. Вместе.