Влюбить тупого АДК

      Последние дни для Мо Жаня превратились в череду отстранённых взглядов и оборванных фраз. «Извини, я занят», «Давай позже», «Не сейчас» — слова, которые падали, как капли дождя по стеклу: холодные, резкие, оставляющие размытые следы. Чу Ваньнин больше не смотрел на него так, как раньше — не поднимал глаза при его появлении, не отвечал на шутки лёгким смехом, не касался его. Теперь между ними висела незримая стена. Мо Жань не понимал. Всего неделю назад они часто разговаривали, их плечи случайно соприкасались, а в тишине между фразами висело что-то тёплое и невысказанное. Теперь же Чу Ваньнин избегал даже случайных взглядов. Когда Мо Жань ловил его глаза, тот тут же отворачивался, будто обжёгся.       С каждым днём незримая стена между ними росла, как будто кто-то возводил её кирпич за кирпичом, а Мо Жань лишь бессильно наблюдал.       Он не знал, что за этими короткими фразами скрывается паника. Чу Ваньнин изо всех сил пытался убежать: от самого себя; от этих новых, пугающих чувств; от того, как предательски учащался пульс при одном лишь звуке голоса Мо Жаня в коридоре университета. Чу Ваньнин зарывался в учебники, заполнял каждый час занятиями, но стоило наступить тишине, и мысли возвращались к гитаристу: к его смеху, который звенел, как медиатор по струне; к его ямочках на щеках. Музыка, которая всегда была спасением, теперь предавала: в каждом этюде мерещился хохот Мо Жаня, в ритме — его шаги за спиной.       В такие моменты пальцы сами тянулись за дневником — единственным местом, где можно было не лгать. Страницы впитывали признания, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух:       «Я больше не могу это терпеть. Но сказать — значит разрушить всё» — эти слова были написаны дрожащим почерком, а затем аккуратно заштрихованы, будто даже бумага не имела права знать правду до конца.       «Сделал вид, что не слушаю, а он взял меня за руку, заставив посмотреть на него. Я чуть не задохнулся».       «Я переиграл сегодня все этюды, выучил новые, прочитал сто страниц теории. Но стоит закрыть глаза, и снова вижу его улыбку. Это уже не смешно.»       «Сегодня он опять надел этот чёрный свитер. Почему-то в нём его шея кажется такой...».       «Сегодня сказал ему «Не сейчас». Видел, как потухли его глаза. Лучше ненависть, чем жалость. Лучше горькая правда, чем «Я тоже тебя люблю», сказанное из вежливости.»       Чу Ваньнин закрыл дневник, чувствуя, как жжёт щёки. На мгновение становилось легче. Но затем приходило осознание: эти признания навсегда останутся меж пыльных страниц.       А перед Мо Жанем снова стоял тот Чу Ваньнин — закрытый, отстранённый, каким он был до всех этих месяцев совместных репетиций, случайных ночных звонков и откровений.       Будто ничего и не было. Теперь между ними снова выросла та самая стена, и Мо Жань яростно искал в памяти момент, когда всё пошло не так. Может, он переступил какую-то грань? Слишком много шутил? Слишком часто касался его?       Но самое страшное было даже не это.       Самый леденящий момент — осознание, что он уже привык к другому Чу Ваньнину. К тому, кто улыбался ему уголком губ, когда думал, что Мо Жань не видит.       А сейчас вместо этого только «извини» и «позже».       Теперь он ловил себя на том, что боится — вдруг этот Ваньнин и вовсе был плодом его воображения?       Мо Жань лежал на диване, раскинув руки, будто пытаясь занять как можно больше места в пустой квартире. Взгляд, обычно живой и озорной, теперь бессмысленно скользил по потолку, где трещина в штукатурке образовывала нелепый узор. Где-то за стеной ругались соседи, хлопали дверьми, включали воду. Обычная жизнь. Только вот его собственная будто встала на паузу. Одиночество в этой пустой квартире словно было физическим: оно давило на грудную клетку, как тугая струна, перетянутая до предела.       Он поднял руку перед лицом, разглядывая мозоли на пальцах — следы долгих репетиций. Теперь же струны молчали.       Он нехотя впервые за неделю потянулся к гитаре, стоящей у дивана. Но не притронулся: рука зависла в воздухе на пару секунд и обессиленно рухнула.       Мо Жань закрыл глаза.       Однако его спокойствие продлилось недолго. Он вздрогнул так резко, что гитара у дивана жалобно звякнула.       — Что-то ты совсем расклеился...       Голос Сюэ Мэна прозвучал сверху, словно из ниоткуда — глумливый, но с едва уловимой ноткой беспокойства.       Мо Жань медленно перевёл взгляд. Сюэ Мэн стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу, в руках — пакет с контейнерами с едой. Запах тушёной свинины и имбиря тут же заполнил квартиру, отчего в животе предательски заурчало.       — Ты... когда зашел?       Сюэ Мэн фыркнул, плюхнулся рядом на диван, заставив пружины скрипнуть:       — Даже жаль, что я не грабитель, — закатил глаза он, а потом огляделся. — Хотя что у тебя можно украсть? Разве что, тот дохлый кактус.       — Очень смешно, — саркастично ответил Мо Жань и закрыл глаза, перевернувшись на бок. Но уголок его губ дрогнул — почти неуловимо.       Сюэ Мэн, заметив это, тут же воспрянул духом:       — Ага! Значит, не всё потеряно! — он принялся шумно распаковывать контейнеры. — Ладно, признавайся, сколько дней ты тут в анабиозе валяешься?       — ...Десять? — промычал он в подушку.       Сюэ Мэн замер с палочками на полпути ко рту.       — Чёрт... — медленно протянул он, переваривая цифру. — Ну, рекорд, конечно.       Он в попытках привлечь внимание Мо Жаня нарочито громко хрустнул имбирём, разглядывая брата. Однако тот никак не реагировал.       — Ладно, разговаривать не хочешь, но хотя бы поешь, а? А то выглядишь, как призрак.       Мо Жань молча покачал головой.       Сюэ Мэн вздохнул, отодвинул контейнер поближе к брату и потянулся к гитаре:       — Тогда слушай. Я тут новый рифф придумал — специально, чтобы вывести тебя из комы.       Он брякнул по струнам — нарочно нестройно, вызывающе.       Мо Жань отвернулся от него со словами:       — Убей меня, — и натянул подушку на уши, дабы не слышать игру Сюэ Мэна.       После появления названного гостя комната, хранившая молчание, словно вновь ожила. Сначала её заполонил смех и бодрый голос Сюэ Мэна, а затем проник и уличный шум из, открытого им же, окна: гудки машин, чьи-то торопливые шаги, обрывки чужих разговоров.       Мо Жань медленно приоткрыл глаза.       — Ну что, ожил хоть немного? — Сюэ Мэн легонько ткнул его локтем.       В ответ прозвучал лишь сдавленный вздох.       Сюэ Мэн настойчиво сунул в руку Мо Жаня палочки для еды:       — Ладно, можешь молчать сколько влезет. Но есть-то ты будешь?       Мо Жань нехотя принялся за еду.       За последние дни эта квартира стала ему совсем чуждой, тяготя своими стенами. Сюэ Мэн и его родители часто заходили проведать Мо Жаня, но пустота не исчезала. Она лишь ненадолго отступала в угол, чтобы потом, когда дверь закрывалась за гостями, снова разлиться по комнатам — густой и невыносимой.

***

      Два года назад...       Мо Жань смотрел в экран, перечитывая письмо уже пятый раз за вечер.       Ван Чуцин, мать Сюэ Мэна, громко ругалась на кухне:       — И как ты мог просто отдать ключи?! — шипела она в телефон. — Хоть бы сам принёс! Хоть бы сыну в руки...       Ключи от квартиры лежали рядом, холодные и незнакомые. Ван Чуцин взяла их и сунула их Мо Жаню в карман со словами «Не обращай внимания на этого мудака», но её глаза блестели — она была искренне рада за него.       — Ты что, серьёзно?! — Сюэ Мэн швырнул что-то в стену. — Теперь мне ещё и в универе с тобой маяться?!       Он нарочно морщил нос, будто вдыхал неприятный запах, но уголки губ предательски подрагивали. Ван Чуцин, стоявшая в дверях, лишь покачала головой — она-то сразу поняла, что этот спектакль значил на самом деле. Через мгновение она оказалась у сына за спиной, со своими «Не позорься» хлопнув сына по затылку, и покинула комнату.       Сюэ Мэн весь вечер продолжал ворчать, однако чуть ли не перед самим выходом внезапно сдался:       — Ладно, — пробормотал он, принеся смятый пакет и не сразу протягивая брату. — Держи, чёрт тебя дери. Только не разнюнивайся, — пробурчал Сюэ Мэн, отворачиваясь, чтобы скрыть собственную улыбку.       Мо Жань некоторое время молча стоял, смотря то на неожиданный подарок, то на брата, и уголки губ как бы сами тянулись вверх.       И тогда он подумал: «Мне хватит этого».       Хватит чужого тепла. Чужого праздника. Чужой семьи.       Он не смел мечтать о большем.       Вскоре квартиру Мо Жаня посетил и Ши Мэй, раскинувшись на голом диване.       — Да-а-а, круто, — протянул он, разглядывая потрескавшуюся штукатурку на потолке. — Отец-алиментщик вдруг расщедрился. Вот это да...       Квартира была скромненькая, по большей части пустая. Но что ещё нужно Мо Жаню, чьими единственными потребностями были: место для сна, еды и мытья, а как уже это оформят... неважно?       — Пустовато, однако... — пробормотал Ши Мэй, поднимаясь с дивана и расхаживая по комнате.       — Зато соседи классные, — буркнул Сюэ Мэн из коридора, немекая на себя.       Дверь закрылась, Мо Жань и Ши Мэй остались наедине. Какое-то время в квартире сохранялась тишина.       — Хочешь, в воскресенье съездим купим что-нибудь?       Мо Жань покачал головой.       — И так сойдёт.       Ши Мэй прищурился — он-то помнил их детскую «крепость» из одеял, которую Мо Жань когда-то строил с такой тщательностью, но сейчас, получив собственную квартиру, лишь пожал плечами.       Мо Жань переминал край собственного рукава.       — Ши Мэй, — голос его звучал неестественно тихо даже для него самого, — Мы же... продолжим общаться?       Вопрос повис в воздухе, смешавшись с пылью, поднятой при перестановке коробок.       Ши Мэй остановился, затем медленно развернулся. Его лицо сначала отразило недоумение, затем — что-то мягкое и печальное.       — Ну конечно! — он одним шагом сократил расстояние и притянул Мо Жаня в объятия. — Ты слишком грустный для человека с собственной квартирой, — его голос дрогнул от смешка, но сам он прижался крепче. — Заставляешь меня завидовать, как какому-то общажному крысу. Мне и школьного общежития хватило на три жизни вперёд!       Разные университеты. Разные города. Мо Жань сжал кулаки, представляя, как Ши Мэй — этот вечный отличник, этот одержимый учебой человек — с головой уйдёт в конспекты и лабораторные. Как его дни заполнятся лекциями, а ночи — подготовкой к семинарам. Как между ними постепенно вырастет стена из неотправленных сообщений и пропущенных звонков.       А он...       Он останется здесь. В этой пустой квартире, где даже эхо собственных шагов звучит одиноко.

***

      Вечер того же дня.       Монитор мерцал в темноте, освещая лицо Чу Ваньнина холодным синим светом. Пальцы механически выбивали комбинации на клавиатуре.       Его напарник, husky, в сотый раз за игру заходил под вражескую башню.       whitecat: «Отступи!».       Чу Ваньнин отправил сообщение в чат, но было уже поздно. Хиленький адк снова погиб, оставив его одного против двух противников.       Чу Ваньнин потянулся за чашкой кофе и обнаружил, что в ней ничего нет. Прямо как и навыков игры товарища.       Пианист с раздражением щелкал мышью и ловил себя на том, что постоянно смотрит на мини-карту — туда, где неуклюже двигался союзник. Чу Ваньнин не понимал, почему именно этого игрока гильдия постоянно ставила ему в напарники. Этот человек играл так, будто впервые увидел клавиатуру: забывал ставить тотемы контроля, путал умения, вечно опаздывал на драки.       — Идиот... — пробормотал Чу Ваньнин, когда husky в одиночку снова полез в толпу врагов.       Его рука сама потянулась к клавишам, чтобы написать в чат совет... но в последний момент пианист передумал.       Не трудно было догадаться, напарник вскоре умер.       Пальцы Чу Ваньнина быстро набрали: «Лол, этот хаски снова всех раскормил». Однако сообщение не оказалось отправленным, его опередил напарник: на экране загорелось сообщение:       husky: «извини... я правда стараюсь :(».       Чу Ваньнин остановился, молча смотря в чат. Он резко встряхнул головой, громко выдохнул и, стерев прошлое сообщение, набрал:       whitecat: «Иди за мной. Не лезь один».       Вспышки экрана освещали усталое лицо Чу Ваньнина, наблюдавшего за хаотичными движениями своего напарника, который снова и снова лез в бой, словно надеялся победить врагов чистой настойчивостью.       whitecat: «Отступи! Ты же видишь, там три врага!»       — Боже, да как можно быть таким... — Чу Ваньнин начал было ругаться, но вдруг замолчал.       Напарник в ответ лишь робко мигал в чате:       husky: «прости... я думал, сможем...»       Следующие минут десять тот держался рядом с Чу Ваньнином, не убегая и стараясь не умирать.       whitecat: «Стой здесь», — он отметил точку на мини-карте, и напарник послушно замер у края кустов.       husky: «поч?», — рискнул спросить он, однако послушно следовал указаниям.       Экран на секунду заполнился красным — вражеский ганг из четырёх человек прошёл буквально в двух шагах от их незаметной позиции.       whitecat: «Вот почему».       И следом сделал замечание:       whitecat: «Снова не смотришь на мини-карту».       Вскоре игра закончилась. На этот раз, хоть она и завершилась поражением, но Чу Ваньнин вышел довольным: напарник послушно следовал его указаниям и умирал гораздо реже, чем в прошлые сражения.       Тишина после выключения компьютера длилась ровно три секунды — ровно столько, сколько понадобилось родителям, чтобы перевести дух перед новым витком ссоры.       Чу Ваньнин уж было направился к пианино, но голоса за стеной внезапно оборвались.       Затем неожиданно прозвучал строгий голос отца:       — Чу Ваньнин.       Голос родителя прозвучал как удар хлыста. Сердце рванулось в горло, моментально вспотевшие ладони прилипли к бокам. Что же он мог уже натворить?       Пианист медленно направился к двери, выходя в гостиную. В комнате царила непривычная тишина. Отец сидел, откинувшись на спинку дивана, мать теребила край салфетки. А на столе...       — Дневник, — прошептал он сам себе, ощущая, как пол уходит из-под ног.       Мать отвернулась, словно не в силах смотреть. Раскрытые страницы хранили на себе аккуратные иероглифы, многие из которых были перечёркнуты.       Воздух превратился в свинец. Дрожь пробежала по телу, как электрический разряд. Дневник же был спрятан! Где-то под матрасом, под слоем учебников, в самом тёмном углу души. А теперь лежал здесь, раскрытый, обнажённый, осквернённый. Они прочли? Что они могли прочесть? Сотни мыслей пробежались в голове: одна хуже другой.       Чу Ваньнин продолжал хранить молчание.       — Как думаешь, почему мы тебя позвали? — голос отца прозвучал ледяным лезвием. Мать качала головой опечалено, словно не собираясь верить прочитанному.       К горлу подступил ком. Пианист не мог выдавить и слова, так и стоя в пороге.       — Хорошо, я озвучу сам. Но ты попробуй объяснись, — голос отца, читающего вслух, резал, как нож. Каждое слово било по рёбрам, вышибая воздух. — «Сегодня он случайно коснулся моей руки. Я весь день не мог думать ни о чём другом. Это...».       Они прочитали всё.       Они знают.       Чу Ваньнин не стал вслушиваться. Всё он прекрасно помнил... Там было слишком много мыслей про Мо Жаня. Он ведь из-за него и начал вести эти записи, пытаясь вылить все те чувства и мысли, которые так и желали вырваться, но никогда не будут произнесены. Однако они всё же были озвучены. Не Чу Ваньнином и не Мо Жаню. А отцом, заставляя всё сильнее погрузиться в ненависть к самому себе. А ведь он так по крупицам пытался собрать все эти чувства и, возможно, позволить довериться им. Но теперь голос отца с отвращением читал это, и вся работа над собой разбилась в щепки, заставляя вновь погрузиться в самоненависть за то, как осквернил Мо Жаня. Он же точно никогда не испытывал чувства к Чу Ваньнину. Это грязно. Неправильно.       Мать наконец подняла глаза:       — Золотце... это же мальчик.       И в её голосе было столько жалости, что его чуть ли не стошнило.       Дрожь в теле росла. Чу Ваньнин не выдержал и, схватив с собой лишь телефон и куртку, выбежал из дома. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в висках отдалось болью, ещё долго звеня в ушах и заглушая крики отца. Ноги понесли его сами — вниз по лестнице, через двор, мимо удивлённых соседей. Он долго не останавливался, пытаясь сдержать слёзы и словно пытаясь убежать от самого себя.       Город встретил его холодным ветром. Фонари расплывались в глазах, превращаясь в жёлтые пятна. Он бежал, не разбирая дороги, пока в боку не закололо, а в груди не загорелось.       Телефон жалобно вибрировал в кармане. Мать. Отец. Снова мать.       Он свернул в тёмный переулок и прислонился к стене.       — Грязно... — прошептал в ладони, но даже эхо не ответило.       Где-то там остался его дневник — с признаниями, которые теперь звучали как обвинения. Где-то там был Мо Жань, который не должен узнать. Где-то на заднем фоне звонила мать — вибрация пульсировала в ладони, как удары сердца.       Куртка болталась на одном плече, телефон судорожно зажат в пальцах.       Беги. Беги. Беги.       Но куда?       Ноги сами принесли его к знакомому подъезду, предательски помня дорогу, которую разум пытался забыть. Чу Ваньнин замер перед дверью, вдруг осознав абсурдность своего появления здесь — посреди ночи, с трясущимися руками и глазами на мокром месте.       — И что теперь делать? — прошептал он, шмыгнув носом, и этот детский жест в тишине прозвучал невыносимо громко. Голос прозвучал чужим: хриплым, разбитым. Рука потянулась за телефоном, но резко остановилась, не решаясь набрать знакомый номер.       Город вокруг спал. Окна в подъезде Мо Жаня были тёмными и слепыми.Чу Ваньнин представил его спящим: растрепанные волосы на подушке, ровное дыхание, может быть, даже тихий храп. Такая обыденная, такая недостижимая картина. «Спит, конечно», — подумал Чу Ваньнин, и от этой мысли стало одновременно и легче, и невыносимо больнее. Легче, потому что не придётся объяснять этот безумный ночной визит. Больнее, потому что...       Потому что, на самом деле, он пришёл именно за этим. За тем, чтобы увидеть его лицо. Услышать его голос. Позволить себе эту слабость, хотя бы сейчас, в поздний ночной час, когда мир, казалось, перестал быть таким жестоко реальным.       Он провел ладонью по лицу, ощущая, как под пальцами проступают предательские следы. Ночь впитывала его стыд, его слабость, его невозможность уйти даже тогда, когда все разумные доводы кричали «беги».       И тогда, преодолевая последние остатки гордости, палец дрогнул и нажал на экран...       Гудки растягивались в ночной тишине, каждый звук — как удар молотом по стеклянной стене между ними. Чу Ваньнин с каждой секундой терял всякую надежду.       «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети...»       Голос автоответчика прозвучал как приговор.       Горькая усмешка искривила его губы. Слезы, которые он так яростно сдерживал, теперь катились по щекам, оставляя на коже горячие дорожки.       — Ну конечно, — прошептал он в пустоту, засовывая телефон в карман так резко, будто хотел навсегда запрятать там и свою глупую надежду.       Ночь вокруг вдруг стала еще холоднее, еще безжалостнее. Даже фонари казались теперь не светом, а лишь бледными пятнами в кромешной тьме.       И вдруг — неожиданная вибрация. Телефон будто ожил в его кармане, заставив сердце бешено колотиться. Чу Ваньнин с трудом вытащил мобильный; пальцы дрожали так, что он едва смог принять вызов. Он поднял вызов. Послышалось тихое «Алло?». Голос Мо Жаня был тёплым, сонным, пропитанным дремотою, но для Чу Ваньнина он прозвучал как луч света в кромешной тьме.       Он сжал телефон крепче, пытаясь собрать остатки самообладания. Но стоило открыл рот, как голос предательски сломался:       — Можешь впустить, пожалуйста?       Тишина на другом конце длилась всего мгновение, но показалось — вечность.       И вдруг — из телефона послышалось резкое движение, шорох простыни, звук торопливых шагов. Голос Мо Жаня теперь звучал ясно и чётко, без тени сна:       Человек на другой линии словно окончательно проснулся: «Что случилось?».       В этих двух словах была вся тревога, вся готовность помочь; всё то, чего Чу Ваньнин так отчаянно боялся и так безумно жаждал одновременно.       Он влетел в подъезд, поднимаясь по лестнице так стремительно, будто за ним гнались призраки. Где-то в глубине подъезда уже послышался щелчок открывающегося замка... И вот он — Мо Жань, весь взъерошенный, в мятых пижамных штанах, босыми ногами стоящий на ледяном бетоне подъезда. Дверь квартиры распахнулась за его спиной, из неё лился тёплый желтый свет, как маяк в ночи.       Слёзы хлынули сами, горячие и неудержимые.       — Ты чего? — испугался Мо Жань, сразу подбегая и пряча в своих объятиях. В голосе гитариста прозвучала такая искренняя тревога, что Чу Ваньнин просто рухнул в его объятия, как подкошенный.       — Ты вышел в подъезд без обуви, — первое, что придумал ответить он, пытаясь подавить слёзы.       Но тот только крепче прижал его к себе, тёплая ладонь легла на затылок, прижимая к плечу:       — Какая разница.       Квартира поглотила их, как тихая гавань: тёплая, уютная, наполненная знакомыми запахами. Чу Ваньнин снял куртку, пальцы дрожали, расшнуровывая ботинки. Он опустился на диван, будто ноги больше не держали его.       Мо Жань стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, его босые ступни нервно перебирали по полу. Он ловил каждое движение Чу Ваньнина, каждую тень на его лице, но не решался заговорить первым. Боялся, что любое слово сейчас будет неправильным, что хрупкое равновесие рассыплется, как песочный замок.       А Чу Ваньнин... Чу Ваньнин чувствовал, как внутри него бушует ураган. Тишина повисла между ними: неловкая, но не давящая. Стыд грыз изнутри: за свою слабость, за эти слёзы; за то, что ворвался сюда среди ночи, как последний неудачник.       Но было и другое.       Тепло.       Оно разливалось по груди, мягкое и нежное, с каждым взглядом, который Мо Жань украдкой бросал на него. С каждым его нерешительным шагом в сторону. С тем, как его пальцы теребили край пижамы, явно сдерживаясь, чтобы не протянуть руки снова.       Они оба молчали.       Но в этой тишине было больше понимания, чем в тысяче слов.       — Что... Что случилось? — неуверенно начал Мо Жань спустя какое-то время. Глаза Чу Ваньнина были красные, а сам он смотрел в пол не в силах поднять на гитариста взгляд.       — Я... — начал он, но не знал, какие слова подобрать.       Что сказать? Мои родители узнали, что я гей? Я влюблён в тебя? Я ненавижу себя за всё это?       Чу Ваньнин не смел озвучить что-либо из этого.       — Я просто немного повздорил с родителями...       Тиканье часов заполняло комнату, отсчитывая секунды тягостного молчания. Мо Жань видел, как пальцы Чу Ваньнина судорожно сжимают край дивана, как его плечи едва заметно вздрагивают под тонкой тканью рубашки.       Он прикусил губу.       Не мог же этот всегда собранный, безупречный Чу Ваньнин — тот самый, что даже на школьных экзаменах сохранял ледяное спокойствие — разрыдаться посреди ночи из-за банальной семейной ссоры?              Без единого слова Мо Жань поднялся и опустился перед ним на колени. Его руки мягко обвили напряженную спину, ладони легли между лопаток, заставляя почувствовать тепло сквозь тонкую ткань.       — Ладно, — прошептал он, чувствуя, как под пальцами дрожит тело Чу Ваньнина. — Говорить не обязательно.       Губы Мо Жаня случайно коснулись его виска, когда он притянул пианиста ближе.       Чу Ваньнин замер, затем обмяк в этих объятиях, как будто кто-то перерезал невидимые нити, державшие его все эти годы.       Им обоим было понятно без слов: это не просто «ссора с родителями». Но сейчас было достаточно и этого — просто сидеть так, в тишине, где биение сердец говорило громче любых признаний.       Отвращение к самому себе отступило. Вместо него пришло спокойствие от нахождения в согревающих крепких объятиях. Чу Ваньнин его не оттолкнул, а наоборот хотел остаться в этом момент навсегда. Слёзы текли беззвучно, впитываясь в ткань пижамы Мо Жаня. Пальцы Чу Ваньнина вцепились в его спину так, будто боялись, что этот момент рассыплется, как мираж. Впервые за долгие месяцы — никакого внутреннего хаоса, только тихое умиротворение, разливающееся теплом по всему телу от этих крепких объятий.       Мо Жань чувствовал, как под его ладонями постепенно расслабляется напряжённое тело. Его собственное сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди — странная смесь нежности и боли сжимала горло. Он прижал губы к виску Чу Ваньнина, вдыхая знакомый запах шампуня с нотками чего-то неуловимо родного.       — Я скучал... — эти слова сорвались сами, тихим шёпотом, согревая кожу уха.       Чу Ваньнин вздрогнул от неожиданных слов, но не отстранился — наоборот, его пальцы впились в спину Мо Жаня ещё сильнее.       — Ваньнин... — имя на губах звучало как молитва. Гитарист закрыл глаза, чувствуя, как что-то щемяще-тёплое переполняет его до краёв. — Мне очень жаль...       Он уткнулся лицом в шею Чу Ваньнина, пряча там свою улыбку. Они не замечали ничего, кроме биения сердец друг друга — наконец-то синхронного.       В этом объятии было всё: и обещание, и прощение, и то признание, которое пока не решались произнести вслух. Но слова сейчас были не нужны — достаточно было просто держаться друг за друга, как два корабля в бушующем море, нашедшие наконец свою тихую гавань. Время потеряло смысл. Мир сузился до точки соприкосновения их тел: теплого, живого, настоящего.       — Ваньнин...       Горячее дыхание обожгло кожу, заставив Чу Ваньнина вздрогнуть. Но на этот раз не от страха.       Он медленно поднял голову, их взгляды встретились: растерянные, влажные, беззащитные; а в глазах Мо Жаня танцевали искры: тревожные, нежные, безумно красивые.       Но слова застряли в горле. Вместо них лишь дрожащий выдох, смешавшийся с дыханием Чу Ваньнина.       И тогда пальцы Мо Жаня осторожно коснулись его лица, смахнули слезу и задержались на щеке.       И вот он — совсем другой, незнакомый Чу Ваньнин: глаза, еще влажные от слез; щёки, окрашенные нежным румянцем, словно утренним солнцем; губы, слегка приоткрытые от учащенного дыхания; и пальцы, всё ещё вцепившиеся в ткань его футболки, будто держась за последнюю надежду.       Мо Жань почувствовал, как что-то щемяще-тёплое перевернулось у него в груди. «Такой... живой», — пронеслось в голове.       Сегодня он увидел его беззащитным впервые. Увидел, как дрожат ресницы, как нервно пульсирует жилка на шее, как предательски вздымается грудь при каждом вдохе. Этот Чу Ваньнин — настоящий, без масок и защит — был самым прекрасным, что Мо Жань видел в своей жизни. И казался этот человек таким уязвимым, что хотелось никогда не отпускать его, чтобы он не пытался прикрыться холодом снова. И в этот момент Мо Жань понял — не сможет больше позволить ему прятаться.       Осторожно, будто боясь спугнуть, Мо Жань ещё раз провел большим пальцем по влажной щеке Чу Ваньнина, смахивая последнюю слезинку. «Я здесь», — казалось, говорило это прикосновение. И этого, казалось, было достаточно.       Мо Жань замер, его взгляд непроизвольно упал на губы Чу Ваньнина — такие близкие, слегка приоткрытые от учащенного дыхания. В воздухе повисло напряженное молчание, наполненное невысказанными словами и желаниями.       Чу Ваньнин почувствовал жар на щеках и резко отвёл взгляд, но Мо Жань мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе. Ладони, прикасающиеся к его коже, горели, словно передавая тепло прямо в кровь.       Они замерли, глаза в глаза, дыхание смешалось в единый трепетный ритм.       Чу Ваньнин не хотел его отталкивать, но знал, что это было необходимо. Мо Жань не может чувствовать того же. Свои чувства нужно отрезать и забыть, переставая тешить себя надеждами. Ведь тот всегда был тактильным. В его действиях наверняка нет какого-либо подтекста. Чу Ваньнин всё себе надумал.       А Мо Жань, тем временем, не мог отвести от него взгляда, подмечая каждый миллиметр лица человека напротив, словно он никогда не замечал, насколько тот был притягательным для него. До боли сильно хотелось коснуться.       Он медленно наклонился ближе, давая время отстраниться, если это нужно. Но Чу Ваньнин не отодвинулся.       Их лбы почти соприкоснулись.       — Ваньнин... — прошептал Мо Жань, и в этом одном слове было столько нежности и вопроса, что Чу Ваньнин закрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд.       Но даже сейчас, даже через страх и сомнения, он не оттолкнул его.       Чу Ваньнин внутренне боролся — пальцы его впились в диван, оставляя вмятины на ткани. Потому что в глубине души, несмотря на все доводы разума, он хотел верить.       И вдруг — без предупреждения, без разрешения — его большой палец сам потянулся, чтобы провести по нижней губе Чу Ваньнина. Губы оказались такими мягкими, какими он и представлял.       В воздухе повисло напряженное молчание, наполненное невысказанным желанием.       Чу Ваньнин сделал слабую попытку отстраниться, но тут же замер, почувствовав, как взгляд Мо Жаня вновь оказался прикован к его губам. Ладони, держащие его лицо, казалось, излучали невероятное тепло — оно проникало под кожу, лишая воли, заставляя сердце бешено колотиться.       Мо Жань медленно смыкал расстояние между ними.       «Это неправильно», — последняя, казалось, трезвая мысль пронеслась в голове у Чу Ваньнина. Но тело предательски не слушалось.       Когда расстояние между их губами сократилось до минимума, Чу Ваньнин зажмурился, ожидая...       Стоп, ожидая..?       Чу Ваньнин открыл рот, пытаясь найти нужные слова, но в этот момент —       Мягкое, неуверенное прикосновение перекрыло все мысли. Губы Мо Жаня коснулись уголка рта Чу Ваньнина: осторожно, вопросительно, давая последний шанс оттолкнуть. Пианист замер, словно парализованный. В этот момент все доводы рассудка рассыпались в прах. Осталось только это — жгучее, всепоглощающее, долгожданное...       И совершенно невозможное.       Их губы соприкоснулись на миг — ошибочно? нарочно? — так мимолетно, что действительно можно было принять за случайность. Губы Мо Жаня оказались теплее, чем он представлял, а в груди что-то перевернулось, заставив сердце рвануться вперёд       Они отпрянули одновременно — оба с широко раскрытыми глазами, оба с предательски алыми ушами.       Мо Жань первым нарушил тишину:       — Я... — его голос сорвался на полуслове.       Но Чу Ваньнин уже поднял дрожащие пальцы к своим губам, как будто пытаясь сохранить это мимолетное тепло.       Однако спустя мгновение, даже не успев толком прийти в себя, он пулей выскочил из объятий Мо Жаня, а затем и из комнаты.