Отдел Особо Запущенных Случаев

Когда Хуан впервые пихнул ему в рот свой член — тогда это и началось. Хуан тогда не то что бы спрашивал разрешения, они об этом даже не разговаривали — они вообще мало о чём разговаривали, если честно. В тот раз они целовались на кровати, Эрик думал, что всё закончится, как обычно — руками и, может, немного языком. Но в какой-то момент Хуан отстранил его от себя и с улыбкой просто надавил ему на затылок, направляя вниз. Если говорить кратко, это было быстро, грубо и неэстетично. Хотя они начали медленно, Хуан никогда не отличался особым терпением, и уже минуты через две нетерпеливо вбивался ему в рот. Так вот, пока Хуан трахал его рот, Эрик отчаянно пытался не подавиться, не задохнуться и попутно придать смысл всему происходящему в своей голове. Потому что с удовольствием это самое происходящее никак связано не было — по крайней мере, для него. И тогда в какой-то отчаянной попытке оправдаться перед собой, он представил, что это не Хуан, а Тобиас — очень раздражённый и нетерпеливый. Очень недовольный им Тобиас, ведь Эрик как обычно что-то не то сказал или сделал — всё его проклятый язык, который он всё реже мог контролировать в последнее время. И теперь Тобиас сердится и вбивается ему в рот, срывает на нём свою злость. И если Эрик это стерпит, то он снова станет прежним Тобиасом — добрым и терпеливым. И эта мысль помогла ему пережить тот минет. И все последующие за ним. Хуан любил глубокое горло, и случалось так, что из-за этого у Эрика оно болело иногда по нескольку дней, и он заходился в кашле через каждое предложение. Но даже несмотря на это, как потом оказалось, минет был не самой худшей вещью на свете. — Хочешь, я тебя трахну? Это Хуан хотя бы удосужился спросить. Причём прямо в лоб, всё с той же сладкой улыбкой, будто это было самое заманчивое предложение в жизни Эрика. — Эм, — Эрику никогда не нравились такие прямые вопросы. Камон, они же всё-таки не в Искренности, оставьте ему пространство для манёвров. — Не знаю. Я не… Я ещё никогда не… — Ничего, мы потихоньку. Тебе понравится, обещаю. И что ему было на это сказать? Они же всё-таки ради этого здесь и собрались, вроде как. Да, он мог бы отказаться, но конечный результат всё равно оказался бы тем же. Хуан всегда следовал одному и тому же паттерну, если Эрик делал что-то, что ему не нравилось. Сначала он старался обернуть всё в шутку, потом начинал давить, они ссорились, и в конце концов он хлопал дверью, подразумевая, что больше не вернётся. Он возвращался, когда знал, что Эрик больше не будет артачиться, когда тот уже лез на стенку от одиночества и ощущения собственной никчёмности, когда готов был дать ему всё, что он хотел, только бы снова не засыпать одному в четырёх стенах, окружённому своими демонами. Давиться таблетками, чтобы перестать думать и пожирать себя.       Когда Эрик поворачивался, принимая позу по указке Хуана, у него бешено стучало сердце, и вовсе не от дикого возбуждения, к сожалению. Он уже заранее предчувствовал, что ничего ему там не понравится. И ничего там не будет «потихоньку». И как всегда не ошибся. Когда Хуан ввёл в него сразу два пальца и начал его растягивать, Эрик болезненно выдохнул и закусил губу. Хуан делал это не то чтобы грубо, не то что поспешно, но ждать, чтобы Эрик смирился с новым для себя опытом, он тоже не собирался. Он делал это систематическими, явно заученными движениями. Стандартная процедура, как на медосмотре. Чего тут извращаться? — Вот видишь, ничего страшного. Страшно, действительно, не было. Было больно. А ещё в Эрике снова возникло это чувство, которое заявило о себе впервые, когда Хуан вдалбливался ему в глотку. Это было очень тяжёлое чувство, которое Эрик никак не мог облачить в слова. Будто он в такие моменты, как этот, на какое-то время переставал быть человеком и становился каким-то неодушевленным объектом. Вещью без чувств — значит, с её мнением можно не считаться. Вещи созданы, чтобы ими пользовались люди — совсем так, как им пользовался Хуан для своего удовольствия. Они не заслуживают благодарности и их ни о чём не спрашивают, ведь приносить удовлетворение людям — это прямая обязанность таких вещей. Это было одно из самых ужасных чувств, с которым сталкивался Эрик за всю свою жизнь. Оно парализовало и искажало его представление о себе, заставляло задаваться вопросом о собственном смысле — и каждый раз он поспешно нырял в свою голову, чтобы заново отыскать этот смысл. В тот раз его взгляд снова начал метаться по комнате и остановился на кухонной стойке (Тобиас стоит на его кухне, облокотившись о стойку, прижимая холодный стакан к рассечённой брови и смотрит ему в глаза с тёплой усмешкой. У него царапины на щеке, которые он заработал, добывая цветы для Эрика. Он ставит перед ним тарелку — «это всё, на что я способен». В комнате тепло с кухни, и уличный холод от его куртки — Эрик знает, потому что украдкой коснулся её ладонью и задержал её там, пока Тобиас не видел.       Тобиас стоит в дверях и вопросительно смотрит на него («я могу остаться ненадолго») — и в этот раз Эрик наконец говорит ему — Останься. Насколько можешь. Или даже чуть дольше. Я хочу, чтобы ты остался. Побудь со мной ещё немного. Знаю, я не заслуживаю этого, но хочу. Ничего не могу с собой поделать, представляешь? Я пытаюсь себя заставить не хотеть этого, не хотеть тебя, но у меня ничего не получается…), но когда Хуан заменил пальцы в Эрике своим членом, Эрик не выдержал и заскулил от боли в первый раз, уткнувшись лицом в сложенные на матрасе руки. Он вцепился пальцами в простыни изо всех сил, зажмурился, чтобы унять жжение в переносице. Ощутил руку Хуана, водящую по спине в жесте успокоения. Он что-то говорил своим обманчиво-заботливым голосом, но Эрик его не слышал. Он был захвачен полностью этим чувством. Оно нивелировало весь его опыт, всю его жизнь, сводило смысл его существования до примитивной потребительской функции. И чтобы хоть как-то вернуть себе себя, снова отыскать в голове смысл, Эрик опять представил себе Тобиаса. Эрик сегодня сказал или сделал что-то гадкое, и Тобиас злится на него, очень сильно. Чтобы Тобиас перестал злиться, Эрик позволяет ему себя наказать. Эта боль и унижение, что он сейчас испытывает — просто часть наказания, которое нужно пережить, чтобы Тобиас снова позволил ему быть своим другом. Он должен это стерпеть, если он хочет, чтобы Тобиас относился к нему как прежде: дружески трепал по волосам, проводил бы с ним в закусочной пару вечеров в неделю, таскал его, упирающегося, на дурацкие вечеринки Педрарда. А может, однажды, когда Эрик снова по-глупости сломает себе руку, его отчаянный даже опять украдёт что-нибудь ради него. Набьет себе шишек и синяков, расцарапает руки, запуская их в кусты с колючими шипами, и принесёт ему цветы, которых больше не существует — так, словно в этом совершенно нет ничего особенного. Только чтобы Эрик улыбнулся и почувствовал себя немного лучше, немного нужнее ему. Он его рассмешит, смутит своим шутливым флиртом, а потом скажет ему, что у него дыхание перехватывает от него, и посмотрит на него так, будто это правда. Снова станет его Тобиасом, от которого у Эрика сердце несется галопом. Излучающим тепло и неуместную заботу, к которой Эрик никак не может привыкнуть. Ради всего этого можно и потерпеть несколько минут, это ведь такая ничтожная плата.       Хуан кончил и отпустил Эрика. Пока он вставал, чтобы выбросить презерватив, Эрик медленно повернулся, ложась на бок, поджимая колени. Он чувствовал отпечатки его ладоней на своих боках. Всё тело пульсировало от боли. Ему хотелось закрыть глаза, и чтобы всё исчезло. Хуан вернулся, лёг рядом и обвил его со спины. Взгляд Эрика сместился в сторону стола, и он ощутил возвращающееся тепло, слабо улыбнулся. Хуан это заметил и усмехнулся. — Я же говорил, что тебе понравится. В начале всегда немного больно. Ничего, ты быстро привыкнешь. Эрик его не слушал. Его взгляд остановился на вазе с сухими белыми лепестками и остался там. Он вытерпел это. Его Тобиас его простил.