Глава 11: «Ты не сбежишь»
1 июня 2025 г., 17:09
Чу Ваньнин слёг с температурой на следующий же день. Ночной побег в не застёгнутой куртке, холодный ветер и пережитый стресс сделали своё дело — организм, и без того ослабленный, не выдержал.
Однако болезнь стала удобным убежищем. Тот мимолетный поцелуй так и остался необсужденным, неразрешенным, как незавершенное музыкальное произведение, оборванное на самом трепетном аккорде. Он повис хрупкой паутиной: не разорванной, но и не сплетённой до конца.
Чу Ваньнин вышел из комнаты. Шаги по коридору показались слишком громкими, кухня встретила его ледяным молчанием. Мать застыла у плиты спиной к дверям, а отец уткнулся в газету, но Чу Ваньнин заметил, как страница уже десять минут не перелистывается.
Зашумела вода, наполняя стакан. Слишком горячая. Слишком громкая в этой давящей тишине. Молчание родителей висело в воздухе гуще пара, клубившегося над стаканом: намеренное, показное, ранящее сильнее любого крика. Чу Ваньнин сделал глоток — кипяток обжёг язык, но пианист даже не поморщился.
Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь с тихим щелчком, будто ставил точку в этом нелепом спектакле. Дно кружки коснулось поверхности стола. Пар ещё вился над водой, рисуя в воздухе призрачные узоры. Чу Ваньнин включил компьютер, и свет монитора озарил его уставшее лицо. В отражении экрана он видел того же самого человека: те же брови, тот же разрез глаз. «Смешно, однако... — подумал он. — Ничего во мне не изменилось, а они сразу же отвернулись». Сегодня он будет сражаться только с виртуальными монстрами: они казались куда менее страшными, чем реальность за его спиной. А на стене над кроватью всё ещё висел старый постер с надписью «Семья — это самое главное», подаренный родителями на шестнадцатилетие.
Чу Ваньнин потушил свет, оставив только мерцание экрана. В темноте стало немного легче дышать.
Телефон рядом вибрировал, отдаваясь противным жужжанием. Открыв уведомление, Чу Ваньнин увидел непрочитанные сообщения от Мо Жаня.
— На самом деле, — задумчиво сказал он, кашлянув — Даже хорошо, что я заболел...
Встретиться с Мо Жанем казалось гораздо страшнее чего-либо на свете. Намного проще бороться с жаром, чем с этим новым чувством, которое обжигало изнутри куда сильнее любой температуры.
***
Незаметно наступил вечер. Квартира всё также задыхалась от невысказанного. Чу Ваньнин натянул куртку, не в силах терпеть это молчаливое осуждение, пронизывающее каждый уголок дома. Дверь захлопнулась за ним как освобождение. Вечерний воздух был влажным и неожиданно мягким — первый намёк на приближающуюся весну. Превращаясь в кашу, снег хлюпал под ботинками, оставляющими за собой чёрные следы. Чу Ваньнин шёл, не разбирая направления, просто вперёд — туда, где не было этих осуждающих взглядов. Перед ним раскинулся парк — пустынный, с голыми деревьями, но уже пахнущий талой землёй. Чу Ваньнин опустился на холодную лавочку, ощущая, как влага от тающего снега просачивается сквозь ткань брюк. Где-то капало с крыши — размеренно, как часы. Ветер шевелил голые ветви деревьев, и они скрипели, будто жалуясь на зимнюю усталость. Чу Ваньнин поднял воротник куртки, прячась от влажного ветра. Он закрыл глаза, вдыхая запах тающего снега: свежий, с горьковатым послевкусием городской грязи. Лавочка под ним была холодной и неудобной. Но возвращаться домой он не хотел. Не сейчас. Не туда, где его будто не существует. «Температура..?» — проскользнула мысль. Однако Чу Ваньнин остался сидеть, ощущая лёгкий озноб под курткой; тепло, подступающее к вискам, и тяжесть в мышцах при каждом вдохе. Он прикрыл глаза, позволяя вечеру окутать себя влажным дыханием оттепели. Но с каждой минутой становилось лишь хуже. Чу Ваньнин с трудом разлепил веки, мир перед ним плыл как в тумане. Пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом проверили баланс в телефоне. — На жаропонижающее хватит... — прошептал он, и голос звучал чужим, хриплым. Но ноги не слушались. Лавочка будто приросла к телу, а город вокруг превратился в размытое пятно. Чу Ваньнин наконец поднялся со скамейки, и мир качнулся, как палуба во время шторма. Ноги двигались сами по себе, будто кто-то другой управлял его телом. Фонари расплывались в слезящихся глазах жёлтыми пятнами. В ушах стучал собственный пульс. Аптека светилась впереди зелёным крестом — символом спасения, до которого нужно просто... дойти... Чу Ваньнин уже почти дотянулся до двери нужного здания, когда боковым зрением заметил знакомый силуэт. — Ну не сейчас, пожалуйста... — под нос ругнулся он и ускорил шаг. Наконец Чу Ваньнин зашёл в аптеку и сказал: — Жаропонижающее, пожалуйста. — К оплате пятнадцать юаней, — сказала фармацевтка, а затем принесла лекарство. Чу Ваньнин достал телефон и оплатил покупку. — Спасибо, — бросил он, хватая пакет и разворачиваясь к выходу. Он спешно покинул аптеку. Ноги становились ватными, а тело пробрало ещё большей дрожью. Неожиданно послышался знакомый удивлённый голос: — Ваньнин? Перед Чу Ваньнином стоял Мо Жань. Остаться незамеченным всё же не получилось. Но у больного пианиста не было сил разбираться с этим, поэтому он постарался обойти его. Но озадаченный Мо Жань его не пропускал. — Отойди. Чу Ваньнин двинулся вправо — Мо Жань тоже, влево — снова. — Мне не до шуток сейчас. Но гитарист не отступал: — Почему ты меня избегаешь? — Мо Жань! — повысил голос Чу Ваньнин, однако его сразу пробрало на кашель. Взгляд гитариста скользнул на пачку таблеток в руках. «Жаропонижающее?» — мысленно прочитал Мо Жань, а затем наконец заметил странность в поведении человека напротив: в его движениях была явная слабость и заторможенность. — У тебя температура? — Нет, блин, давление, — огрызнулся тот, наконец перестав кашлять. — Пропустишь теперь наконец? Но Мо Жань снова не отошёл. — Вода есть? — спросил он, но ответа не дождался, а вместо этого полез в свой рюкзак и нащупал там термос: мама Сюэ Мэна вечно заставляет его носить с собой тёплую воду. — Буду я ещё с твоего термоса пить. Тоже заболеть хочешь? — продолжал язвить Чу Ваньнин. — Идём, — сказал Мо Жань и, взяв его под руку, повёл и посадил на ближайшую скамейку. Он протянул термос и вложил в руку Чу Ваньнина. — Да не буду я из твоего термоса пить! — Да успокойся ты. Тебе сейчас не из чего выбирать. Чу Ваньнин не спешил остывать: ворчал себе под нос, пока губы, наткнувшись на металлический ободок термоса, кривились в недовольной гримасе. — Ты как ребёнок, — Мо Жань покачал головой, но взгляд выдавал облегчение. Таблетка застряла в горле, оставляя горький след. Между ними вновь повисла неловкая тишина. — Спасибо... — спустя какое-то время тихо сказал Чу Ваньнин. Он протянул термос обратно, но Мо Жань не взял: — Не надо, — помахал руками тот. — Тебе нужно сейчас пить больше горячей воды. Тающий снег хлюпал под ногами прохожих. Где-то вдалеке сигналила машина. Чу Ваньнин по-прежнему кривился — таблетка давно растворилась, а горечь всё не отпускала. — Можешь перестать избегать меня, пожалуйста? — тихо спросил Мо Жань. Вопрос повис в воздухе между ними, такой же хрупкий, как пар от их дыхания. Чу Ваньнин почувствовал, как термос в его руках внезапно стал тяжелее. Взгляд упал вниз: ботинок медленно погружался в подтаявший снег, словно земля пыталась его проглотить. Голос сорвался, застрял где-то в горле вместе с комом невысказанных слов: — Я... — и вновь замолк. Вдалеке завыла сирена скорой помощи — пронзительно, тревожно. И словно по какому-то наитию, Чу Ваньнин поднял глаза... И попал в ловушку. Взгляд Мо Жаня: настойчивый, несмотря на всю мягкость, тёплый и знакомый до боли и мурашек. Он смотрел на Чу Ваньнина так, будто видел насквозь — сквозь слои льда, сквозь все эти глупые отговорки. Лужа между ними отражала уличный фонарь — криво, дрожаще, но всё же ярко. Тишина затянулась, густая и тяжёлая, будто снег перед бураном. Чу Ваньнин ощущал каждый вздох Мо Жаня, каждый шорох одежды, каждый трепещущий удар собственного сердца. Губы его дрогнули, пытаясь сформировать хоть что-то: объяснение, оправдание, даже простое «прости». Но слова застряли в горле. Он сделал шаг назад, и хруст снега под ботинком прозвучал, как приговор. — Мне пора. Но Мо Жань был быстрее и шагнул вперёд, перекрывая путь: — Куда я тебя на грани обморока отпущу? Вопрос вонзился между ними, остротой напоминая сосульку, готовую сорваться с карниза. Чу Ваньнин прикусил губу и попытался придумать оправдание: — Мне холодно. — Вот и отлично, значит, пойдём? Его рука уверенно обхватила локоть Чу Ваньнина — крепко, чтобы не отпустить, но достаточно осторожно, будто держал не просто руку, а последнюю нить, связывающую их. Когда они сделали первый шаг, «нет» будто застряло в горле. Они шли по подтаявшему снегу, и с каждым шагом их следы — сначала параллельные, затем все ближе — сливались в одну неровную линию Чу Ваньнин украдкой скользнул взглядом по профилю Мо Жаня. Свет фонаря вырезал из темноты знакомые черты. — Я не... — начал он. — Молчи, — прервал Мо Жань, нежно сжимая его локоть. — Сохрани силы, чтобы ругаться, когда согреешься. Фонари растягивали их тени по снегу — то сливая воедино, то снова разделяя. Чу Ваньнин вдруг осознал, что не помнит, когда в последний раз позволял кому-то вести себя вот так. Без сопротивления. Без плана отступления. Просто шаг за шагом, в такт незнакомой, но такой желанной мелодии — стуком двух сердец.***
Они сидели на кухне, после встречи на улице так и не проронив ни слова. Неловкая и тяжёлая тишина заполонила комнату. Чу Ваньнин пил горячий чай и за всё это время ни разу не взглянул на Мо Жаня. Было стыдно. Он сидел, уставившись в свою чашку, как будто в коричневой глубине напитка скрывались ответы на все вопросы. — Тебе лучше? — Мгм, — кивнул Чу Ваньнин и достал градусник. — Тридцать шесть и девять. Чу Ваньнин резко откашлялся и потянулся за чашкой, но Мо Жань опередил его — их пальцы случайно соприкоснулись. Оба отдернули руки, как от огня. Чашка с грохотом опрокинулась, темный чай растекался по скатерти, образуя причудливые очертания. — Извини. Их голоса слились в неуклюжем унисоне, нарушив тягостное молчание. Взгляды встретились на долю секунды — и тут же разбежались, словно пойманные на чем-то запретном. На щеках Мо Жаня заплясали знакомые ямочки от улыбки, которую он тщетно пытался сдержать. Когда Чу Ваньнин потянулся за салфеткой, его запястье на миг оказалось в теплой ловушке пальцев Мо Жаня: — Давай я. Он произнес это так тихо, так по-домашнему знакомо, что Чу Ваньнину пришлось снова опустить взгляд. — Спасибо, — прошептал он. За окном ветер шевелил голые ветви деревьев, отбрасывая на стены танцующие тени. А на кухне двух людей, наконец переставших избегать друг друга, окутывала тишина: уже не неловкая, а мирная, как утро после долгой метели. — Прости, — неожиданно сказал Мо Жань. Глаза Чу Ваньнина медленно поднялись, изучая знакомые черты лица, на котором теперь читалась непривычная неуверенность. — Я понимаю, что переборщил, — продолжил он. За окном почти растаявшая сосулька упала с карниза с хрустальным звоном. — Теперь ты боишься меня и избегаешь. За окном ветер стих, и в неожиданной тишине их дыхание звучало громко, как океанский прибой. Чу Ваньнин медленно протянул руку через стол — через чайное пятно, через все невысказанные слова, через недели молчания — и едва-едва коснулся ладони Мо Жаня. — Я не боюсь тебя, — прошептал он. — Я испугался... себя, —его голос сорвался на полутоне, став таким же хрупким, как та сосулька за окном. И снова замолк. В комнате вдруг стало очень тихо. Даже часы на стене будто перестали тикать, затаив дыхание. Чу Ваньнин смотрел на их едва соприкасающиеся руки: его собственная казалась такой бледной на фоне смуглой кожи Мо Жаня. Где-то в груди щемяще сжалось. Он хотел сказать еще что-то, объяснить, но слова застряли комом в горле. Чу Ваньнин инстинктивно попытался отдернуть руку, но Мо Жань уже крепко и нежно сжал его пальцы, не давая отступить. Воздух между ними зарядился электричеством. Чу Ваньнин поднял глаза и увидел в глазах Мо Жаня то, от чего перехватило дыхание: не упрек, не гнев, а... понимание. Губы его дрогнули, но так и не нашли нужных слов. Вместо этого его пальцы неожиданно ответили: сначала неуверенно, потом всё крепче. — Ваньнин... Ваньнин, что ты чувствуешь ко мне? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неминуемый, как та сосулька, что только что разбилась за окном. Но Мо Жань ждал. Не отпускал его руку, не отводил взгляда, будто готов был ждать столько, сколько нужно пианисту, найти в себе смелости ответить. Чу Ваньнин подавился собственным дыханием. Горло сжалось так сильно, что слова выходили обрывистыми, искаженными: — Я чувствую... — голос сорвался, стал тише шёпота. Он вскочил так резко, что стул грохнул на пол. Но не успел сделать и шага — Мо Жань поймал его за запястье. Но не грубо, а бережно. — Пожалуйста, не сбегай... Его голос звучал: тихо; трепетно, как первый снег на ладони, и настойчиво, как стук сердца в грудной клетке. Чу Ваньнин, не смотря на него, ответил: — О чём ты? — его голос звучал неестественно ровно, как гладь озера перед бурей. — Ты хороший друг. Пальцы сами собой начали перебирать край скатерти, когда он затараторил: — Ты... молодец. В учёбе подтянулся. На выступлении не подвёл... Фраза оборвалась, когда Мо Жань неожиданно рассмеялся: мягко, тепло, словно проливая солнечный свет. — Ваньнин... — он нежно провёл большим пальцем по захваченной руке, — Ты правда думаешь, что я об учёбе сейчас поговорить хочу? Чу Ваньнина мгновенно выдали внезапно вспотевшие ладони, предательски дрогнувший уголок губ и уши, покрасневшие так, будто их ошпарили кипятком. — Не понимаю, о чём ты, — вновь состроил невозмутимое лицо тот. — Мне пора. И вновь собрался сбежать, однако его остановила сдавленный смешок рядом. — Ты чего смеёшься? — брови мгновенно нахмурились. Но смешок не прекратился, и Чу Ваньнин слегка покраснел, а глаза зло посмотрели на человека рядом. — Мо Жань!!! — крикнул он и встал, схватив кухонное полотенце и зарядив его в хихикающего парня. — Ай! — Мо Жань захихикал ещё громче, прикрывая голову руками, но не пытаясь убежать. — Перестань смеяться надо мной!!! Но смех не прекратился. — Нет, правда, я не шучу. Следующим полетит не полотенце, а сковородка. — сказал он и в доказательстве своих слов отошёл к плите. — И вообще... отстань от меня!!! Пристал со своими вопросами... Я ведь ответил!!! Мо Жань улыбнулся. — Спасибо за тёплые слова. В чём ещё я был хорош? Лицо Чу Ваньнина пылало ярче конфорки, его пальцы судорожно сжимали металлическую ручку, а глаза метали такие молнии, что могли бы зажечь все фонари в городе. — Нет... безобразие, кошмар, ужас! Ты правда сейчас получишь!!! — он задыхался от возмущения. Сковорода замерла в воздухе, готовая к обороне. Мо Жань сделал шаг вперёд, совершенно не боясь «оружия»: — Ты правда хочешь меня ударить? — его голос звучал мягко, почти шёпотом. Чу Ваньнин замер. Его рука дрогнула. И в этот момент — дзынь! Вилка соскользнула со стола и звонко ударилась об пол. Они оба вздрогнули. Сковорода опустилась. А в тишине, последовавшей за этим, вдруг стало слышно, как тяжело дышит Чу Ваньнин и как учащённо бьётся сердце Мо Жаня. А где-то за окном соседский кот громко зевнул, будто разочарованный таким финалом. — Оу, разрешите сказать предсмертные слова, сжальтесь надо мной, — состроив полное раскаяния лицо, сказал Мо Жань. Чу Ваньнин резко развернулся к тумбе, хватая сковороду, которую от испуга опустил — но в тот же миг оказался в ловушке. Он почувствовал тепло чужого тела за спиной, дыхание на шее, от которого по коже побежали мурашки и мозолистые пальцы, обхватившие его запястье — Ты стоял здесь и слушал, — голос Мо Жаня обжёг ухо. — Хотя я уже не держал руку. Странно, ты ведь так спешил, — состроив невинное лицо, сказал на ухо он. Тёплая спина стояла вплотную сзади, а рука, держащая сковородку, была перехвачена. Чу Ваньнин потерял дар речи, чувствуя, как колотится сердце. Сковорода слабо задрожала. — Мо, блять, Жань!!! — его локоть резко рванулся назад, попадая точно по цели. Мо Жань шипя отпустил руку, но не отступил — теперь он стоял вплотную, уперев ладони в тумбу по обе стороны от Чу Ваньнина. — Ты в край обнаглел!!! — ругался Чу Ваньнин, наконец обернувшись лицом. — Надо было на борьбу идти, а не пианино, — ругался он, пока человек напротив не переставал хихикать. — Мо Жань!!! — последнее предупреждение перед тем, как ладонь толкнула в грудь. — Ты ведь понимаешь, что не настолько слабее меня, чтобы не мочь оттолкнуть? Чу Ваньнин закипал от злости — Где моя сковородка? Тебе действительно пора вправить мозги. Невыносимо!!! И действительно принялся осматриваться. Но вместо того чтобы отступить, Мо Жань поймал его дрожащую ладонь и крепко прижал к своей груди. Сквозь тонкую ткань футболки Чу Ваньнин ощутил горячую кожу и бешеный ритм сердца: оно билось так часто, словно пыталось вырваться наружу. — Ваньнин, пожалуйста, послушай меня, — на вдохе сказал тот. Голос Мо Жаня потерял все следы смеха, став непривычно мягким. Чу Ваньнин слегка остыл, встретившись с взволнованным взглядом и под нос недовольно буркнул: — Нельзя... — он отвернулся, но пальцы непроизвольно сжали ткань футболки, — сначала ржать как конь, а потом внезапно становится серьёзным... — О? — глаза Мо Жаня вспыхнули. — Так тебе понравилось? — улыбнулся хитро он. — Ты..! — начал Чу Ваньнин и нащупал сковородку, беря её в руки. — Всё-всё! Мир! Перемирие! — успокаивающе продолжил тот, поднимая руки в жесте смирения и отойдя на шаг. Его улыбка смягчилась. — Просто... послушай меня... Не сбегай, и я перестану шутить. Но Чу Ваньнин не отпустил сковородку, сказав: — Потом я действительно ударю тебя разок. Но напряжение уже спадало с его плеч. Мо Жань сделал глубокий вдох. Его пальцы нервно постукивали по кухонной столешнице. — Я очень долго думал над всем этим... — голос звучал непривычно хрупко для всегда такого уверенного человека. Он замолчал, потупив взгляд. — Я... дурак — Не могу не поспорить, — буркнул Чу Ваньнин, наконец отпуская сковороду. Металл глухо звякнул о столешницу. Мо Жань поднял глаза — в них светилась грустная улыбка. Человек напротив хранил молчание. — Ваньнин, — он осторожно сделал шаг вперед, — Ты... действительно замечательный, — Мо Жань замолчал на мгновение, будто пытаясь найти подходящие слова. Его слова текли мягко, как весенний ручей: — Хочу заботиться о тебе, быть рядом. Хочу слышать твой голос, даже если ругаешь, встречаться взглядом, касаться тебя. Ваньн... Ладонь Чу Ваньнина прижалась к чужим губам, грубо, почти отчаянно. — Молчи. Голос его прозвучал как лезвие, но кончики пальцев дрожали, будто струны, готовые лопнуть от напряжения, а уши пылали предательским алым. Он отвернулся, будто этого хватит, чтобы скрыть правду: что гнев — лишь тонкая скорлупа, а под ней — что-то хрупкое, живое, пульсирующее — Ай! — резко воскликнул Чу Ваньнин. Одним движением он отдёрнул руку, разглядывая отметину на ладони. Укус. — Ты что, собака что ли? Глаза его сверкнули холодом, но в глубине — там, куда не добирался даже свет, — плескалось что-то тёплое и беспомощное. — Ваньнин, я... — У меня плохой характер, — он перебил его, будто боялся, что следующие слова станут ядом или, что хуже, лекарством. — У меня не лучше, — усмехнулся другой, и в этой усмешке было что-то дерзкое, почти вызов. — Я некрасивый, — продолжил он. Мо Жань резко округлил глаза. Как человек, которым он готов был любоваться вечность, мог говорить такое? И тогда он сказал — просто, без прикрас, но так, будто эти три слова перевешивали все остальные в мире: — А я тебя люблю. Эти слова повисли в воздухе, простые и неоспоримые. Они не требовали доказательств, не нуждались в оправданиях. Они просто были, как закон тяготения, как смена дня и ночи. Не красота, не характер, не условности — просто люблю, несмотря на избегания, на вспышки гнева, на все шипы, что они впивают друг в друга. Любовь — не награда за совершенство, а выбор, сделанный вопреки всему. И в этой простоте — не слабость, а сила, способная разрушить даже самые крепкие стены. Уши Чу Ваньнина вспыхнули ещё ярче, будто его кровь восстала против него самого. Невыносимо. — А ты... — голос Мо Жаня дрогнул, словно он шёл по тонкому льду. — Любишь меня? Тишина. Чу Ваньнин стоял, опустив голову, будто пол под ногами внезапно стал единственным, на что он мог смотреть. Его пальцы сжались в кулаки, но дрожь в них выдавала больше, чем любые слова. Он не мог ответить. Не мог поднять глаза. А Мо Жань... ждал. Не настаивал, не торопил — просто стоял перед ним, как маяк в кромешной тьме, готовый светить сколь угодно долго. И наконец получил в ответ кивок. Едва заметный, почти стыдливый, но несомненный. Мо Жань даже не успел вдохнуть, как Чу Ваньнин резко отпрянул, словно обжёгшись собственным признанием: — Мне..! Мне пора! Фраза вырвалась сдавленно, будто вытолкнутая из груди силой. И прежде чем хоть что-то можно было возразить — он уже бежал, оставляя за собой лишь лёгкий шум шагов. Мо Жань остался стоять, прижав ладонь к груди, где сердце колотилось, будто пыталось вырваться. Губы предательски дрогнули, растягиваясь в дурацкой, неконтролируемой улыбке. Широкой, нелепой, счастливой. Чу Ваньнин не убежал далеко — лишь заперся в ванной, прислонившись спиной к холодной плитке, но она не могла охладить пылающие щёки. Как нелепо... Как по-детски... Но сердце не слушалось. Оно билось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему дому. Чёртов Мо Жань... С его дурацкими словами. С его... искренностью. Чу Ваньнин провёл рукой по лицу, пытаясь стереть следы волнения, но внутри всё ещё бушевал тот же невыносимый шторм. И самое страшное — где-то в глубине, под слоем паники, чувствовалось что-то тёплое.
Примечания:
добегались
