All I want is (you)

      Когда весь мир погрузился в хаос, единственное, что было действительно важно, — сохранение своих жизней. Ни у кого не было времени думать о других — люди предпочитали думать о других так, словно они помеха. Препятствие на пути к счастью и свободе, от которого стоит избавиться. Кровожадные оскалы, показывающие желтые зубы и заставляющие кровь стынуть в венах. Черные банданы на лице, грязные сальные волосы и автоматы в руках. Сабли и мечи, чтобы без звука. Чтобы тихо и незаметно. Танки, машины, автобусы — им не было жаль никого. Детей, женщин и стариков убивали самыми первыми — бесполезные тела, что не смогут принести пользы. Ничтожные в новых реалиях, где именно они, сильные и стойкие, устанавливают новые правила.       С началом хаоса весь мир погрузился во тьму, в кровавую и беспощадную реальность, где счет идет не на убитых тобой тварей, а на людей, погибших от твоей руки. Здесь не осталось ничего светлого, за что можно было бы зацепиться. Абсолютная пустота. Самодурство, жестокость и смерть.        Смерть, с которой все познакомились чересчур близко. Которая стала милым товарищем, что всегда рядом, находится где-то поблизости. Что ни на секунду не может оставить тебя в одиночестве.       Они бежали без остановок, желая лишь оказаться в безопасности и хотя бы перевести дыхание, успокоиться. Слезы катились по его щекам, а он не мог их сдержать. Кровь капала с лезвия его кинжала, стекая по запястью, окрашивая землю и оставляя за собой след из красных капель. Ребенок на его руках, теперь такой чуждый для него и далекий, молчит. С интересом наблюдает за быстро сменяющимися деревьями, словно минуту назад ничего не произошло. Словно у них с отцом только что не перевернулся весь мир. Этому маленькому глупому созданию, наивному и не готовому к реальной жизни, плевать. В то время как мужчина искренне старается об увиденном им ужасе позабыть.       Не получится. От этого сбежать не получится, как бы сильно ему ни хотелось.        Они бежали, пока могли, старательно оббегая монстров и не вступая с ними в схватку. Темнело пугающе быстро, но мужчина не мог найти в себе сил остановиться, пока девочка начинала недовольно возиться, издавая булькающие звуки и хрипы. Еще немного, и она превратилась бы в хнычущее и рыдающее нечто. А это ему уж точно не надо.        — Издашь хоть один звук, и я оставлю тебя на съедение монстрам, — чуть хриплым голосом безжалостно предупреждает мужчина. Без сочувствия и переживания. Его сердце уже погибло.        — Но, папа… — не шепча, не скрываясь говорит ребенок, когда где-то в стороне трескается ветка. А потом еще и еще.        Чан останавливается, смотря на свою явно перепуганную дочь, и, переводя взгляд на деревья, за которыми никого не видно, думает. Может…       — Эй, вы тут одни? — спрашивает неуверенный тихий голос, и прямо перед ними появляется еще совсем юный паренек. Аккуратный и ухоженный. С ним легко справиться.        — Да, — без утайки и честно отвечает мужчина, не повышая громкости. Сейчас хоть и темно, но привлекать лишнее внимание не стоит.        — Меня зовут Хан Джисон, я из общины «Надежда», — мужчина еле сдерживает порыв хмыкнуть из-за столь ироничного названия. Человечеству уже ничего не поможет. — Вы хотите присоединиться к нам?       Чан не думает долго. Какая разница, откуда сбегать? Из леса, заполненного тварями, или из городка, где в случае чего можно захватить что-нибудь.        — Да, конечно. Ребенок устал.       Джисон широко улыбается. Милый и солнечный. Его падение будет болезненным.        — Отлично! Как же вас зовут? — спрашивает и тянет в каком-то неизвестном направлении. Уверенно, без страха. Словно давно привык к нахождению постоянной опасности поблизости.        — Чан. Меня зовут Бан Чан.        Высокие деревянные стены, светлые, аккуратные, встречают равнодушием и холодностью. И дулом автомата прямо в лицо. Что ж, он давно знает, что этот мир больше не будет прежним. 

***

      Ветер завывает за стенами детского сада, словно предвещая надвигающуюся бурю. Небо за окнами ясное, безоблачное, но солнечные лучи словно навсегда покинули человеческую обитель — хотя жителям их небольшой общины все равно на это. Они живы, а все остальное стало слишком незначительным и неважным, когда им пришлось столкнуться лицом к лицу с концом света и суметь остаться обычными людьми. Нормальными, а не инфицированными.        Феликс, воспитатель с доброй улыбкой и светлыми глазами, старается создать в своем небольшом помещении, которое ему любезно выделили, уютную атмосферу, расслабляющую его маленьких подопечных и позволяющую хотя бы на часы почувствовать себя настоящими детьми. Он знает, что в этом мире, полном страха и неопределенности, каждый миг радости — на вес золота. Знает, поэтому не желает рассказывать о тяготах и опасностях взрослой жизни сейчас. Пока что слишком рано.        Воспитатель стоит на коленках около детской кухни, увлеченно что-то делая и карикатурно размахивая руками. Вокруг него собрались три ребенка — две девочки и один мальчик, которых пока что не забрали родители, и все они весело подпрыгивают и кричат. Беззаботно и доверчиво. Словно это не там, не в реальном мире за массивными стенами, творится полный беспредел.        Чан, отец одиночка, с легкой улыбкой опирается на косяк, следя за весело бегающей дочкой. Но перед глазами у него нет ничего. Лицо затянуто темными тенями, делающими его похожим на призрака, а сам он словно превратился в каменную статую. Он не видит, как Нари, пятилетняя малышка с длинными косичками и яркими глазами, смеется и скачет по детской комнатке, как показывает воспитателю рожицы и напевает песенки. В сердце Чана царит пустота, которую не в состоянии заполнить даже любовь к дочери. Есть вероятность, что эта пустота всю любовь на самом деле съедает, не оставляя на её месте ничего. Может, только глухое и страшное раздражение. Усталость.        Он продолжает скорбеть по жене, которую потерял совсем недавно — не прошло и двух месяцев, до того, как они с Нари попали в это место. Он продолжает скорбеть по ней, потерянной в этом жестоком мире, и время, проведенное с дочерью, напоминает ему о том, что он утратил.        Громкий крик дочери, зовущей его, пробуждает Чана. Она бежит к нему, словно заметила только сейчас, и мужчина улыбается. Садится на корточки, мягко гладя девочку по волосам, и приветствует её.        — Папа, Феликс показал нам новое танцевальное движение! Хочешь, я покажу? — воодушевленно начинает Нари, но под конец сдувается. Отец снова занят чем угодно, но только не ей.        — Сколько раз тебе говорить, не называй воспитателя по имени. Это моветон.        — Но он сам мне разрешил.       Чан ничего не отвечает и лишь сосредоточенно собирает детские вещи в рюкзак.       — Бан Чан-щи, — раздается за спиной низкий голос, и Чан дергается от испуга.        В безопасности стен его рефлексы полностью источились. К хорошему быстро привыкаешь. Не стоит. Учитывая, что это не навсегда, ему следует продолжать исправно тренироваться. Иначе не выживет. Чан мрачно кивает своим собственным мыслям, обращая внимание на воспитателя, который продолжает ждать.        — Да? Что-то случилось? Нари плохо себя вела? — поспешно спрашивает Чан, приглаживая волосы и не желая смотреть в чужое светлое лицо.        — Нет-нет, Нари прелестная малышка. Я просто хотел сказать, что мы планируем организовать выступление для родителей. Было бы хорошо, если бы вы тоже пришли, — дружелюбно улыбается, терпеливо ожидая ответ.        Первый порыв Чана — отказаться. Он не находит в себе сил и желания присутствовать на детских праздниках в окружении счастливых парочек, обнимающихся и смотрящих на своих милых малышей. Или ему просто кажется, что он сам будет среди всех лишним. Но знакомая улыбка, которая так часто предстает перед ним в кошмарах, останавливает. Несмотря на то что уголки губ подняты совсем немного, как-то несмело, она пропитана искренностью и теплом. Чан пораженно застывает, не в силах отвести глаза. И пару раз сосредоточенно кивает, не раздумывая.        Нари радостно кричит и кидается к нему, обнимая ноги, но Чану на нее сейчас плевать. Какое ему до этого дело, когда прямо перед ним находится настоящее чудо? Когда его любовь, его Юнхи, которую он не видел так долго, снова рядом, снова перед ним?        Чан, словно в прострации, смотрит на знакомые черты, в каждой неровности и угловатости отмечая свои любимые, и не сдерживает улыбки.        Но все быстро заканчивается.        Такая близкая улыбка снова испарилась, уступив место чудаковатой и кривой — такой, какую Феликс дарит возбужденным детям, не способным усидеть на месте.        — Будем ждать, — смотрит в последний раз и уходит к оставшимся детям, которые уже воодушевленно пищат.        Чан долго смотрит на его спину, не чувствуя, как Нари тянет его за рукав, и лишь после её крика оживает. Смотрит на девочку раздраженно и строго, показывая своим взглядом, что вести себя стоит более подобающе.        — Веди себя хорошо, Нари. Не нужно кричать. Пойдем.        Малышка, смущенная тем, что её отругали на глазах её друзей, лишь надувается, но послушно следует за отцом. Ей в принципе повезло, что ее просто ругают — даже не кричат никогда, как бы плохо она себя ни вела. На нее никогда не поднимали руку, потому что синяки, оставленные на тоненьких ручках Джинсу, выглядят некрасиво и болезненно. Да и папа сегодня в хорошем настроении, раз согласился на целый день выйти из дома и провести время в окружении других людей.        Нари идет в сторону их небольшого дома, прыгая от радости. Она выучила прелестное стихотворение, которое ей рассказал Феликс, и теперь прочитает его отцу.        Но Чан не обращает на нее внимания. Он погряз в своих мыслях настолько, что даже не в состоянии вспомнить о своей единственной дочери. Нари, привыкшая к такому, убегает к своим новым подружкам.        В этом пустом бесцветном доме ей все равно нечем заняться

***

      — Нари действительно рада, что вы всё-таки смогли прийти. Я знаю, что вы пока не ходите за стены и пытаетесь отойти от той катастрофы. Надеюсь, вы сможете отдохнуть, — говорит Чану Феликс, когда мужчина входит в эту небольшую комнату, в которой кто-то настойчиво постарался создать атмосферу праздника.        Чан кивает. Он нехорошо спал этой ночью, потому что в мозг словно отдали какой-то импульс — команду, из-за которой он никак не может перестать думать о Юнхи.        Только сейчас Чан понимает, что никак не отреагировал на чужие слова. Смущение затапливает его, пальцы дрожат от этой неловкой ситуации, и он поворачивается к терпеливому воспитателю, который смотрит на него с теплой улыбкой.         Красивой. Воздушной. Такой настоящей, которую он давно не видел.         Редкой в том мире, где он был вынужден ютиться месяцы до этого. Даже Нари, вроде такая беззаботная и невинная душа, не улыбалась. Дергала уголками губ, играла мышцами лица, сверкала глазами, но не улыбалась. Чану кажется, что она просто не видела в этом особого смысла. Сейчас смысл есть. Они в безопасности, у них чистая одежда и есть еда, настоящая и вкусная, а не жареные крысы и мелкие лесные зверушки. У Нари есть друзья, есть игрушки и спокойное, безопасное место. Чан надеется, что она будет жить. Что хотя бы постарается выжить, когда придет опасность.        Чан часто моргает, вырываясь из задумчивости. Смотрит на воспитателя, который за это время не сказал ни слова.        — Простите, я немного задумался, — зарывается рукой в волосы, отводя взгляд. — Спасибо, что пригласили.        — Нет-нет, что вы?! — Феликс выглядит чуть счастливее, и Чан неловко улыбается. — Я всегда рад всем.       Чан кивает, проходя чуть дальше, чтобы сесть на самое крайнее место у стены — стульев не так много, всего пять в первом ряду и семь во втором. Кроме него, здесь еще никого нет, но Феликс сразу же следует за ним и садится рядом. Нари уже вовсю играется с чумазыми куклами, не обращая на взрослых внимания.        — Нари прелестная девочка, — разрезает тишину воспитатель.        — Да. Мне жаль, что первые годы жизни она провела там, среди этого мертвого ужаса.        — Но несмотря на это, она все равно смогла остаться наивной малышкой.        — В наше время такими быть опасными.        — Тут мы в безопасности, — воодушевленно уверяет Феликс, но Чан мрачнеет. — Вокруг стен ходят лишь одиночные мертвецы, а последнее серьезное нападение было пару лет назад. Здесь нечего бояться, нас защитят.        — В прошлом нашем доме мы тоже были в безопасности.        — А…       — Теперь этого места нет. Ничего не осталось. Никого, кроме нас с Нари.        — А…       — Некоторые люди намного хуже этих ходячих тварей.       — Как…       Чан поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на Феликса. Тот выглядит подавленно, его брови нахмурены. Мужчина смягчается, замечая, как именно его грубые слова действуют на этого мягкого человека. Он и забыл, что эта община существует с самого начала, и люди здесь никогда не встречались с опасностью лицом к лицу. С этими хрупкими, теплокровными созданиями нужно быть мягче, чем он привык. Пусть живут в сладком неведении столько, сколько им позволено, и не Чан будет тем, кто разломает чужую реальность.        — Извини, я не хотел говорить так жестоко, — произносит Чан, опуская взгляд. Он чувствует, что слова, как острые ножи, ранят не только его, но и Феликса.       Феликс немного расслабляется. Черты его лица разглаживаются, делая его безмятежным и похожим на ангела. Он не отвечает сразу, прекрасно понимая все, что творится в чужой душе, и просто смотрит на него с мягким выражением, как будто пытается найти нужные слова. В его глазах Чан видит что-то знакомое — ту же доброту и заботу, которые когда-то излучала Юнхи. Это ощущение заставляет его сердце сжаться. Это ощущение освежает, возвращая к жизни.        — Я просто… — начинает Чан, но не может продолжить. Вместо этого он смотрит на Нари, играющую с пришедшими сюда детьми, и его сердце наполняется горечью. — Я понимаю, что вы просто… не привыкли к этому здесь. Тут безопасно и тихо, но иногда… я не могу не думать о том, что все это иллюзия. Я должен быть готов убежать в любой момент, не жалея, но Нари…       Феликс, заметив его взгляд, тихо говорит:        — Она счастлива здесь. Счастлива сейчас, так зачем переживать о еще не случившемся будущем? Она счастлива. Это важнее всего остального.       Чан кивает, но в его душе все еще бушует буря. Воспоминания без его воли наполняют голову, показывая моменты его супружеской жизни — еще до того, как их мир превратился в катастрофу, наполненную страхом и постоянными смертями. Он прокручивает картинки того, как они с Юнхи вместе готовят ужин и она всегда смееется, словно не могла перестать дарить свою радость этому миру. Как она радует его своей выпечкой, обязательно раздавая немного соседям, и обнимает, когда он возвращается после долгого рабочего дня. Как напевает мелодии из старых фильмов, которые так нравятся Чану, и как обязательно дразнит его за это.        Теперь это все кажется таким далеким, как будто случилось в другой жизни. Как будто произошло с кем-то другим, но не с Чаном, а он лишь стал сторонним наблюдателем чужой семейной жизни. Невольным и незаметным.        — Я просто хочу, чтобы Нари была в безопасности, — произносит он, его голос дрожит. — Я не могу допустить, чтобы она страдала из-за того, что происходит вокруг.        Феликс смотрит на него с пониманием, и в его глазах Чан видит отражение той же печали, которую он испытывает сам. Это чувство родства, которое он не может объяснить, заставляет его на мгновение замереть. И после улыбнуться, немного скованно и зажато, но впервые вполне искренне и благодарно.        — Я знаю, — говорит Феликс, и в его голосе звучит нежность и естественность. — Это непросто.        Чан чувствует, как его сердце наполняется теплом от этих слов. Он не ищет утешения или сочувствия, но приятно знать, что ты в этом не один. Что есть кто-то, кто понимает тебя. Чан скучал по этому ощущению.        — Ты… — начинает он, но останавливается, не зная, как выразить свои мысли. Феликс, кажется, чувствует это и просто ждет, не торопя его. И это почему-то останавливает. — Нет, ничего. Все хорошо, — под конец его голос становится тихим, а затем и вовсе затихает.        Феликс слегка наклоняет голову, как будто пытается понять, что именно он пытался вымолвить, словно заглядывая в саму душу, и, ничего там не найдя, склоняет голову набок.        — Я… не знаю, что сказать, — отвечает он. — Но я здесь, если тебе нужно поговорить.       Чан кивает, и в этот момент он осознает, что, хотя они оба переживают свои утраты, в этом есть что-то обнадеживающее. Детский гомон заполняет собой все пространство.        — Сейчас начнется, давай посмотрим.        — Ты не пойдешь им помогать? — удивленно спрашивает Чан, не обращая на малышей никакого внимания.        — Они уже достаточно взрослые, чтобы справиться со всем самостоятельно, — воспитатель просто пожимает плечами, но его улыбка все равно немного подрагивает. Волнуется и переживает за первое серьезное выступление своих маленьких воспитанников, которое они так долго репетировали и прорабатывали вместе. — Но я все равно слежу за ними.        Чан хмыкает, поворачиваясь к импровизированной сцене. Нари одета в легкое розовое платьице, а на голове повязан красивый бант — кто его смастерил, не понятно, но это выглядит мило и очаровательно, и Чан мягко улыбается дочери.        Мужчина смотрит на сцену, где дети разворачивают какой-то спектакль, вслушивается в их детский лепет, сбивчивый и переживающий, рассматривает каждого ребенка, но его улыбка быстро исчезает. В одно мгновение атмосфера меняется, и Чана начинает немного мутить. Вместо того чтобы радоваться игре детей, он хмурится, и в его сердце начинает нарастать тяжесть. Маленькое представление, которое должно быть веселым и беззаботным, возвращает к тем дням, о которых хотелось бы забыть.        Некоторые из детей, смеясь и наслаждаясь весельем, притворяются маленькими зомби, разодетые в платья и забавные костюмчики. Они пытаются подружиться с обычными малышами, человеческими, и те с радостью принимают их в свои объятия, словно между ними нет огромной пропасти. Дети делают это таким простым и легкомысленным, таким похожим на правду, что не раздумывая веришь. Родители очарованно хлопают, напевают вместе с ребятами и верят, что добро способно победить зло. Верят своим глупым и наивным детям.        Чан видит другое. В его голове возникают образы, которые он не может прогнать. Изуродованные лица ходячих тварей, их отвратительные хрипы и шатающаяся походка, которая все еще пугает его и заставляет насторожиться, стоит ему увидеть уставшего или сонного человека. Картинки мигают перед его глазами, зеленая слюна фантомно ощущается, а раскрытые паси все еще видны так отчетливо, что хочется поскорее спрятаться. Им плевать, кто перед ними: ребенок или взрослый человек, женщина или мужчина. Перед лицом смерти они все оказались равны. Беззащитные старики умирали, не сумев даже попытаться дать отпор; грудные дети, брошенные родителями, не познали нормальной жизни, обреченные на постоянное одиночество и холодную люльку в разрушенном доме; сильные люди, защищающие остальных, но не сумевшие защитить себя. Сильные люди, которые не заслужили того, которые должны были жить, чтобы принести в новую реальность что-то светлое, такое необходимое в вечной темноте, погибли.        А такие, как Чан, остались живы. Такие, как Нари, как все дети здесь. Как все взрослые, которые решили прятаться за мнимой безопасностью стен, опасаясь выйти в самое пекло.        Чан сжимает кулаки, его дыхание становится тяжелым, но он молчит. Пытается сдержать любой порыв, за которым может последовать что-то ужасное и страшное. Дети на сцене пытаются вылечить и исцелить жалких зомби, пытаются воззвать к их разуму и сердцу, даже не подозревая, что там ничего нет.        Мужчина стучит пальцами по стулу, стараясь немного успокоиться и привести мысли в порядок. Но это сложно.        Все заканчивается хорошо. Люди счастливы. Родители счастливы. Зомби вылечены. Все вместе. Все дружны. Взрослые громко аплодируют, пока дети неуклюже кланяются и пытаются сдержать несерьезные улыбки.        Комната пустеет, и там остается только Чан, все еще ничего не видящий перед собой, Феликс, который позволяет тишине распространяться между ними, и Нари, что ничего не понимает. Она неловко играется с пальцами, долгое время ожидая, но в итоге решает просто тихо уйти. Не привлекая внимания. Возвращаясь домой, в свою комнату, которой у нее никогда не было.        — Ей грустно, что ты не любишь её, — говорит Феликс, наконец посмотрев на застывшего Чана.        — Это не так просто, — шепчет мужчина, не осознавая, что говорит это вслух.        Феликс хмурится, не совсем понимая.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он. Его голос полон заботы и искреннего интереса, даже если ему все еще не совсем ясны чужие слова. Не просто любить свою собственную дочь?       — Они думают, что могут просто взять и «вылечить» зомби, — отвечает Чан, его голос дрожит от эмоций. — Но это не так.       Феликс пару раз моргает, а потом довольно беззаботно говорит:        — Это я написал сценарий.        Чан поворачивается к нему, его взгляд осознанный и спокойный, но Феликс отчего-то пугается. Лишь приложив немного усилий, он не дергается, а продолжает сидеть дальше.        — Но они все поддержали тебя. И слова против не высказали, — Чан чувствует, что его слова пока не могут передать всю глубину его переживаний. Он снова смотрит на сцену, где несколькими часами ранее веселились дети, и во рту появляется вкус горечи. — Я просто… — начинает, но не может закончить.        — Чан, — говорит Феликс, его голос становится более серьезным. — Я понимаю, что это может быть трудно. Ты многое пережил, многое потерял, но иногда полезно… забыть об этом. Окунуться в сказку и хотя бы на время представить, что все в порядке. Что все нормально, а не катится в непроглядную бездну. Иногда людям не хватает чего-то легкого, волшебного и неземного. Мир полон страха и слез, поэтому моя цель — привнести в чужие жизни хотя бы капельку света и детскости, которой нам так не хватает.        Чан неуверенно кивает, но Феликс, не замечая этого, продолжает:       — Ты наверняка считаешь меня каким-то идеалистом или утопистом, — он горько хмыкает, но не останавливается. — Я прожил годы до конца света в страхе за свою жизнь, когда ей ничего не угрожало, так что этот перманентный страх просто задушил меня. Я так больше не хочу. Жизнь не стоит того, чтобы хвататься за нее и лишать себя радости.        Феликс слегка улыбается и по привычке тянется к чужим пальцам, что ему с радостью позволяют. Сейчас, освещенный закатным солнцем, он выглядит удивительно красиво. Светлые длинные волосы, обрамляющие точеные скулы. Густые ресницы и поле веснушек. Аккуратные пальцы и тонкие косточки запястий. Теплый блеск в голубых глазах, в которых Чану хочется потонуть и из которых никогда не захочется выплывать. И чуть видные десна при широкой улыбке — липкая, как всегда ласково говорил Чан. Милая липкая улыбка.        — Я просто не хочу, чтобы Нари думала, что все так легко, — произносит он, отвлекшись от размышлений, и в его голосе звучит тревога. — Я не хочу, чтобы она столкнулась с тем, что я пережил.       Феликс, понимая, что Чан говорит о своей жене, кидает взгляд на его лицо. Он видит, как тень скорби легла на его черты, и это заставляет его сердце сжиматься.       — Ты не можешь защитить её от всего, — говорит Феликс осторожно. — Но ты можешь быть рядом, когда ей это нужно.       Чан вздыхает, его глаза полны боли. Он не может избавиться от образа Юнхи, который преследует его. Каждый раз, когда он смотрит на Нари, он видит её — её улыбку, её заботу, её силу.       — Юнхи укусил ребенок, — для чего-то начинает откровенничать Чан, вспоминая подробности того страшного дня. — Он лежал лицом вниз, но дергался, и она подумала, что он жив и ранен. Я хотел остановить её, потому что мы только-только оторвались от целой толпы монстров и могли умереть, но она не слушала меня. На самом деле, она никогда этого не делала. Она была храброй в отличие от меня, — вспоминает он с лаской в голосе, и Феликс осторожно берет чужую ладонь в свою, успокаивая.        — Это не твоя вина, понимаешь? Иногда судьбы людей… это их выбор, — жестоко, но правдиво. В самую суть.        Чан пожимает плечами, не особо задумываясь об этом.        — Может, ты и прав. А может, наши судьбы — это воля кого-то свыше. Я уже ни во что не верю.        — Ну, — преувеличенно радостно тянет Феликс, улыбаясь и подскакивая с места. Чан не может сдержать то тепло, что затопило его при взгляде на такое чрезмерное веселье, и медленно, но уверенно встает следом. Рядом с Феликсом хочется быть в движении, — тебе главное верить в себя. А все остальное никчемно. Верь в счастливое будущее, и будешь счастлив.        Чан кивает. Еще и еще, пока не начинает громко смеяться. Он словно возвращается в свою молодую эру, когда на плечи не были навалены тяжести новой реальности, когда взрослая жизнь не столкнулась с ним лбами. Чан смеется, смотря на открытого и теплого Феликса, и чувствует как в нем снова возрождается жизнь. 

***

Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, -

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!..

*** 

      С того дня все… наладилось.        Чан с уверенностью может сказать, что никогда до этого не чувствовал себя настолько спокойно и безмятежно. В его восприятие мира словно вернулись все краски, которые исчезли вместе с главным лучом в его жизни. Но Феликс… восполнил эту пустоту. Показал, что еще не конец. Что все продолжается, даже если за чертовыми стенами, которые дарят ощущение фальшивой безопасности, все еще царит ужасающий апокалипсис.        — Чани, я принес вам с малышкой печенье, — кричит Феликс с первого этажа, без разрешения и стука входя в чужой дом. Ему можно. Ему тут можно все.        Чан не отрывается от разглядывания поблекшего снимка, где они вместе с Юнхи, улыбающейся и действительно довольной своей жизнью, стоят под широким могучим деревом. Их символ — символ вечности, крепкости и силы. Мужчина кончиками пальцев обводит мягкие черты любимой девушки, останавливаясь на губах. Узких, светло-розовых, но красивых. Очень чувственных. Чан скучает по ним.       Громкие шаги, раздающиеся со стороны лестницы, отрывают от мыслей. Он аккуратно убирает фотографию в альбом, подарив ей напоследок благоговейную улыбку, и в тот же момент поворачивается к вошедшему Феликсу.        С их первой встречи он как будто становится только лучше и краше. Светлые волосы с отросшими корнями, которые совершенно не портят образ ангела и персонифицированного счастья; веснушки теперь ярче выделяются на солнце, которое все чаще радует выживших своими лучами и светом. И взгляд… Чан падает в эти глубокие глаза каждый раз, как только посмотрит в них, не находя в себе сил удерживаться в реальности. Обрамленные длинными ресницами, аккуратные и чарующие. Чана с головой окутывает этим морем, а мягкая знакомая улыбка добивает. Та, которой он любуется долгие-долгие годы и о которой никогда не сможет забыть.        — Ты чего тут стоишь? — спрашивает Феликс, подходя ближе.       — Просматривал фотографии из альбома. Нари убежала к друзьям, поэтому её пока нет.        — М, — понятливо мычит Феликс, подходя ближе. — Так что насчет печенья? Шоколадного. Я выпросил у госпожи Ян две дольки шоколада. Но ты не говори ей, что печеньем я угостил взрослого мужчину, а не толпу мелких детей, — заговорщически шепчет он прямо на чужое ухо.        — А ты теперь что, обманываешь бедных женщин? — так же тихо шепчет Чан, не отстраняясь, а словно наоборот, лишь приближаясь. Между ними нет свободного пространства.        — Ради тебя я готов и своровать, — делят воздух.        Чан смотрит в яркие звезды, что искрят в чужих радужках, и падает в них все сильней и сильней.        — Потанцуем? — тихо предлагает он, когда пауза до неприличия затягивается.        Феликс поднимает взгляд, и в его глазах Чан видит отражение той же искры, что горит в его собственном сердце. Он нерешительно протягивает руку, тонкими волосками ощущая близость чужого тела, и парень принимает её с легкой улыбкой.       Чан ведет его вниз, в гостиную, где есть старенький проигрыватель, беспрерывно прокручивающий старые романтические песни, которыми заслушивались еще их бабушки и дедушки. Мужчина привычным движением включает музыку, позволяя ей мягко поглотить собой все пространство комнаты. Феликс выглядит восторженным, но ни на секунду не отводит свой взгляд от другого лица, все еще худого и бледного, но уже показывающего жалкие намеки на скорое выздоровление.       Когда они начинают двигаться, Чан чувствует, как мир вокруг них исчезает. Музыка окутывает их, а каждый шаг становится частью чего-то большего. Он не может отвести глаз от Феликса — от того, как его волосы мягко колышутся при каждом движении, от того, как свет играет на его коже. Подсвечивает белизну, гладкость и фантастическую красоту. Волшебную. Просто нереальную.        «Ангел, — снова думает Чан. — С самой прекрасной улыбкой, синевой глаз и роем веснушек. Любовник жизни. Судьбы. Солнца»       Чан ловит себя на мысли о том, как прекрасно просто быть рядом с ним. Он чувствует тепло рук Феликса на своих плечах и не может сдержать улыбку.       Феликс смеется, когда его резко поворачивают, и этот звук словно озаряет комнату, делает ее совсем непохожей. Чан просто любуется им, не имея возможности насытиться до конца: глазами, полными жизни; губами, которые искушают своей близостью; движениями — легкими и грациозными.       Каждый поворот Феликса заставляет Чана замирать от восхищения. Он хочет запомнить каждую деталь: как свет отражается в его глазах, как он смеется и как легко они двигаются вместе. Внутри него разгорается чувство нежности — такое сильное и чистое. Воспоминания снова заполняют его голову, но сейчас они не горькие и не печальные, напоминающие о его утрате. Сейчас эти воспоминания как луч надежды, что осветил его темное царство. Который он ждал так долго и наконец нашел — нашел снова спустя столько времени, точно никогда его и не терял.        Они останавливаются на мгновение, чтобы перевести дыхание. Чан смотрит на Феликса и видит в нем всё: веру, радость и ту безусловную жизнь, которой он заполнен. Младший встречает его взгляд с такой же искренностью.       И снова музыка заполняет пространство между ними. Чан обнимает Феликса крепче и вновь начинает двигаться в такт мелодии. Он чувствует себя живым — полным любви и счастья.       — Что насчет печенья? — тихо, чтобы не разрушить образовавшуюся атмосферу, спрашивает Феликс.        — Я всегда любил твою выпечку, — отвечает Чан со слегка мутными глазами, которые, однако, искренне горят привязанностью и теплом.        — Тогда жду тебя на кухне, — положив руку на чужое плечо, Феликс уходит, оставляя за собой шлейф шоколадного аромата. Приятно. Хоть и, по мнению Чана, чересчур приторно.        Он продолжает стоять в тишине, пока еще не думая двигаться, его сердце все бьется в ритме танца, а в ушах звучит отголосок музыки. Мужчина чувствует, как тепло разливается по всему телу, и на губах играет легкая улыбка. Вокруг него царит спокойствие, и он понимает, что этот момент — нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Это спасение.       Спасение в чужих объятиях, прячущих от жестокости и суровости внешнего мира. Спасение в невесомых движениях, которые уносили в другие вселенные, другие миры. Спасение в ровных зубах, на которые приятно смотреть, в тихом напевании мелодии. Все это стало спасением для Чана, впервые пожелавшему вернуться обратно, в настоящий мир, чтобы продолжить жить. Хотя бы ради Юнхи, которая даже сейчас, находясь где-то на небесах, помогает ему и поддерживает. Заставляет двигаться дальше, продолжать попытки.        Голубые глаза снова смотрят на Чана с улыбкой, очаровательные розовые десна приглядываются, делая её похожей на маленького кролика. Самого милого и чудесного.        Чан оглядывается вокруг. В этом мире, полном хаоса и неопределенности, где каждый день может стать последним, их маленькие радости становятся настоящими островками счастья. А Чан уже давно понял, что его жизнь коротка, поэтому хочет прожить оставшееся время так, чтобы ни о чем никогда не сожалеть.       И он не будет.         Чан закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в воспоминания о танце: как они двигались вместе, как их сердца бились в унисон. Он ощущает легкость и свободу — чувства, которые так редко посещают его в этом апокалипсисе. Каждый шаг наполнен смыслом; каждый взгляд — обещанием поддержки и понимания.       Ему приятно осознавать, что рядом есть кто-то, кто разделяет с ним эти мгновения. Феликс стал для него не просто другом; он стал опорой в этом безумном мире. Кем-то близким и необходимым, как человек не может без воздуха, художник без холста, а эстет без красоты. Феликс — это все для него.       Он открывает глаза и смотрит в сторону кухни, где виднеется силуэт, неторопливо мельтешащий из одного угла в другой. Чан подходит к кухне и останавливается на пороге. Он хочет запомнить это ощущение — тепло другого человека рядом с собой. Это не просто физическое прикосновение; это связь душ, которая помогает ему справляться с одиночеством и страхом.       — Спасибо тебе за этот момент, — шепчет он тихо в воздух.       Феликс оборачивается с улыбкой на лице, и Чан чувствует прилив счастья.       — Обнимемся? — игриво предлагает Феликс, и Чан не может отказать.        Он так отвык от столь приятных вечеров.        Хорошо вернуться в прошлое, к человеку, которого любишь и ценишь. Не сможешь никогда забыть.        Нари возвращается вечером, воодушевленная и полная сил и энергии, но Чан не замечает. Он увлечен разговором с Феликсом, поэтому пугается, когда на его колени приземляется целый ребенок, затем хмурится и чувствует нарастающее раздражение.        — Нари, нельзя влезать в разговоры взрослых, — твердо отчитывает он и, хватая девочку за еще не сформировавшуюся талию, ставит на пол.        Девочка выглядит обиженной, но ничего не говорит. Смотрит лишь на Феликса, ожидая помощи от любимого воспитателя, а тот тепло улыбается в ответ.        — Малышка, твой папа прав. Когда люди разговаривают, а тебе что-нибудь нужно, ты должна подождать, хорошо? — ласково поглаживая её по голове, мягко поучает парень. Нари лишь понятливо кивает, убегая наверх.        Чан качает головой, хмыкая.        — Она не слушается меня, — равнодушно изрекает он, пожимая плечами.        — Ты просто груб с ней, и ей это не нравится. Не то чтоб я её осуждал, конечно, — Феликс бодает мужчину в плечо, тут же заливаясь смехом, когда замечает чужое выражение лица. — Ты выглядишь так, словно на твоих глазах кто-то сходил в туалет.        — Фу, — ожидаемо кривится Чан, в отместку щипая Феликса за бедро. — Как часто ты думаешь о том, как люди ходят в туалет. Фу. Я не думал, что ты настолько противный.        — А чего ты хотел, когда мир сам по себе стал до ужаса противным? — философски заключает Феликс и откидывается на спинку дивана. Поднимает голову наверх и закрывает глаза.        — Но тебе-то необязательно таким быть, — ворчит себе под нос, не отрывая взгляд от чужого профиля. — Ты должен оставаться светлым и мягким.        — Зачем? — спрашивает немного глупо и рассеянно, совсем не ожидая ответ. Спрашивает, просто чтобы поддержать разговор.        А Чан и не отвечает. Смотрит за окно, где начинает медленно темнеть.        «Если не ты, то кто?» — думает, сидя уже в одиночестве. Феликс ушел, когда перевалило за полночь, но их разговор завершился намного раньше.        «Если не твой свет, то чей? — думает, сидя в гостиной до утра, ни на минуту не смыкая глаз. — Кто высвободит меня, мой милый голубоглазый путеводитель?»       «Кто подарит мне веру в будущее, если не ты?»

***

      То, что они оказываются в одной постели, — закономерность. Что-то обычное, что произошло бы в любом случае, потому что к этому все и шло. Они ждали это, и это случилось. Как люди ждут теплую и яркую весну во время зимы, так весна и приходит, потому что так и должно было быть.        Их поцелуй мягкий. Чан прижимает Феликса к стене, обводя ладонями его тело, не сжимая талию, но мягко очерчивая её. Пара коротких касаний губ, не глубоких, совсем детских, но большего и не нужно. Так тоже до головокружения приятно.        — Ты так прекрасен, — бормочет Чан, но Феликс не слышит. Он уже давно в том мире, где удовольствие и предвкушение выбили все другие мысли. Ничего другого не хочется.        — Пойдем в кровать, Чани, пойдем в кровать, — настойчиво шепчет Феликс, дергая за подолы чужой спортивной кофты. Он не обращает ни на что внимания, наслаждаясь вкусом сухих губ, и желает лишь углубиться. Продолжить осязать и чувствовать.        Чан внемлет чужой просьбе. Тянет в комнату, чтобы тут же затащить туда, спасая от острых углов и сцеловывая глухие вздохи. Толкает на кровать, нависая сверху. И снова целует. Много. Часто. То нежно, то грубо, словно нуждается в этой маленькой демонстрации силы. Чан целует его, пока раздевает, кожей пальцев ощущая чужую нежность и бархатность, как у самого невинного и прекрасного цветка — деликатного и чуткого.        — Прекрасен, как ангел, — бубнит в чужую шею, втягивая приторный аромат и прикусывая кожу — сладость остается прямо на языке, продлевая этот долгожданный и интимный момент. — Чувствую себя дьяволом, что подталкивает тебя к греху.        Феликс стонет, когда чужой палец аккуратно проникает внутрь, принося одновременно и удовольствие, и нестерпимую боль.        — Чани, — снова бормочет, не желая открывать глаза. Отдается чувствам полностью, со всей своей душой — так, как умеет только он, открыто и откровенно.        — Сладкий-сладкий мальчик, — не слышит его Чан, отдавшись ощущениям.         Один палец сменяется двумя, а следом добавляется третий, растягивая тугие стенки до предела. Смазки недостаточно — её практически нет, потому что это - последнее, о чем думают люди, когда стараются выжить. Но сейчас они не пытаются. Сейчас они живут этим моментом, совместным дыханием и мокрыми поцелуями.        Чан входит медленно. Чувствует каждый сантиметр чужого бархата, каждую неровность и выдыхает. Он даже не заметил, что на долгие мгновения задерживал воздух, бессознательно подготавливая себя к этому шагу. Движения неторопливые, глубокие. Чан снова склоняется, захватывая чужие губы, сминая их и посасывая нижнюю, и толчки становятся чуть грубее. Феликс хватается за чужие предплечья и хрипит, закатывая глаза, смотря куда-то на потолок и оставляя блеклые царапины.        — Я люблю тебя, — шепчет Феликс, не осознавая себя из-за удовольствия, что простреливает все его тело.        Чан ловит его подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. Он тонет в глубине чужих темных глаз, которые сейчас, в минуту особого единения тел, так не похожи на привычные. Он переводит взгляд на губы, что растягиваются во влюбленной улыбке — ровной, красивой. Совершенной. Без какого-либо изъяна. Без десен, которые Чан ожидал увидеть. Ощущается не так, неправильно.        Морок хочется снять.        Чан целует, не смотря на Феликса, глубже проталкивая язык и вырывая все более громкие стоны. Толчки остаются такими же равномерными, бедра ритмично работают, пока они оба не достигают разрядки. Не одновременно. Сначала Чан, потом — Феликс. Они валятся без сил, громко и тяжело дыша, и старший, все еще немного очумелый и взъерошенный, притягивает Феликса за талию к себе. Делится своим жаром.         Глаза лениво бегают по комнате, пока не останавливаются на аккуратной рамке.        — Феликс, — глухо зовет Чан, смотря на уставшего парня.        — М?       — Ты когда-нибудь носил линзы?       — Что? — он приподнимается, в непонимании смотря на Чана.        — Как думаешь, ты смог бы носить цветные линзы? — в раздумиях спрашивает мужчина, все еще наполовину находясь в своих мыслях. Разум не переставая сравнивает два образа — один такой далекий, но столь близкий сердцу, а второй — бесконечно близкий, но который на деле оказывается дальним и совершенно холодным. — Голубые, например. Тебе бы пошло. Поддержало бы твой образ милого ангела.        Феликс хмурится и валится обратно, головой на чужую грудь, пока осмысливает чужой вопрос. Есть в этом что-то грубое и острое, что он не может до конца понять, поэтому пропускает мимо сердца.        — Я не совсем уверен, но у меня вроде есть какая-то аллергия. Я сейчас уже не помню, но мне, наверное, все-таки не стоит их надевать, — честно отвечает наконец Феликс, когда разум подкидывает нужные воспоминания.        — Да? — разочарованно бормочет Чан. — А улыбнись, пожалуйста.        Феликс чужую просьбу исполняет. Улыбается счастливо и искренне, совершенно не натянуто. Не фальшиво.        Но это не то.        — А можешь немного десен показать?       Феликс пробует, но его лицо искажается в отвратительной гримасе, делая его похожим на монстра из детских кошмаров. Неприятно. Некрасиво. Чан морщится. Феликс этого не замечает. Пытается все сильнее, с каждым разом становясь все хуже и хуже. Идеальная картинка в этот момент рушится.        — Нет? — в сомнении тянет Феликс, никак не понимая, что происходит, и внимательно смотрит на мужчину, что немного отодвинулся от него.        А Чан в это время понимает слишком много. Глаза разглядывают рамку, ища примечательные детали и не находя их. Потому что их нет.        Это все не то.        — Феликс, — убито, разочарованно, — ничего не получится.        — Что?        Феликс не понимает. Ничего. В голове хаос из мыслей, потому что чужое поведение странное, необычное. Очень непривычное. Еще минуту назад у них все было замечательно, они любили друг друга и отдавались страсти. Они целовались так чувственно и нежно, их тела сливались. Но что случилось сейчас? Он садится на кровати, руками касаясь чужой груди, но Чан никак не реагирует. Ему хочется вновь прижаться к чужим губам, но ему не позволяют. Уходят от прикосновений, выстраивая толстую стену. Превращая его в холодную пустыню.       — Тебе лучшей уйти, — бросает Чан, скидывая с себя чужие ладони, и поднимается, начиная одеваться и суетливо ходить по комнате. Феликс продолжает сидеть. — Со мной ты не станешь счастлив.       Феликс глупо хлопает глазами, как какая-то кокетливая дрянь, что хочет залезть в штаны и вытащить из карманов побольше денег. Гадко. Тошнотворно. Омерзительно. Чан хочет, чтобы он побыстрее отсюда ушел.        — А не слишком ли много ты на себя берешь? — грубо и жестко спрашивает Феликс, все-таки собирая свои вещи и быстро натягивая их на себя. Стоит в полной готовности уже через пару секунд. — Уверен, что я буду счастливее без тебя?       Чан останавливается, видимо, только сейчас всерьез обдумывая всю эту ситуацию.        — Да, — выдыхает он наконец, а в Феликсе медленно тает надежда. Рушится что-то, а его глаза, обычно светлые и мерцающие, гаснут, как маленькие звезды, исчезающие с наступлением нового дня. — Я не люблю тебя.        Безжалостно. Добивающе.        В ответ ничего не следует. Шаткий вздох.         Дверь осторожно закрывается. Шаги медленно стихают, а вера Чана в счастливое будущее истлевает до самого пепла.        Потому что теперь это точно все. Конец.        Ведь в его темном царстве нет места лучу света.       У него здесь, в этом мрачном месте, он погибнет, не сумев одарить своим сиянием ни один пыльный уголок, разбитый и разваливающийся. Он не поможет спасти то, что уже давно мертво.       А Чан погиб в тот момент, когда позволил своей душе погибнуть от его рук.        Ему не нужно этого. Ему нужно лишь тихо сойти с ума от отчаяния и тоски.        Феликсу рядом с ним не место.        Да и не любит он его.        Чан подносит рамку ближе к лицу — теплая влюбленная улыбка вырастает на его губах.        Вряд ли он сможет полюбить кого-то помимо нее.